РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

КНЯЗЬЯ И ЦАРИ.

КРАВЧЕНКО С.

 

Предисловие

Мы говорим о нелегкой судьбе России и русского народа.
Мы пытаемся найти причины русских бед и неустройств.
Мы ищем врагов, ссылаемся на природные условия, на военные напасти, на
превратности истории.
Мы остаемся в привычных рамках самооправдания.
Мы по-прежнему не хотим заглянуть внутрь себя...
А ведь есть, есть у нас темы, которые неудобно обсуждать. Есть
очевидные обобщения, которые мы опасаемся сделать. Есть документальные
факты, которые мы до сих пор комментируем извращенно, подчиняясь
традиционному мнению и твердой правительственной указке.
Нам легко грешить против истины -- мы ее почти не знаем. Поэтому,
отчеканивая в диссертациях, что "...князь Игорь был далек от чаяний простого
народа...", мы оправдываем себя тем, что сами половецких плясок вокруг
пленного Игоря не плясали. И кажется нам, что предки наши -- не люди, а
почти инопланетяне, и понять их уже нельзя. Так и не судим, и не судимы
будем, а в диссертациях с чистой совестью напишем -- что кому задано.
Оглядываясь на прошедшие века и тысячелетия, мы обнаруживаем там другие
одежды и технику, другую музыку и другой уровень коммунальных удобств. Но
людей мы там встречаем все тех же - наших, знакомых с детства руководящих
дураков и придурков, обиженных умных и честных, ограбленных работяг,
прославленных негодяев и забытых героев. Все, как сейчас. Человек меняется
очень медленно!
Так наберемся же духу объяснить Историю страны нашей простыми и
понятными причинами. Вглядимся в лица и дела героев былых времен. Попытаемся
понять их мотивы, -- они не всегда были так уж величественны: под кольчугами
и латами, под царскими мантиями и архиерейскими ризами трепетали такие же
слабые, уязвимые сердца, пульсировали такие же чувствительные части тела,
как и у нас с вами, дорогие читатели. Не будем судить их строго, -- они жили
и умирали в страшные времена. Не будем завидовать им, -- не все так блестяще
отражалось в лужах и болотах древнего быта. Но не будем и унижать себя
преклонением перед сомнительными персонами старого времени, -- правдами и
неправдами добились они величальных записей на бересте, пергаменте и бумаге.
В нашем повествовании иногда будут появляться еще два автора -- Писец и
Историк.
Первого летописца звали вроде бы Нестор, хотя многие считают, что это
образ собирательный, так сказать -- союз писателей, составленный из
грамотных и полуграмотных монахов. Задача у него была тяжкая и неприятная.
Он должен был описывать события по горячим следам, под пристальным княжеским
оком (вернее сказать -- ухом: ни писать, ни читать, ни считать князь обычно
не умел, и приходилось летописцу вслух пересказывать новые летописные
повести о том, как он, батюшка, намедни за народ потно потрудился и славно
попировал). Труды летописца пошли прахом. Не сохранилось ни одного оригинала
"первоначальной летописи", четко датированных хроник. Только в 18 веке (!)
при Петре Великом в прусской столице Кенигсберге был найден так называемый
Радзивиллов список с "Повести временных лет", заботливо сохраненный
педантичными немцами. Вообще, почти все, что удалось найти, -- это списки,
копии или цитаты и упоминания...
Еще более важную, хоть и черную работу, выполнял младший брат летописца
-- писец. На нем лежала обязанность ездить с князем, а также с кем попало и
куда пошлют, вести всю государственную документацию, горбить вместо
типографий, заменять собой все нынешние телеграфные аппараты, печатные
машинки и компьютеры. С развитием государства на сутулые плечи писца
обрушилась тяжкая бумажная лавина, и он кряхтел, но тянул. В мелких писцовых
бумажках дошла до нас не меньшая часть живой Истории, чем в подцензурных
официальных летописях. Так что, собирательный первоисточник нашиз
пролетарской солидарности будет у нас называться в честь скромного труженика
гусиного пера. Короче -- Писец.
Второй наш соавтор -- это великий русский историк Сергей Михайлович
Соловьев, оставивший нам многотомный академический труд, в котором чего
только нет. Тут и библиография, и дипломатическая переписка, и забавные
случаи из придворного и народного быта. Историку нашему работать было легче.
Ездить по полю брани ему не приходилось -- он только читал и читал труды
Писца. И зашел он издали, от основания Руси, и честно писал обо всем подряд,
не забывая, правда, что живет в Империи, служит Императору и многолюдной
Императорской фамилии, что Москва -- праведный центр вселенной, и нет греха
большего, чем в этой праведности и вселенском достоинстве усомниться.
Рюриковичи у власти уже не стояли, поэтому подробности их быта освещать было
легко, -- лишь бы не обижать каких-нибудь сильных потомков, не разоблачать
церковных легенд и, самое главное, -- случайно не опорочить в передаче
древних событий великую идею строительства Империи. Но чем ближе дело
подходило к Романовым, тем скучнее и теснее становилось нашему Историку.
Поэтому с какого-то момента придется нам его дополнить другими писателями, и
он у нас тоже станет коллективным автором и собирательным персонажем.

ЧАСТЬ 1. Утрата (862 - 1035)

Предки наши


Россия как государство при возникновении была осенена двумя
непоправимыми утратами -- потерей национального руководства и гибелью
коренной религии. Эти утраты и сопутствовавшие им сомнительные приобретения
нанесли невосполнимый ущерб народному духу, не позволили в дальнейшем
сформироваться национальному стержню, привели к череде тяжких военных,
политических и нравственных катастроф. Итог известен: вялая, столетиями
оскорбляемая и угнетаемая нация, вгоняемая чуждыми правителями и учителями
то в экстаз самоуничтожения, то во внешнюю агрессивность, то в наивное
построение идиотских конструкций -- на страх всему человечеству, на осмеяние
перед всем миром. Но люди на Руси частенько появлялись неплохие, умные,
смелые, благородные, а то и святые. Но отдельные люди -- это еще не народ.
Что же это были за люди наши ранние предки на этой земле? Что это была
за Земля?
Земля наша в основном пуста была. В Европе, Африке и Азии зарождались и
гибли цивилизации, бушевали толпы, лилась кровь, бурлила мысль, строились
города, возводились гигантские статуи, маяки, пирамиды, работали библиотеки,
писатели и поэты в белых одеждах диктовали секретарям оды и поэмы, возносили
хвалу Небу, славу и проклятия -- императорам. Пифагор, Евклид, Архимед,
Аристотель -- да разве всех перечислишь? -- заложили основы наук. Александр
Великий, Ганнибал и Цезарь успели завоевать весь мир и растерять
завоеванное. Вавилон, Афины, Рим и Карфаген испробовали на себе и предложили
на выбор все формы государственного устройства. Клеопатра и Антоний, Сафо,
Дафнис и Хлоя, Орфей и Эвридика, Одиссей и Пенелопа объяснили людям, что
такое любовь...
Прошло пять тысячелетий -- пятьдесят веков цивилизации! Вот уже и устал
мир. Вот уже прокатились по империям и республикам волны варварских
нашествий. Это молодые, глупые и злые народы пришли отнять и поделить плоды
чужого труда. Уже и эти дикари уселись в своих германиях и приобрели вполне
европейский вид.
Уже и боги устали. Уже не о чем было говорить им с людьми, - все было
сказано. Уже придумали люди бога из своих. Уже и убили его.
А у нас все еще ничего не было...
Садись на коня, поезжай от устья Дона на север. Вроде бы где-то там
должна быть Москва? Ан, нет. Нету там никакой Москвы. И не доедешь ты
никуда. Дорог нет. Тропинок нет, зверье, болота. И Дикое Поле не переедешь
-- полно лихого народу, каких-то проезжих и кочевых всадников, которые
съедят и твоего коня и тебя, сварят вас с Савраской в походном котле, а то и
сырыми сжуют.
Нет России, нет русских. Почти никаких нет. Степь. Лес. Волки. Медведи.
Кабаны. Кочевники.
Впрочем, если тихо отыскать полянку на окраине леса, присмотреться
повнимательней, то и здесь можно обнаружить какую-то жизнь. Только подойти
надо очень тихо, спрятаться за толстый ствол и не хрустнуть веткой, не
топотать и не сморкаться - распугаешь всех людей. Они и так здесь прячутся
не от хорошей жизни.
Появились-таки люди в нашем краю! Слава Богу! Хоть и не учены, на лирах
играть не горазды, а нам -- милы! Это же славяне, деды наши (не умеют они
еще до столька и досчитать, в каком колене). Что же и откуда занесло их в
эти леса? Чего ж они не разъезжают гордо в богатырских кольчугах по
просторам своей необъятной Родины? Чего ж не оглашают посвистом молодецким
поля и реки? А не на ком им разъезжать. А нету у них в достатке железа на
кольчуги и копья. А помалкивают они, чтобы не навлечь на себя злых, наглых,
сильных и совсем уж тупых ребят. На конях, в кольчугах, с посвистом.
А пришли сюда славяне невесть откуда.
Почему вообще народы двигают с места? Одно из двух. Или на старом месте
совсем плохо, голодно, опасно, дико. Или поверят какому-нибудь рассказчику,
что вон за теми горами, мужики, есть страна Ковыляндия, и там работать,
мужики, не надо -- все само растет прямо в ковылях, а злой человек туда не
доковыливает -- не знает пока дорог. И можете вы там жить -- не тужить и
строить помаленьку хоть коммуну, хоть светлое царство, а хоть -- и Империю.
Вот и переходят-перебродят мужики на новое место. Но и тут все то же. Еды
мало, работы много, гостей -- поесть, попить и с собой увезти -- хоть каждый
день. Но ковыля, и правда, полно. И еще хорошо, что лес рядом, можно
перепрятаться от гостей.
Пока другие славяне влезли в самый центр Европы, воевали там, учились и
строили города, наши охотились, собирали мед, варить и сытить его научились,
торговали воском и мехами, выезжая ненадолго к городским соседям. И вовремя
прятались обратно на опушку, перебегали, пригнувшись, опасные ковыли.
У такого народа волей-неволей воспитываются оригинальные черты
национального характера.
1. Чувство простора: вон, сколько леса и ковыльной степи.
2. Чувство смирения: вы к нам в гости - полюбить-пограбить, а мы к вам
нет, мы дальше в лес.
3. Чувство осознанной нелюбознательности: что нам в ваших городах да
науках? -- мы в белку и своим умом попадем.
4. Любовь к созерцательности и пассивному рассуждению: когда почти
нечего терять, а лезть в драку неохота, то суждения рождаются незамутненные,
абстрактно честные и точные, но и почти бесполезные. Язык формируется
сложный, красивый, многозначительный и неторопливый.
5. Любовь к труду: грабить не умеем, кто же нас прокормит, кроме нас
самих? Хорошее это чувство -- живи себе, работай. От трудолюбия происходит и
миролюбие. Да разве ж дадут пожить?
6. И вот еще одно, досадное, Чувство зародилось у нас и окрепло. Это
проклятое Шестое Чувство так и поведет нас сквозь века. Чувство Зависти.
Великой и бессильной зависти к соседям. Великой, потому что очень велика
была разница в жизненных удобствах между ненавистным уже тогда городом
Парижем и нашей коммунальной полянкой. А бессильной потому, что как-то не
хотелось и боязно было, добираясь до Парижа, выходить в лаптях во чисто поле
и молодецким посвистом да медвежьей рогатиной побивать жуткую скифскую
конницу да генуэзскую панцирную пехоту.
Чувство наше разрослось, источило нас, вошло в наши законы и правила
хорошего тона.
Чувство чувством, но жить как-то надо было. И заметили мы, что у всех
благополучных народов особой статью и умом отличаются их начальники --
статно сидят на белых конях, рубят, не задумываясь, головы ближним и
дальним. Следовало и нам таких начальников назначить. Следовало, но никак не
назначалось. Чувство не давало. Это что ж, соседа неумытого -- в князи?
Не-ет! Тяжко даже вообразить.
И надумали мы такое, чего никто нормальный даже в те глупые годы
придумать не мог. Мы стали звать начальников с улицы. Приходи хоть первый
встречный и правь!..
Другие народы строго следили за достижениями своих соотечественников.
Четко устанавливали для них правила движения по служебной лестнице: из
базарных крикунов -- в трибуны, из кухонных склочников -- в судьи, из
анекдотчиков -- в сенаторы и квесторы. А там уж, если от человека выгода
видна была, то и в диктаторы, в сатрапы, в консулы, в короли, в императоры.
Сделал карьеру на пользу народа -- руби теперь нам головы, батька, секи нас,
только не оставляй.

Такой пример служебного движения захватывал юные умы и чувства. И
развивались эти умы, -- уверяет Историк, -- и совершенствовались чувства.
Всем становилось хорошо.
А мы показали нашим юным, что рыпаться не надо. Что все равно, править
ты, пацан, не будешь. А пороть тебя будет чужой и непонятный дядька. И прав
у нас всегда будет чужой, заграничный, умный каким-то не нашим умом. Какое
нравственное ускорение мы могли получить, вот так начиная свои скромные
лесные карьеры?
Итак, с начальством прояснилось -- давай сюда, кто хочет. А кто же
захочет -- в глушь, в лес, в грязь, в отрыв от александрийских библиотек и
римских бань, от помпейских лупанариев, где все проститутки -- с высшим
образованием и чешут гекзаметром на пяти языках? На первый взгляд -- никто.
И никто бы и не пошел к нам в начальники. Но было одно дело, которое
всех к нам привлекало, да поднять его в одиночку никто не мог. Дело это
называлось -- Большая Дорога. Через наши земли, так бессмысленно нами
занимаемые, проходили три Большие Дороги -- Днепр, Дон и Волга. Две
последние -- это на будущее, а первая всем уже тогда очень нужна была. Не в
том смысле, чтобы по ней удобно было ездить из слегка цивилизованных
скандинавских стран в безмерно цивилизованное Средиземноморье, а затем,
чтобы за проезжающими внимательно наблюдать. Брать с них налоги, пошлины
(раз уж они решились и по этой Дороге пошли). Сильно эта Дорога была выгодна
в хозяйстве, а никто ее по-настоящему не контролировал. Мелкие банды
набегали, выслеживали и начисто грабили купцов, ели их сырыми. У спасшихся
пропадала охота ездить с товарами и за товаром. Умные бандиты понимали, что
брать надо не все, а только часть, чтобы охота оставалась и на следующий
заезд. Для постоянного высокодоходного надзора за этой золотой жилой прямо
здесь надо было и жить. Да еще нужно было бы заручиться содействием здешних
славян, чтобы работать спокойно, без оглядки на ковыли.
Гости, которые объедали славян (с севера это были "варяги": скандинавы,
прибалты, с востока -- хазары), присматривались к Днепру, но без плотной
оккупации его берегов наладить дохода не могли.
Славяне, выгнав как-то варяжских гостей за порог, решили-таки
укрепиться -- выбрать начальника. И вот здесь проснулось Чувство и не
позволило им свободно, равно и тайно проголосовать за своих. В отчаянном
помрачении и досаде кинулись славяне за отъехавшими гостями, извинились и
позвали их назад. Не в гости. Насовсем.
-- Ладно-ладно, -- быстро согласились варяги, -- только наша столица
будет не в лесу, а в узловой стратегической точке -- на Ладоге, в самом
тугом узле Большой Дороги (здесь неподалеку приходилось корабли посуху
перетаскивать из Днепра в северные реки и обратно; здесь удобнее всего было
уговаривать купцов).


Рюрик, Аскольд и Дир


Было это в 862 году. Тогда, ровно за тысячу лет до
отмены крепостного права, славяне попали в первое свое, добровольное,
рабство. Теперь за них думали на чужом языке. Теперь ими владели. И никто у
них не спрашивал, нравится им это владение или нет. Владетелей звали Рюрик,
Синеус и Трувор. Эти три брата бандитствовали в Прибалтике, но удержаться
против тамошних не смогли. Новое владение казалось перспективным. Поэтому и
братьев через два года осталось меньше -- один Рюрик. Синеус и Трувор вроде
бы сами умерли от неизвестной славянской болезни. Но мы-то знаем, что это за
болезнь. Это наше родное Чувство! Делить на единицу Рюрику стало не в пример
сподручнее, чем на три...
Что же у нас получилось с варягами?
Они пришли к нам с небольшой дружиной, оккупировали нас поначалу мягко.
Не стали навязывать нам свой язык. Не стали проводить классовых и
национальных чисток. Дань брали ту же -- гостевую. Да и боги у нас с ними
были похожие. На каждый случай -- свои.
И править они стали приятно и жестко - не пикнешь. Сунулся какой-то
Вадим бунтовать в Новгороде, построенном для контроля истоков Днепра, убили
его, честно вырубили пол-Новгорода, перенесли туда столицу.
Русские (а именно племя Рюрика называлось русью) принялись за освоение
Большой Дороги. Простого контроля Днепра в одной точке было недостаточно.
Стало известно, что на юге есть еще одно место, удобное для мягкого грабежа.
Вроде бы там Днепр растекается по каменистым порогам. Крупная лодка не
проходит, ломает дно. Вытаскивают купцы лодки на тот берег, где засады не
видать, и перетаскивают на чистую воду. Хорошо бы в том месте сесть на обоих
берегах, понаставить лавок и ларьков, чтобы купцы сами к ним заворачивали.
В 866 году (через четыре года после назначения Рюрика, -- как
стремительно понеслись события на Руси!) двое его подручных, Аскольд и Дир,
собрали шайку из родни и отпросились вниз по Днепру -- в "греки". Знал ли
Рюрик о Порогах или это была разведка, но Аскольд и Дир нашли в низовьях
великой реки полузаброшенное поселение, контролируемое хазарами. Городок
стоял удобно и назывался в честь одного из покойных основателей -- Киев. Был
Киев воровским притоном. Здесь околачивались искатели приключений, отсюда во
все края расходились шайки. Сюда тащили награбленное добро.
-- Всегда на краю Руси находилось такое лихое место -- вздыхал Писец,
-- то Киев, то Тмутаракань, то Берлад...
Аскольд и Дир шуганули хазар. Быстро договорились с местными бандитами.
Недовольных вырезали. Быстро наладили дело. Сюда к ним уже и люди побежали.
На волю. От Рюрика, от хазар, от славянских лесных костров. Куда столько
народу девать? Как куда? -- куда всегда -- в землю обетованную, на Царьград!
В 200 лодках поплыли к Царьграду (Он же Константинополь, он же потом и
Стамбул). Там по непогоде их благополучно перебили. Аскольд и Дир
благополучно же вернулись в Киев, решив проблему перенаселения.
-- А случилось это, -- запел нам под баян Писец, -- чудесным появлением
у стен Царьграда Богородицы!
-- Да, да! -- подтвердил Историк.
-- А вы ее сами видели, или как?! -- строго спросил я, и они
стушевались...
И стали Аскольд да Дир в Киеве жить-поживать, про Рюрика не вспоминать.
Но так не договаривались. Звали на Русь -- на всю Русь! -- семейство Рюрика.
Никаких Аскольдов и Диров не предусматривалось.
От досады ли, от болезни славянской или еще почему, но скончался наш
первый батька Рюрик в 869 году от рождества Христова. Ни про какого Христа
не знаючи. Остался у Рюрика один, маленький совсем сын -- Игорь.

Вещий Олег

Править стал Олег, боковой родственник Рюрика.
Это был тот самый, пушкинский Вещий Олег. Он
был крупный полководец. С мелкой дружиной сразу двинул на юг. Все
племена, жившие без начальства, присоединил к себе. По пути настроил
городов. И даже один из них областного значения -- Смоленск. Везде посадил
своих воевод с малыми оккупационными гарнизончиками. Олег создал Киевскую
Русь -- огнем и мечом присоединил те славянские племена, которые пока еще
себе начальников не желали...
-- Ну, почему же -- огнем и мечом? -- заупрямился Историк.
-- А вы у Писца спросите, записал бы он, что народ радостно выползал из
ковылей и славил батьку народными песнями, девок ему предлагал, хлеб-соль?
Записал бы?
-- Первым делом бы записал! -- гордо признался Писец, и Историк
отстал...

Добрался Олег и до Киева. Лодки с основной дружиной спрятал в засаде.
Спецназ на нескольких лодках прикрыл брезентом, подогнал к пристани. Послали
за Аскольдом и Диром: вот, мол, приплыли ваши земляки, гостинцы, приветы
привезли с милого севера в сторону южную. Два лопуха, забыв за собой измену,
наперегонки и без охраны потрусили к реке за гостинцами. Стянули брезент. И
вот уже "родня" их окружила. Стали разбираться. Олег напирал на родовое
право.
-- Вы, ребята, -- говорил он, -- не княжеского роду, с вами договора на
владение Русью не было. Я -- другое дело. Да вот у нас на ручках и Игорек,
Рюриков сын, он тоже имеет право Русь иметь. А вам, ребята, изо всей Руси
остается только, сами знаете, сколько на сколько и сколько в глубину. Чем
отнекивались Аскольд и Дир, неизвестно.
-- Ты чего не записал? -- спросили мы у Писца.
-- А чего тут записывать? -- обычный базар, -- резонно ответил он, --
слова говорились грубые, все мать, да мать, -- только и удалось записать,
что присвоил Олег Киеву почетное звание "Мать городов русских"...
Короче, порубали Аскольда и Дира прямо здесь, на глазах у Игорька. Урок
этот, как нам потом расскажет Писец, пошел младенцу впрок. А похоронили
Аскольда и Дира на бугре, и могила их известна киевлянам по сей день, но
называется почему-то только Аскольдовой. Будете в Киеве, заходите.
Почти 40 лет провозился Олег со славянами, все их присоединяя да миря.
Организовал правильное финансирование своей варяжской дружины, установил
четкий контроль Дороги, завел неусыпный догляд в сторону ковылей. В 907 году
решил подумать и о душе -- двинуть на Царьград. Вызвал Писца, объяснил ему
историческую важность задачи, игнорировал его христианские мольбы не трогать
оплот православия, строго указал, что он и своих-то, языческих волхвов про
смерть от коня не слушает. Ушел Писец в поход собираться -- перья острить и
чернила квасить, к иронической фразе "Как прежде сбирается Вещий Олег..."
рифму подбирать. От отеческого напутствия и угрозы цензурой Писец стал
писать о походе Олега величественно и условно.
У Аскольда и Дира было 200 лодок? -- пишем: у Олега -- 2 000. Сажаем в
них... ну, скажем, по 40 человек (тогда и белок и девок любили считать
"сороками"). Итого получается 80 тысяч! Увидев такой флот, греки испугались,
заперлись в Царьграде, вход в бухту, проникающую в город, перегородили
толстой цепью.
-- Золотой! -- потупившись, вставил Писец.
Стали варяги да славяне по обыкновению все деревушки вокруг
Константинополя грабить и жечь. Потом Олег придумал красивую шутку: поставил
лодки на колеса и под парусами двинул на Царьград!..
Представим себе технику этого дела. Возможно, Олег заранее все
подготовил -- оси, колеса, крепления, рули для колес. Но это маловероятно.
Он заранее не знал ни местности, ни погоды. А была бы грязь? -- тут бы он на
своих парусных телегах и приплыл. Скорее, придумал Олег эту танковую
операцию на месте. Колеса и оси поснимали с телег в ограбленных пригородах,
прикинули ветер -- с ветром повезло. Рулей не было, толкали лодки,
подправляли вручную, тормозили лаптем. Картина получилась величественная.
Греки сразу капитулировали. Выслали князю хлеб-соль, вино. Отравленные,
конечно. Опытный Олег вино вылил в бухту, хлеб-соль выбросил на дорогу.
-- Так, -- прижал я Писца, -- где в этот раз была ваша Богоматерь? Не
могла ветра наслать в бейдевинд? Даже отравить дикаря по-человечески не
захотела!
-- Милосердна еси... -- залепетал Писец. Заврался, в общем.
Как бы то ни было, прибили для страха Олеговы дружинники свои старые
щиты на ворота Царьграда, новых, золоченых набрали у местных оружейников и
ювелиров. Обложили Византию налогами, данями, придирками всякими: нам тут и
ездить, и есть, и пить, а паруса нам на обратную дорожку шейте шелковые! Еле
выпроводили Олега восвояси. По рассказу нашего Писца, все лодки сидели по
ватерлинию от золотишка и трофейной мануфактуры.
-- Поэтому, -- подсказал я, -- славянское войско обратно всю дорогу
ковыляло пешком. Возразить против логики наш Нестор не решился, хотя сам при
князе, конечно, плыл под шелковым парусом...
Олегу удавалось кое-как контролировать Царьград 5 лет. За это время в
переписке с хитрыми греками он добился заключения целой международной хартии
из 12 пунктов, -- почти все в свою пользу. Греки кряхтели, но не упустили
случая подползти к Олегу змеей: дескать, давай, князь, мы тебе еще и
церковные дары посылать будем. И со служителями, чтобы объясняли, как этими
дарами пользоваться...
-- Дары? Дары давайте, -- вяло согласился престарелый Олег.
-- А ты куда смотрел, ты же ученый?! -- полез я на Писца, -- почему
князя от греков не предостерег?
-- Не расстраивайтесь, тезка, -- вмешался Историк, -- он хоть и
грамотный, но сам грек! -- Пришлось мне рассерженно замолчать.
Осенью 912 года, в грустную поэтическую погоду пошел Олег проведать
своего покойного коня, кости которого валялись в поле. Ну, и дальше все
вышло по Пушкину...
43 года прокняжил Олег, протомил Игоря Рюриковича...
Здесь Историк стал покашливать, елозить в кресле и как-то подозрительно
поглядывать на Писца.
-- Понимаете, -- начал он, -- тут в летописи содержится неувязка,
которую отечественная история никак развязать не может. Записано, что Олег
стал править сразу после Рюрика, то есть с 869 года, и правил 33(?!) года,
Игоря женил на Ольге в 903 году. Убийство Аскольда и Дира Игорь наблюдал с
рук -- еще ходить не умел. Получается, что либо Олег правил с 879, а не с
869 года, либо правил 43, а не 33 года. Вот и Вы пишете -- 43! Вы как
изволили считать?
-- Я изволил считать на калькуляторе CITIZEN-411. От 912 отнял 869. А
Вы как изволили?
-- А я не считал, я у него прочел, -- кивнул Историк на притихшего под
иконостасом Писца.
-- А, ну с ним мы сейчас разберемся! -- страшно обернулся я.
-- Молви, брат Гусиное Перо, какой матери промыслом на этот раз ты нам
исказил факты по делу?

-- Не матери, не матери, -- стал отпираться и заискивать Писец.
-- Когда скончался от змия поганого батюшка Олег, был великий стон в
Земле русской, на небесах ходили сполохи...
-- Ты покороче давай, не задерживай следствие, писатель...
-- Ну, в общем, по Олегу все цифры правильные. А как стали мы в 903
году матушку нашу святую честную деву Ольгу за Игоря сватать, то
засумлевалась она, не стар ли Игорь. А было ему 36 годков. И тогда
переписали мы еще раз сватью грамоту во Псков. "Пиши: ... а молодцу-то
нашему -- 26-я весна!" -- велел мне князь великий, светлый, сияющий аки
диамант небесный и....
-- Понятно, -- успокоились мы с Историком, -- втерли очки девке!

Игорь

Игорь воспитывался Олегом неправильно. Жес-
токостям всяким его обучили, а доблести и чести
преподать не собрались. Во время похода на Царьград Олег Игоря оставил
на хозяйстве с молодой женой Ольгой (четыре года как женаты).
-- Оля эта, -- раньше времени стал нашептывать Писец, -- была не
подарок!..
Но вот досталась Игорю Русь.
-- Давайте объяснимся наперед, -- предложил Историк, -- Игорь мог бы
ничего и не получить, если бы от Олега, Рюрика и даже Синеуса или Трувора
остался хоть кто-нибудь старше Игоря.
Тогда, поначалу, Русь наследовал старший в роду, а не старший сын
правящего князя. Поэтому и Олег заступил на княжество. И это правильно, - не
пришлось дружине возиться с ползунками. Этот старый закон наследования
происходил, видимо, от того, что бродячая жизнь варяжских шаек не очень-то
располагала к законному размножению. Кто был чей сын, вспоминалось с трудом.
Зато и правили всем родом. Каждому Рюриковичу старались хоть на время, хоть
захудалый какой городок, а дать. С последующим возвратом в общий котел для
новой дележки...
Засел Игорь в Киеве на 33 года. Правил дурно, с Писцом не ладил,
значения ему не придавал, хоть и был за невесту должен. Поэтому и записали
про Игоря в летописях только пять раз за треть века, да и то с незаметной
тогда издевкой. Славяне стали от Игоря ховаться в ковыли, от налогов
отлынивать. С подвигами тоже как-то не заладилось. Двинул было Игорь по
проторенному пути на Царьград, да греки перехватили его малую шайку по
доносу болгарских побратимов и попалили лодки прямо в море греческим же
огнем -- ракетами "корабль-корабль". Под конец бесславной карьеры Игорь
набрал смешанное огромное войско из печенегов, славян, варягов,
дополнительно приглашенных на грабеж, и "покрыл все море кораблями". Греки
сосчитали все это и выслали Игорю встречное предложение: дань по-старому,
Олеговы договора -- в силе, миру -- мир, дружба навек. Жадный, трусливый,
неприятный Писцу, Игорь суетливо, не по-рыцарски согласился. Деньги взял
тайно от дружины. Наемников отпустил грабить Болгарию, позволил им
поживиться хоть за счет неверных другарей.
Пока он так бесславно гулял, наши в ковылях совсем разболтались, уже и
забыли, как дань платить. Пришлось Игорю с дружиной лично заниматься грязным
делом. Пошел он к древлянам сразу после войны, в 946 году. Собрал дань. И
тут дружинники, не солоно похлебавшие черноморской водички, напомнили князю,
что с дружиной принято делиться чуть ли не поровну! Ох, как не хотелось
Игорю делиться, а пришлось -- лес кругом! Тут Чувство и вскипело. Пошел
Игорь назад к древлянам нашим почти в одиночку, с несколькими совсем уж
приближенными шестерками по новой дань собирать. Наши древляне были люди,
конечно, забитые. Но все-таки до нас им было еще 1 000 лет унижаться, и они
Игоря убили. Не со зла, а по справедливости.
-- Здесь, братие, -- темна записана весть, -- молвил Писец...
-- Ну что опять такое? -- насторожились мы с Историком.
-- Уж вы сочли, что Игорь явился на свет Божий лета ...э ...867-го, --
с трудом перевел наш архивариус привычное исчисление от сотворения мира на
дату от Рождества.
-- Считайте, сударь, -- косясь на калькулятор, понял Историк.
-- 946 -- 867 = 79!
-- Верно, верно! Стар был батюшка. На коня всходил по отрокам -- по
спинам, плечам, головам. Потому и доли требовать посмели. Потому и почил от
малой древлянской грубости.
-- Потому и Ольга при таком муже бешеная была, -- заключил я.


Святая Ольга

И вот осталась, значит, Ольга вдовой, что-то около 58 лет от роду.
По идее, ей никакой власти не светило. Но был у
нее от Игоря сын Святослав, а других никаких Рюриковичей от походов да
пиров не сохранилось. По закону, Святослав должен был подрасти и вырезать
побольше древлян. Закон кровной мести успешно действовал тогда не только
среди справедливых горских народов. Но у Ольги и своего Чувства было
предостаточно: подсунули ненового мужика, скотину, жадину, сквалыгу и труса,
и теперь -- вдоветь? Ольга решила действовать сама, то есть мстить. А тут и
древляне напросились. Они посовещались и приняли наглое решение. Предложили
Ольге в мужья своего лесного князя Мала, чтобы Святослава потом по-тихому от
власти оттереть. Приодели 20 своих видных ответственных товарищей и в лодке
послали в Киев. Те приплыли и послали сказать о себе Ольге. Не икалось же им
у Аскольдовой пристани!
Ольга сообразила мгновенно: а оставайтесь-ка, братья-славяне, в своем
корабле, а завтра с утра мои дружинники вас с честью внесут прямо на мой
двор. Круто! Почетно! Олег на Царьград катился в лодках под горку и по
ветру, а мы пойдем по рукам и на гору! Будет о чем рассказать в ковылях!
Утром пришли красивые, приодетые, безоружные ребята. У всех хлебосольные
улыбки, чистые руки, холодные головы, маузеров не видать. Взяли лодку с 20
пассажирами (значит, было носильщиков человек 50--60!), понесли потихоньку,
с перекурами и осмотром киевских достопримечательностей:
-- Ну, Аскольдову могилу, гости дорогие, вы уже видели!. Это главная
наша улица -- Боричев Взвоз (ныне Алексеевский спуск -- С.К.). С этой вот
площадки открывается прекрасный вид на Подол...
Принесли гостей на княжий двор. А тут все в цветах, столы с заморской
посудой, еда -- названий не знаем! Коврами невиданными устлана вся земля!
Бережно опустили лодку с послами на ковры! И тут, -- ах! Все посольство
вместе с лодкой проваливается в прорву! Оказывается, коварная и злопамятная
Ольга, пока гостям морочили головы музейными редкостями, велела вырыть во
дворе волчью яму и прикрыть ее коврами. Могла она их, конечно, и просто
порешить на пристани, но ей, уже вкусившей византийской тонкости, хотелось
красиво поиздеваться. При этом она не забывала внимательно следить, чтобы
наш ненадежный друг Писец все записывал правильно и красочно. И он,
испуганный кровожадностью своей хозяйки, строчил -- не успевали гусей
ощипывать! Он помнил свой грех! -- а ну, как Ольга узнает, что он так и не
сумел, в конце концов, скрыть из ее возраста десятку?!..
Тем временем, казнь византийская продолжалась. "Довольны ли вы честью,
сваты дорогие?" -- ласково аукнула Ольга в яму. "Ох, хуже нам Игоревой
смерти!" -- честно отвечали те, кто еще мог говорить. Ольга удовлетворилась
ответом и милосердно велела засыпать сватов живьем.
Ольге развлечение понравилось. Вот затейница! Было в ней много новых
оттенков Чувства, которые она по-матерински прививала славянам. Послала она
послов к древлянам: ну все, мужики, квиты! Шлите теперь настоящих сватов. Но
только самых высших ваших начальников! Древляне насторожились было, но
выпили медку и поверили. А и как тут было не поверить будущей святой?
Послали сватами весь цвет древлянской знати. Хоть и славянских, но как бы
князей. Истопила им Ольга баньку по-белому. Сваты не обиделись на намек, а
приняли даже за честь. С тех пор на Руси попариться в гостях в бане
считается уместно и шикарно!..
Вы уже догадались? Правильно! Банька загорелась от неосторожного
обращения диких древлян со сложным банным оборудованием! А кто двери подпер
кольями да валунами -- чистыми руками и с холодной головой -- про тех наш
Писец дрожащий записать побоялся. Все свалили потом на святую нашу бабу Олю.
Но Бог, которому так крепко еще послужит Ольга, уже тогда любил троицу.
Поэтому, пока пожарные тушили баню и прятали в карманы оплавленные
древлянские побрякушки, Ольга уже диктовала нашему пернатому брату: согласна
брак тчк еду свадьбу зпт а в том месте, где мужа моего старенького порешили,
соберите меды и закуску -- буду перед свадьбой тризну (языческие поминки)
справлять, чтобы с этим делом покончить.
Обрадовались наши предки (вот наивная славянская душа!), -- навезли еды
и питья, суетятся, в дудки играют. Посетила Ольга могилу мужа, велела
насыпать курган, -- сразу и насыпали, торопливо рыли землю руками, носили в
шапках и подолах. Стали есть, пить, постепенно переходя к теме свадьбы.
-- Что мы все о грустном? -- намекали местные, вот же мы к вам уж и
вторых сватов засылали, а, кстати, где они, князья наши?
-- А следом едут с командой гостей со стороны невесты и неподъемным
приданым, -- честно отвечала Ольга. Приданое! Это было по-нашему! Ура! --
закричали древляне, а некоторые, самые пьяные, даже замычали "горько!" и
полезли к княгине целоваться.
-- Так выпьем же за древлян -- драгоценное звено в цепи российских
народов! -- казенно, но и с намеком, непонятным во хмелю, провозгласила
Ольга. Отходя в сторонку, она улыбнулась своим отрокам: "И вы пейте!" То ли
это был условный сигнал, то ли варяги спутали "пейте" и "бейте", но вырубили
они всю родню жениха, всю его пьяную свадьбу.
Вернулась Ольга в Киев и, собравши войско, честно объявила древлянам
войну. Так на Русь впервые вползла змея геноцида. Весь народ древлянский у
кровавой Ольги виноват был в падении с коня ее старого маразматика Игоря.
Целое племя славянское, с женщинами, стариками и детьми, должно было умереть
по бабьей злобности. И не месть это уже была. Как споет нам дальше наш
Писец, только со смертью Игоря и открылись Ольге шикарные заграничные
возможности. Это просто здорово, что Игорь был таким старым, а то пришлось
бы Ольге всю жизнь в тереме куковать -- по заграницам не шастать. Так что,
пила Ольга славянскую кровушку просто из гастрономического удовольствия.
Поход на древлян был стандартным и официальным. Впереди законный князь
Святослав на смирном коне. Выехали в поле, кинул Святослав игрушечное копье
в сторону древлянских позиций, поцарапал коню ухо, упало копье в ноги
Савраске, ободрало копыто.
-- "Детеск вельми! -- объяснил Писец. -- Четырех лет".
-- Так от кого он у Ольги, если Игорь умер в прошлом году 79 лет, а он
у тебя все еще "детеск"?
Смолчал Писец, но по глазам было видно, что знает...
Тут воевода Свенельд закричал: "Потянем, дружина! Князь уж начал!"
Потянули. Но по-честному у них получалось хуже, чем по-умному. Осадили
древлянскую столицу Коростень. Застряли на все лето. Тогда Ольга написала
осажденным, что мне вас, братья-славяне, жалко; кушать у вас поди уж нечего.
Так отворитеся-отопритеся. Бить не буду. А возьму малую дань. Не белкой, не
куницей, а по три воробья да по три голубя с хаты.
-- Всего и делов! -- обрадовались недобитые. Переловили птицу, вынесли
Ольге: вот тебе, матушка, все, что у нас осталось, бери!
Взяла Ольга птичек, привязала к их лапкам мешочки с импортным греческим
огнем и отпустила несчастных пернатых по домам. Дома эти, как мы понимаем,
сразу и загорелись. Люди кинулись из проклятого города. Отроки Ольгины
проявили отвагу на пожаре -- порубали погорельцев. На уцелевших наложила
милосердная Ольга тройную дань -- два раза на благоустройство города Киева,
один раз -- себе в карман. Так погиб город Коростень. Но потом возродился из
пепла и сейчас радует гостей на середине популярного маршрута
Киев--Чернобыль. Приезжайте, не пожалеете!
Историк очень хвалит Ольгу, называет ее мудрейшей из людей,
"нарядницей", заботящейся о строе земском. И правда, все земли славянские
Ольга объехала, там установила дань, там -- оброк, там -- урок что к ее
следующему наезду приготовить. Ольга первой стала рассаживать по городкам не
только воевод и сборщиков налогов, но и многочисленное гражданское
чиновничество -- тиунов (приказчиков), обслугу своих охотничьих домиков,
поваров и егерей, охрану заказников, банщиков, постельничих и прочая и
прочая.... Так что святая наша Ольга еще и тем свята Российской Империи, что
основала неистребимый корпус земских чиновников -- хранителей земли русской
от русского народа.
Но Ольга все же женщина была! Сначала Олег привозил юной невестке
"паволоки" -- тряпки заграничные, потом Игорь одевал ее от византийских
портных. Не терпелось ей и самой на чудесные царские города полюбоваться, по
тамошним магазинам походить, да и себя показать. В 955 году, по уверениям
Писца, но в 957 по данным Историка, поехала Ольга в Константинополь. Там
правили сразу два императора! Константин Багрянородный и Роман. Ольга
оказалась вдруг в положении бедной родственницы. Для императорского двора
было все едино: княгиня ты земли русской или скифская сыроедка.
-- Нехристь поганая! -- только что вслух не говорили богатые греческие
провинциалки, среди которых посадили Ольгу в дальнем конце стола.
Императрица, жена Романа, на нее даже не глянула, зато холостой Константин
глаз положил! Особенно его привлекали рассказы о проделках Ольги с
древлянами. Как раз такая хозяйка ему и нужна была. Стал Константин под
Ольгу клинья подбивать - сватать через патриарха Полиевкта. Параллельно
хотели Ольгу крестить. Полиевкт врал Ольге, что все византийское богатство
происходит исключительно от христианского смирения и покровительства все той
же Богоматери!
-- А парадное платье императрицы? -- наивно спрашивала Ольга. -- Тоже
от нее! -- настаивал хитрый грек. Согласилась Ольга креститься и подала вид,
что согласна замуж. Хотелось ей жениховы дары разведать. Стали ее дарить.
Стал наш борзой быстро-быстро все подарки записывать. Но опись скудна
оказалась: один раз сорок, да другой раз -- полсорока червонцев. Затаила
Ольга обиду. А мы затаили дыхание в предвкушении очередного представления:
мы же знаем, что в рот нашей праматери палец не клади! И вот занавес
открывается. Выходит Константин Багрянородный. Выходит Роман со своей козой.
Партер забит попами, галерка -- разодетыми, ненавистными греческими бабами.
-- Согласна ли ты, Ольга, стать моей женой и императрицей всего мира? А
для того принять православное крещение? -- лживо спрашивает Константин
(во-первых, не всего мира, а только четвертушки, а во-вторых, еще с
Романовой женой делиться!).
-- Креститься я согласна! -- порывисто отвечает Ольга, о свадьбе пока
умалчивает, как бы из скромности. -- Прошу тебя, великий император, стать
моим восприемником (крестным отцом).
-- Да ради бога! -- кидается Константин и с ходу принимает обряд
крещения. -- Теперь давай быстрей жениться! -- теснит он Ольгу к алтарю.
Но, Матерь Божья! Что с невестой? Ольга стоит, зловеще улыбаясь, держит
драматическую паузу, а потом дерзко бросает в зал прокурорским тоном, что
облом тебе, ваше величество! По твоим же христианским законам, -- параграф
такой-то, пункт -- сам знаешь какой, -- жениться восприемник на
новообращенной не может! Сам посуди -- "отец" на "дочери"!
Аплодисменты! Занавес!

Оторопел Константин! Ну, баба! Было б ей не 69 лет, по счету нашего
Писца (а где он, сволочь, спрятался?), так нашел бы Костя способ Олей
овладеть. А так - отпустил...
Вернулась Ольга на Русь христианкой! Решила она, раз личная жизнь не
удалась, так хоть получить сполна все духовные блага, которые обещало
христианство. Ну, там - спасение души, царствие небесное, почетные церковные
звания. Стала она сына Святослава в новую религию уговаривать. Но тому
недосуг было: он успешно воевал в Болгарии, почти жил там. Тогда упорная
бабка стала вдалбливать свои уроки в головы малолетних внуков, которых
какие-то женщины, называвшиеся женами Святослава, без конца Ольге
подбрасывали. Что из этих уроков получилось, мы потом увидим. Так или иначе,
заслуги Ольги перед российской церковью оказались велики, и эта
истребительница собственного народа, коварная клятвопреступница, дама, не
отмеченная ни единой христианской добродетелью -- ни смирением, ни
человеколюбием, -- удостоилась высшей церковной награды: была причислена к
лику святых.
Пример первой русской святой показывает нам, как четко церковь отделяет
христианскую мораль от политического результата. И вознаграждает в первую
очередь за результат. Подтверждений тому -- легион. Александр Невский и
Владимир Красно Солнышко в том порукой.
Скончалась Ольга от старости году примерно в 970, и было ей,
получается, за 80 лет.
Чего ж мы, славяне, ждали от варягов, призывая их в князья? Мы
надеялись, что эти мудрые вожди надежно защитят нас от соседей, научат нас
правильно хозяйствовать, разовьют у нас ремесла, науки и искусство. Насадят
поголовную грамотность.
Что мы получили? Нас не защитили от войны и грабежа. Нас самих погнали
убивать, прорубать дорогу на Царьград и в Прибалтику. Эти антихристовы, а
потом и крестовые походы продолжались ровно 1000 лет! Нас стали травить друг
другом. Гражданская война между славянскими племенами стала повседневностью.
Мы привыкли и стали равнодушны к братской крови. Никаким новым технологиям
нас не обучили, учились мы сами. И то, нами обычно пренебрегали в пользу
бродячих итальянских, греческих, немецких и французских подмастерьев,
разжалованных на родине. Нам редко-редко не мешали. И грамотность нам
прививать не спешили. Брали чужих грамотных и платили им, и ставили их над
нами. А учиться нам дозволяли только по их книгам: "Аз есмь червь!". Так что
ничего хорошего из нашей первой попытки обустроить Россию не получилось.


Святослав

Святослав матери не слушал: в христианство не
вступал. Да и дружина варяжская его бы не по-
няла. Так он и княжил, бросив Киев на произвол судьбы, едва печенеги
раз за разом Киева не разоряли. Святослав был одержим военной службой. Слава
троюродного деда Олега спать ему спокойно не давала, и он все время
порывался на Царьград! Тем более, что все земли до Греции он уже завоевал.
Пошел Святослав на Константинополь проверить мамины рассказы. Император
привычно испугался. Поставили греки эксперимент: а пошлем-ка мы ему денег и
вещей и посмотрим, как он их примет. Послали. Не глядя на тряпки, велел
Святослав все это принять и свалить на склад. Достали именное оружие. Стал
Святослав каждую саблю рассматривать, каждое копье гладить.
-- Дело дрянь! -- поняли греки. Послали дипломатов уладить дело миром
на любых условиях. Временно уладили, а сами, по обычной христианской
верности договорам, собрали огромную армию и стали Святослава с его
малочисленной гвардией по Болгарии гонять. Болгары тоже мстили Святославу за
привычку к геноциду, впитанную с молоком матери. Они и предупредили
печенегов, что Святослав возвращается в Киев с "несметными богатствами", --
приврали, конечно.
Святослав, забыв преданья старины глубокой, пошел вверх по Днепру через
пороги! Застрял. Печенеги его окружили, осадили в ближайшем городке. Долго
сидел там Святослав, всю зиму 972 года. Ели лошадиные головы -- вспоминали
Вещего Олега. Стыдно было Святославу у Киева помощи просить: от Руси он
отрекся, предал ее. В Киеве давно правили его сыновья. Не дождавшись помощи
и спасаясь от голода, вышли дружинники Святослава на последний бой. Все
легли с князем и за князя. Но святыми их не называют...
При описании деяний Святослава наш Писец отличился. Впервые он дал
развернутый, криминалистически четкий портрет своего подопечного. И
правильно сделал! Фотоаппаратов тогда на Руси не было, живописного искусства
за классовыми боями еще не постигли. Так и остались мы без портретов Рюрика,
Олега, Игоря и Ольги.
-- А Святослав был, -- пишет наш наблюдательный друг, -- среднего
роста, плечистый и крепкий; нос имел плоский (ударили, наверное, где-то),
глаза голубые, брови густые, усы косматые и длинные, бороду жиденькую.
Волосы на голове его были выстрижены, кроме одного клока, разложенного на
две стороны, якобы в знак княжеского достоинства. Шея у него была плотная,
все остальные члены -- стройные. Дальше Писец отмечает, что, даже на его
вкус, Святослав имел мрачную и свирепую наружность, в одном ухе носил серьгу
с жемчугами и карбункулом. А было Святославу в последнем бою ровно 30 лет.
Князь печенежский Куря велел сделать из черепа Святослава кубок,
окованный золотом! Любил потом Куря потягивать из этого кубка византийское
крепленое и рассуждать о значении пропорций черепа в княжеской судьбе, о
соотношении черепов и судеб -- княжеских и лошадиных...

Дети Святослава

У Святослава от разных жен осталось три сына --
Ярополк, Олег и Владимир. Впервые в роду
Рюрика было сразу три претендента на власть.
Сыновья эти были малолетки. Старший, Ярополк, с 11 лет правил в Киеве,
пока папа воевал в Болгарии. Средний, Олег, был бабушкой пристроен княжить у
незабвенных древлян. Младшего, Владимира, по подлости происхождения отослали
с глаз подальше -- в Новгород. Естественно, сами эти дети править не могли.
Поэтому нуждались в учителях. Бабушка их, конечно, наставляла, но по месту
княжения к ним еще добавили "дядек". У Ярополка дядькой был Свенельд --
древний старец, служивший еще Игорю и вывозивший 4-летнего Святослава на
древлян. Вдобавок отец прислал Ярополку в жены красивую и грамотную пленную
греческую монахиню, чтобы она его обучила всяким византийским штукам.
Итак, вроде бы все расселись по местам. Но чтобы пацаны и не подрались?
Произошел случай на охоте. Свенельдов сын полез охотиться в древлянских
лесах. Встретился с Олегом и его охотничьей сворой.
-- Ты чей сын? -- с намеком спросил Олег.
-- Свенельдов, -- неудачно ответил охотник. Ну, так Олег его и зарубил.
Не за то, что он сын любимого народного полководца и братнего "дядьки", а
как бы за то, что как ты смеешь, холоп, пугать мою дичь!
А я так думаю, что змея древлянской мести Киеву попутала, в чье сердце
ей вползать. Или, наоборот, не попутала, а расчетливо внесла раскол в ряды
внуков проклятой святой Ольги.
Свенельд стал из мести за сына подначивать Ярополка на захват Олегова
надела: пойдем, князь, на древлян, как дед и отец твой ходили. Пошли.
Разогнали древлян. У города Овруча (он и сейчас еще есть, но пока
радиоактивен) на мосту через речку в рядах отступающих возникла давка.
Мостик проломился, все попадали в воду, кони -- сверху. Труп Олега выловили
через два дня. С почестями положили на коврах перед Ярополком.
Меньшой Владимир (а было ему тогда лет 10--12) узнал у себя в Новгороде
о таких семейных делах и сбежал на родину предков, в Прибалтику. Ярополк
послал в Новгород своего воеводу, и князем стал единоличным над всей русской
землей!

Владимир

Всем нам с детства знакома картина Васнецова "Три
богатыря". С конфетных и сигаретных коробок, с
календарей и прикроватных ковриков смотрят на нас три всадника. Мы
выросли с ними. Они стали членами нашей большой семьи. Поэтому мы даже
помним их имена. Прадедов родных не помним, а этих -- пожалуйста! -- Алеша
Попович, Илья Муромец, Добрыня Никитич. Герои сказок и былин.
А вот и не только былин! Нас конкретно интересует правый крайний в
тройке богатырского нападения -- Добрыня, он наш сегодняшний герой, он
историческая личность, виновник наших взлетов и падений!
Добрыня был ближним, подручным дружинником у Игоря и Святослава.
Отправляясь со Святославом в очередной набег, Добрыня по блату пристроил в
терем Ольги свою родную младшенькую сестренку Малушу. После очередного
короткого отдыха дружины в Киеве Малуша пришла к Ольге и спросила, а можно я
вас, государыня, буду мамой называть?... В конце концов, как женщина вы меня
понять должны... Ольга все поняла и сослала Малушу с глаз долой в родную
деревню, но Владимира, который родился у Малуши будто бы от Святослава,
потом взяла ко двору. Тем временем Добрыня был весь изранен в боях и
оправлен на покой в Киев. Все места были заняты, и Добрыню назначили
наставником, "дядькой", к третьему, незаконному сыну Святослава.
Незаконность была не в отсутствии записи о браке Святослава и Малуши, а в
социальном происхождении матери: не из варягов, подлой профессии -- ключница
(завхоз). Итак, Добрыня, как мы разобрались, был настоящим дядькой
Владимира, без кавычек. Когда лет в 6--8 Владимира назначили князем
Новгородским, то поехал он туда, естественно, с Добрыней. Добрыня стал
воеводой и фактическим правителем Новгорода...
После победы Ярополка, бегства за границу и трехлетней эмиграции
Добрыня и Владимир с крупной бандой варяжских наемников возвратились в
страну и стали посягать на монархию Ярополка. Выгнали его посадников из
Новгорода. Честно объявили войну. Пошли на юг. Попутно Добрыне хотелось
отомстить кой-кому за недавний инцидент...
Дело было так. Хотел Добрыня женить Владимира на Рогнеде, дочери
полоцкого князя, назло Ярополку, которому Рогнеду уже обещали вдобавок к
гречанке. Поехали сватать Рогнеду (вы знаете это имя -- была такая модель
проигрывателя грампластинок). Получили от ворот поворот: "За робичича (сына
рабы) не иду! Хочу за Ярополка!". Не знала Рогнеда, кого обижала! Если б ей
тогда сказали, что жених будет править в Киеве, что получит почетное звание
Святого Равноапостольного князя, а в народе ласковую кличку Красно Солнышко,
она бы не ломалась. А так пришлось им в Полоцке окапываться, стены
дополнительными бревнами укреплять. Да разве против Добрыни устоишь?! Мы ж
его знаем! Илья Муромец еще только высматривает дым на горизонте, Алеша еще
грустно вспоминает о вчерашних поповских делах, а Добрыня уже меч из ножен
потянул!..
Взял Добрыня Полоцк. Повязал родителей и братьев Рогнеды. Поставил их к
столбам. Положили обладательницу музыкального имени прямо на пол и стал ее
Володя...э ... "быти с нею пред отцем и матерью", -- сконфуженно начертал
Писец. Простой эротикой дело не кончилось. Порубал Владимир и папу и братьев
молодой жены прямо у нее на глазах. Такая вот любовь! Хоть маму Владимир
пожалел. По крайней мере, никакого анекдота о теще Писцом не записано...
Осадил Владимир Ярополка в Киеве. У Владимира были варяги с Добрыней, у
Ярополка одни наши славяне-ковыляне с воеводой по имени Блуд. За что можно
такое имя получить? Ну, уж не за разгром шведов под Полтавой. Ничего против
шведов сделать Ярополк с Блудом не смогли, а славяне и не захотели. Тут и
Владимир совратил Блуда.
-- Переходи ко мне, -- продиктовал Писцу, -- убьем моего брата --
будешь мне за отца, получишь от меня большую честь.
Чувствуете логику? Убьем брата -- будешь за отца. То есть как бы --
убей сына! Блуд, конечно, согласился -- святое дело! Но просто перебегать
было глупо. Стал Блуд работать резидентом. Стал врать Ярополку, что киевляне
тайно пересылаются с Владимиром, хотят его впустить, и надо тебе, сынок,
рвать когти.
Поверил Ярополк в предательство киевлян. Как было не поверить, когда
вокруг одно предательство? Когда этих славян-киевлян вот уж 50 лет
предательству успешно обучают? Поверил и рванул в степь. Затворился в
провинциальном городке. Выдержал голодную осаду. Тут Блуд ему нашептал идти
на поклон к Владимиру, просить любую волость на любых условиях. Пошел
Ярополк на княжий двор -- Блуд за ним. В дверях Блуд сделал вид, что
зацепился карманом за ручку, придержал телохранителей. В подъезде стояли два
"отрока". Они Ярополка с двух сторон и прокололи. Куда потом делся Блуд,
неизвестно. В отцы он к князю не попал -- куда ж Добрыню девать?! Но имя его
сохранилось в веках и делах потомков. И первым отдал дань памяти Блуду
святой равноапостольный Владимир. Гречанку ученую он забрал себе. Так что,
Рогнеда и без Ярополка оказалась с ней в одном комплекте...
-- Никогда еще на русской земле не было такого гнусного идолослужения,
-- горестно вздыхает Писец наш православный. По всей земле понаставили
Добрыня с Владимиром идолов (как нам это знакомо!). Тут и Перун деревянный
-- голова серебряна -- ус золотой! Тут и Хорс-Дажбог, и Стрибог, и Симаргл и
Мокош какой-то. Скверное, поганое сборище. И будто бы по жребию приводили к
ним и приносили в жертву сыновей и дочерей славянских (ну княжеские-то детки
жребия не тянули:бронь, отсрочка, справка о болезни).
Тут еще возникло праведное возмущение простого народа на ханжеские
ограничения естественных желаний, которые непорочная вдова Ольга хотела
насадить вместе с христианством: не допускать многоженства. Виновник
языческого торжества -- молодой наш князь, к восторгу славян, "предался
необузданному женолюбию", -- брызгая чернилами, скабрезно хихикал Писец.
-- Кроме пяти "законных" жен было у Владимира в Вышгороде -- 300 ...э
... блудей..., -- пытался на ходу придумать подходящее слово Писец.
-- Наложниц! -- пришел ему на помощь деликатный Историк.
-- Ага, -- обрадовался Писец, -- значит 300 в Вышгороде, 300 в
Белгороде, 200 -- поменьше -- в селе Берестове -- село ведь; но, однако,
большое и село!
Всего 800... э... подложниц получается! Двадцать сороков! -- радостно
подбил Писец! Велик, молод, здоров был князь Владимир! Женолюбив, аки
Соломон! Мало ему было этих двадцати сороков, так он еще таскал к себе всех
подряд замужних женщин и девиц на растление (видимо, благородных особ; с
деревенскими дурами из Берестова какое ж растление? -- они и слова такого не
знают!).
Были у него и нервы в порядке: вряд ли какой современный "муж" выдержал
бы круглосуточное мелькание перед глазами пяти "законных" жен. Одна только
наша знакомая сиротка Рогнеда чего стоила! Надоели ей Володины танцы-шманцы
с голыми наядами вокруг столба с башкой Перуна, лопнуло супружеское
терпение! Появлялся он в спальне у своей первой любови редко-редко, так что
стала звать она его "Красно Солнышко" (оттуда эта кличка и в народ потом
перешла). И страсть как захотелось ей его зарезать во время одного из таких
нечастых восходов-заходов. Нетерпение женское подвело Рогнеду! Не дала упырю
отпавшему заснуть, как следует, -- замахнулась на спящего ножом. Совсем она
его убить хотела или только отхватить чего? Ответ на этот вопрос непразден.
Убей Рогнеда великого блудодея, так, может, и некому было бы потом Русь
крестить, и нам бы еще довелось с язычницами в папоротниках покувыркаться! А
так -- нет. Не приходится...
Проснулся аспид подколодный! Набил морду супруге верной.
-- Теперь одевайся, -- говорит, -- сейчас я убивать тебя приду.
Побежал за понятыми. Одежду верхнюю и оружие оставил под кроватью...
Рогнеда приоделась, накрасилась, подкрутилась. Успела выстроить мизансцену:
вот отсюда войдет Владимир, там будут толпиться понятые, сплетники, сволочь
дворовая, дружинушка хоробрая.

-- А ты, Изя, -- объясняет она роль сыну маленькому, Изяславу, --
выходи отсель. Вот, возьми батюшкин меч, и так, подбоченясь, грозно молви:
"Ты что ж думаешь, ты один здеся?!". Ну, от себя можешь добавить выражения
какие-нибудь детские, похуже...
Вот величие театра! Получилось! Вошел Владимир с Писцом (протокол
вести), зрителей полуодетых набежало. Рогнеда грустная сидит на кровати --
колени сдвинуты. Сквозняк шевелит ее прекрасные скандинавские локоны.
Выходит Изя весь в соплях. Волочит меч не за тот конец.
-- Рубай, -- плачет, -- папка мамку, но помни -- ты не один тут такой
был!
Галерка заржала. Писец облился чернилами. Бояре из партера стали
кричать князю: "Помилуй автора, государь!" Князь досадливо плюнул, велел
построить в честь сына город Изяславль и поселить в нем мать его, чтобы
здесь в дела религии не лезла и имя святого Блуда всуе не поминала...


Восход Красного Солнца

Историк и Писец, вослед за Церковью и князьями-
царями нашими, наперебой уговаривают нас, что
православие нам очень нужно было. Что без него мы гибли ни за грош. Что
оно нам пришлось так кстати, так вовремя, так впору! Перечисляют все
исторические, экономические и политические причины его неизбежности. А когда
прижмешь их к стенке простыми аргументами и фактами, то они заголосят и
начнут блажить, что ты ничего не понимаешь, что это -- Божий Промысел! И не
Владимир с "блудями", так любой другой наш князь-батюшка святую веру на
поганую Русь приволок бы и так и этак.
Ну что ж, послушаем их чуть-чуть...
"...У нас произошло то же, что и в Империи при Юлиане. Юлиан истощил
все силы язычества, извлек из него все, что оно могло дать для умственной и
нравственной жизни человека и тем всего резче выказалась его
несостоятельность, его бедность перед христианством...".
Это пишет наш Историк, забывая, чем кончила Византия, как теперь
называется Константинополь, кто служит и молится в тамошнем Софийском соборе
-- ныне мечети Ас Софи. Вот вам и объективная необходимость православия, и
божественное провидение и заступничество Богоматери! Грустно...
И так уверены в себе учителя наши, так наседают на нас по сей день,
будто нравственность народа, его культура, урожайность его полей, правила
налогового грабежа, дикость гражданских войн -- все это зависит и меняется
от перемены божественных изображений. Будто объемный, скульптурный Перун не
столь же величествен и бессилен, как и плоские обитатели икон. Будто сами
священнослужители ежеминутно подают своему народу пример нестяжательства,
кристальной честности, политической мудрости и принципиальности, повседневно
нищенствуют вместе с самой обиженной частью паствы, горячо и самоотверженно
заступаются за народ перед властями...
Конечно, с людоедством надо было кончать. Смогли бы мы это сделать под
Перуном? Может быть, и смогли. Ведь терпели же еще 300 лет после крещения
Руси осмотрительные варяги свою отцовскую веру. И благополучно
совершенствовали свою нравственность, свою шведскую модель семьи и
социализма.
Ох, сдается мне, братья-ковыляне, что будь мы покрепче душой, не
поддайся исконному Шестому Чувству, не навесь себе на шею этих кровавых
блудодеев, а разберись меж собой как-нибудь потихоньку, то и спокойного,
верного бога мы бы сами нашли среди наших. И князь наш Кузя с соседней
Неумывайской улицы, умывшись, стал бы нормальным правителем и воеводой, и
земля наша прокормила бы нас безо всяких посторонних дегустаторов, и копье
бы не сломалось, и меч не погнулся, и Царьграду мы так же наглядно показали
бы Кузькину мать и навешали щитов. И 1000 лет всходило бы над нашей родиной,
над ковылями и лесами, днепрами и волгами не кровавое Красное Солнце, а
обыкновенное -- золотое...
Но это лирика. А жизнь собачья шла своим чередом.
Притомился Владимир по девкам бегать. "Истощил силы языческие..."
Окружающие это заметили и стали нашептывать ему всякие научные
объяснения потери интереса к играм на свежем воздухе. Они все были люди
ученые, а значит, религиозные. Каждый стал Владимира в свою религию
перетаскивать.
-- Первым подскочил жид, -- нетактично определил иудейского
проповедника Историк, -- он подробно расписывал достоинства своей веры,
густо цитировал Ветхий Завет, указывал положительный пример: вот
Хазарское-на-Дону ханство-каганство приняло иудаизм, и видите, ничего --
живет.
-- А сами вы откуда будете? -- спросил князь. Хотел еврей выразиться в
том смысле, что они уже всю землю ненасильственно заселили. Но вышло у него
заумно: земля наша расточена есть...
-- А! Так вы свою землю проворонили и к нашей подбираетесь? Ну, так вы
нам -- не указ! -- Выгнали еврея в шею. Поторопились грубить. Не знали еще,
что новый бог у нас тоже будет еврей.
Больше всех врал и плевался греческий монах, родственник нашего Писца.
Он грозил адскими муками верующим всех мастей, кроме своей. Сумел красочно
нарисовать эти муки, передать в лицах всю подземную хирургию и пиротехнику.
Страшно!
-- С женами, -- сказал он, -- придется полегче: одна законная,
остальные -- по отпущению грехов.
"Так и лоб пробьешь, по каждой каясь...", -- мрачно слушал Владимир.
Все сломала речь мусульманского товарища из среднеазиатских государств.
Он расписал райский сад -- нормально! -- адские муки -- хорошо, не холодно!
И тут дал в штангу: на небе будет у тебя, государь, прекрасных дев столько
же, сколько и на земле! (Ох, тяжко мне!).
-- Ну, и вина пить нельзя, -- продолжал мулла, -- свиные отбивные --
нельзя (да и для печени вредны!), и сделаем мы тебе, князь, обрезание --
маленький чик-чирик.
Не совсем понял князь про обрезание, но испугался его больше райских
излишеств. Прогнал муллу под предлогом, что дружина в лютые морозы без водки
и сала Киева от немцев не отстоит.
Писец с Историком клянутся, что с этих смотрин Владимир точно решил
переходить в христианство, -- видно, прочитали это на его озабоченном лике.
Но Владимир тянул. Писец и другие греки, которых при дворе вдруг оказалось
не протолкаться, все время напоминали батюшке, что надо же, государь,
креститься. Креститься было негде и не совсем понятно как. Пошли на южный
берег Крыма, к ближайшему христианскому городу -- греческой колонии
Херсонес, которую иногда еще называли Херсон и Корсунь, прихватили по
привычке побольше войска. Нечаянно возникла осада. За взаимными
оскорблениями и подкопами было уже не до христианской любви. Владимиру
спешить было некуда, и он приготовился скучать -- морить будущих братьев
православных голодом до смерти. Здесь осадную муть пробил лучик надежды --
приятное сердцу властителя предательство: из Корсуня через стену прилетела
от некоего Анастаса стрела с бумажкой: там-то и там-то, князь, к городу
подходит водопровод. Ну, ты не знаешь, что это такое, но копай! Увидишь
трубу -- ломай и забивай ее дохлятиной. Город сдастся!
-- Не может быть такого чуда! -- молвил князь. -- А если так, то
крещусь немедля!
Понятное дело, перекрыть воду можно и без небесного покровительства.
Сломали водопровод. Взяли Корсунь. Ну, отдохнули там, как следует.
-- Но обещали же и креститься? -- Молчание. Очень хотелось воевать
дальше! Или хотя бы грабить. Продиктовал князь Писцу ноту в Константинополь
императорам Василию и Константину (как они там попарно уживались?): "Слыхал
я, есть у вас сестра в девках, так давайте ее сюда! А то будет, как при
прадедушке Олеге!"
Прочитали ноту императоры, испугались. Но тут, говорят, увидели они
внизу пергамента мелкую приписку нашего Писца, в которой храбрый разведчик
сообщал с риском для жизни, что если отдать дикарю царевну, то можно его и
окрестить. Послали встречную ноту: крестись и венчайся на сестре по-нашему.
Получили обратно: что за базар? Давайте девку и попов сюда, сыграем сразу
все! - Можно было и соглашаться.
Стали уламывать царевну Анну: какая тебе разница, где погибать, в Киеве
или Константинополе? И так и этак -- под Владимиром!
Сдалась Анна: "Иду, точно в полон!". Собрали ей команду -- попов в
больших чинах, -- поплыли в Корсунь. Крестили Владимира, сыграли свадьбу.
Легко, косметически ограбили Корсунь. Вернулись в Киев. Корсунского
стрелка-предателя Анастаса, убийцу православных, возвеличили за подвиг --
содействие крещению Руси. Все смешалось в умах россиян! Нравственность
ублюдка -- с нагорной проповедью, непрерывная бандитская резня -- с учением
о ненасилии...
Так победили греки. Наш Писец сиял. Он сохранил работу, еду, набор
казенных привилегий. Теперь ему в подмогу густой стаей полетели из хитрого
Константинополя легкоперые коллеги -- славить тех, кто "за", клеймить
наивными ругательствами тех, кто "против" или "воздержался".
И стали мы ждать христианского человеколюбия и смягчения нравов. Ждем
по сей день...

Крещение Руси

Начал Владимир Русь крестить. Поскольку был
он первым христианином на русском престоле, то
не приходилось его подданным оставаться в стороне от нужного дела. И
должны они были изобразить всенародный порыв, дать примеры сознательного
крещения под запись моему опасному коллеге.
Здесь следует сделать отступление и объяснить величие и неподъемность
литературной задачи, вставшей перед нашим дорогим другом Писцом. Представьте
себе, что грамотных людей на Руси не больше одного -- двух сороков, а
предстоит эпохальное событие, не слабее полета на Марс. И описать его надо
величественно, не хуже, чем программу строительства коммунизма. Какие тут
возникают требования к журналисту? Какие слова говорятся ему в келье
митрополита и гриднице князя? Какими кнутами и пряниками обещают отметить
его литературное произведение, когда Нобелевской премии еще нету?.. Страшно!
Падежи падают криво, гласные застревают в горле, гусь перо дает худое...
Что делает наш троечник? Правильно! -- пытается списать эту чертову
повесть временных лет у маститых классиков.
Сдается мне, что Писец скатывал сочинение с источника проверенного и
утвержденного высшим начальством, то есть новым митрополитом. Что мог
порекомендовать ему шеф в качестве образца? Понятно что: Библию. Так берите
и вы Ветхий Завет и читайте историю Иакова. Его биография и политическая
карьера один в один совпадают с биографией и карьерой Владимира Красно
Солнышко в интерпретации нашего Писца.
Плагиат -- обвинение серьезное, поэтому за давностью событий не буду на
нем настаивать. Но судите сами.
Иаков обманом получает верховенство в племени.
Владимир силой и коварством преодолевает свое худородство.
И тот и другой пролазят к власти вопреки воле отца и в ущерб старшему
брату. Ради будущих богоугодных дел не грешно посягнуть на жизнь, честь,
право старшего брата. Еще раз этот житейский мотив мы обнаружим в деле
Александра Невского. Этот святой наш тоже хотел брата уморить, да не вышло.
Иаков запутывается в женщинах.
Владимир -- во сто крат сильнее.
Иаков получает божественное покровительство, приобретает новое имя --
"Израиль", его двенадцать сыновей от двух жен и наложницы -- это двенадцать
колен Израилевых.
У Владимира почему-то тоже оказывается только 12 сыновей -- и это при
пяти женах и 800 наложницах (чуть-чуть не дотянул до 1000 Соломоновых).
Что-то очень низкая рождаемость получается. Цифру 12 явно подогнали под
Иакова.
Иаков устраивает государство нового типа.
Владимир тоже.
Иаков любит больше других двух младших сыновей -- Иосифа и Вениамина.
Владимир тоже двух младших -- Бориса и Глеба.
Сыновья Иакова от нелюбимых жен хотят убить Иосифа, -- он чудом
спасается, проявляя удивительную покорность и немстительность.
Сыновья Владимира от языческих жен тоже пытаются задвинуть Бориса и
Глеба. Борис и Глеб убиты -- сами ложатся под нож. И так далее.
Я надеюсь, вас заинтересовала эта цепь случайных совпадений. Безобидный
средневековый плагиат был нужен, чтобы окрасить одежды святого князя в
пурпур палестинских восходов и закатов, придать его миссии эпохальное
звучание, вызвать у современников и потомков чувство восторга от
сопричастности к открытию: смотрите! -- святой равноапостольный Владимир --
вылитый Иаков и основал Русь православную, аки Израиль! Ну, в общем, гнали,
гнали еврея, а он опять тут!
Но вернемся к "действительным" событиям. Сначала князь крестил сыновей.
Потом ближних людей. Это означало, что все, кто хотел быть к князю поближе,
с разбегу кидались в днепровские купели. Они были готовы ради карьеры
поступиться языческими принципами.
Стали громить идолов. Ломали их, рубили на дрова, жгли на месте.
Верховного бога Перуна привязали к коню и потащили вниз к Днепру. По бокам
шли полсорока "возмущенных граждан" и секли страшную статую прутьями. По
сторонам Боричева Взвоза стоял наш народ. И все мы плакали...
Перуна бросили в Днепр, он поплыл, но все время пытался пристать к
нашему берегу. Специальная команда разгоняла рыдающих славян и отталкивала
их Бога жердями обратно в реку, пока он не скрылся за туманными порогами...
Стали крестить киевлян. Привезенный с Анной митрополит и его агитаторы
ходили по городу, князь для примера следовал с ними. Кое-кто крестился.
Большинство же народа отвергло новую веру. Не было им никакого божественного
озарения и воодушевления. Они и слышать не хотели проповеди на чужом языке!
Да и что им могло услышаться, когда семьи славянские признавались
незаконными, любовь -- грехом, дети -- ублюдками!
Если бы крестители наши повели себя точно по Евангелию, то они должны
были бы неспешно, терпеливо, "не меча бисер перед свиньями" (то есть, не
навязывая свою веру самым упорным), убеждать, показывать на своем примере,
какая выгода нам будет от христианства. Чтобы мы могли сравнить два образа
мысли, два способа жизни, почувствовать разницу, получить первый
обнадеживающий результат. А там бы и церкви наполнились. И Перун бы остался
простой достопримечательностью, напоминанием о грешной старине.
Так нет же. Они спешили и применили понятный способ: крикнули, чтоб
завтра все шли креститься к Днепру. А кто не пойдет, тот враг князю! (читай
-- "враг народа").
Это сломило колеблющуюся часть населения, тех, в ком вера отцов была
смешана с ужасом перед властью. Некоторых удалось запугать по ходу дела или
силой затащить в воду. Самые стойкие бежали в леса и ковыли.
Так осуществлялся привычный нам противоестественный отбор: подлецы
спешили угодить власти и оказывались наверху. Глупых и доверчивых ставили в
строй. Пытавшихся жить своим умом уничтожали...
Картина самого крещения, разумеется, была величественной. Толпы
дрожащих от страха, холода и неизвестности славян, с детьми на руках -- кто
по пояс, а кто и по шею в воде. Темнолицые священники на берегу. Еще дальше
-- конные и пешие варяжские дружинники. Странные, непонятные, пугающие слова
молитв по-гречески. Что будет с нами, славяне?!..
Стали крестить и всю остальную Русь. Велели строить церкви по городам и
загонять в них народ. Священников наехало из Греции немало, но для
поголовного крещения было недостаточно. Повсюду возникали очаги
сопротивления. Поэтому для проведения генеральной линии использовали
проверенных товарищей. В самое осиное гнездо язычества, в оплот славянства
-- Новгород, были посланы корсунский предатель Анастас и скорый на кровь
Добрыня.
"Умрем, но не поддадимся!" -- заперлись новгородцы. Они сломали мосты,
перекрыли дороги.
Надо сказать, что церкви в Новгороде, как и в некоторых других наших
городах, уже были. Кто хотел, свободно исповедовал православие. Но насилие
над свободными душами честным людям было невмоготу. Возмущение, как обычно,
перешло цивилизованные границы. Толпа озверела, разграбила дом Добрыни,
убила его здешнюю жену и родственников, спалила церковь Преображения. Ночью
наемники Добрыни тайно пробрались в город и перехватали зачинщиков или,
скорее, случайных заложников. В ответ 5 000 новгородцев вышли на смертный
бой. Добрыня поджег город. За тушением пожаров сеча стихла. Богачи, спасая
имущество, привычно побежали просить у Добрыни мира. Повторилась киевская
история: сожгли при всенародном плаче старых богов, силой погнали толпы
новгородцев в Волхов...

Здесь случилось занятное дело. Самые хитрые новгородцы, твердые в
старой вере, прибегли к лицемерию: а я уже крестился, век воли не видать! --
а сами скручивали кукиш в кармане. Тогда подозрительный епископ Иоаким
придумал помечать крещеных! Им стали на шею вешать крестики, а немеченых
крестить силой, хоть и по второму разу! Вот что символизировал на самом деле
для первых русских христиан крест нательный! Это -- багажная бирка, ярлык
"уплачено"! Потом были придуманы всякие паспорта и удостоверения, партийные
билеты и желтые звезды для еврейских гетто, личный номер на фуфайке и
татуировка на руке, выжженные буквы "ВОР" на лбу, обрезанные носы и уши
диссидентов и государственных преступников. А началась на Руси эта коллекция
отметин с нательного православного креста...
Основной вал крещения прокатился по берегам великого речного пути из
"греков" в "варяги" в 988-992 годах. Тогда же к греческим монахам добавились
болгарские. Они-то и принесли на Русь славянскую письменность для
христианского просвещения на понятном языке.
Владимир умер примерно 50-55 лет от роду -- 15 июля 1015 года в досаде
на своего сына Ярослава, княжившего в Новгороде и отказавшегося платить отцу
обычную дань. Был кликнут поход, но ни отцеубийства ни сыноубийства тогда
еще не произошло...

Дети Красного Солнца

Сыновей у Владимира, как мы знаем из Ветхого За-
вета, -- было 12. В счет шли только сыновья пяти
"законных" жен, а толпы детей восьмисот подруг никто не потрудился
сосчитать. Вот кто были эти 12 сыновей:
1. Вышеслав -- от скандинавки Оловы,
2. Изяслав -- от Рогнеды,
3. Святополк -- от жены Ярополка, отнятой Владимиром у побежденного
брата,
4. Ярослав -- еще один сын Рогнеды,
5. Всеволод -- опять сын Рогнеды (видно, князь навещал-таки опасную
подругу в изгнании!),
6. Святослав -- от "чехини" Малфриды -- чешской княжны или пленницы,
7. Мстислав -- от нее же или от Адели,
8. Станислав -- от Адели,
9. Судислав -- не ясно чей,
10. Позвизд -- тоже непонятно,
11. Борис и
12. Глеб -- дети царевны Анны.
Всем сыновьям Владимир раздавал города, потом отнимал их, перемещал
княжат с места на место. Первые два сына умерли. Старшим стал Ярослав
Хромой. Он был хромой натурально, в прямом смысле этого слова. Это потом уж,
став великим князем, он заставил Писца переписать себя в Ярослава Мудрого.
Да, и правда, -- как мы увидим, -- оказался неглуп.
Пока же возник неприятный казус. Владимир был венчан по-христиански
только на Анне. Остальные 4 жены с крещением Руси потеряли законность и
пополнили ряды памятных двадцати сороков "подложниц". Их детям, конечно,
было обидно числиться в ублюдках по милосердным церковным правилам. Они
затосковали. Особенно нервничал Святополк. "А ну, -- думал он, -- как на
самом деле я сын не Владимира, а злодейски убиенного Ярополка -- законного
сына Святослава и князя киевского?"
Терзался парень. Владимир для профилактики нет-нет, да и сажал его в
тюрьму. А тут еще наш Писец соловьем разливался о социально близких Борисе и
Глебе: "Аки цвет в юности!...Светятся царски!...", -- и прочие эпитеты и
гиперболы. Подействовало это и на Владимира. Стал он старшего из младших,
Бориса, двигать в наследники. Но не тут-то было!..
Владимир умер в Берестове в ностальгии о 200 тамошних "блудях", дорогих
его сердцу непритязательной простотой... Возникла сложная интрига. В Киеве
под надзором находился Святополк, оттираемый от престола. Борис увел
киевские полкигде-то повоевать. Греки, обсевшие умирающего Владимира и
отпустившие ему перед смертью грехи молодости, побоялись перемены власти и
веры. Факт смерти князя был скрыт. Ночью его тело закатали в ковер. В полу
терема прорубили дырку. Спустили тело в высокий подпол -- в подставленные
сани. И под видом багажа поволокли в Киев...
Вы, наверно, догадались, что снега в июле, хоть и 1015 года, а все же
не было. Но таков был русский обычай -- везти покойника в санях по любой
погоде. Была даже присказка: "Уж сидя на санях", то есть будучи при смерти.
Итак, тело Владимира было заперто в киевской церкви. Утром неожиданно
для Святополка по княжьему двору забегали, захлопали крыльями черных риз,
завыли в голос, зазвонили в колокола. Думали, что народ, ошеломленный
потерей милостивца, поступит по его воле, задвинет старшего, "блудного" сына
и будет дожидаться с войны "законного" Бориса. А нам было все равно! Да и
Святополк -- не лыком шит! Уселся на батькин трон и ну командовать,
раздавать подарки, распоряжаться на похоронах!
-- Папу, значит -- в мраморный гроб, да чтоб с позументами, да с
воинскими почестями!
С тех пор на Руси замечено: кто возглавляет комиссию по похоронам
старого царя, тот и есть новый царь! Справили веселые поминки. Писец наш там
был, мед-пиво пил, двусмысленно записывал, что люто граду тому, где князь
юн, любит вино пить под гусли с молодыми советниками. Не понравилось
греческим ученым русское веселье и самостоятельное размышление.
Крепко запахло гражданской войной. Войско Бориса стало радостно
потирать руки: айда, князь, на Киев! Сядешь на престол отцовский! И мы
вокруг тебя. Но князь был вялый. По молодости буквально понимал христианское
смирение. Стал длинно рассуждать, что не поднимет руку на брата.
-- Какой он тебе брат?! -- горячились дружинники. Но не переубедили
князя, плюнули и пошли по домам. Святополк, не поверив в долгосрочность
братских чувств, решил поступить по отцовскому, равноапостольскому примеру:
убить брательника, и нет проблем! Вся история, весь опыт, все воспитание
придворное доказывали Святополку, что любовь -- любовью, смирение --
смирением, но пройдет время, и советники греческие науськают Бориса...
Послали исполнителей из верных слуг. Подкрались ночью к походному шатру
Бориса. Его уже кто-то предупредил, и он молился всю ночь, вместо того,
чтобы бежать. Дали ему домолиться и лечь спать. Завалили шатер и стали
копьями тыкать в лежанку Бориса. Но на Борисе сверху оказался его отрок
Георгий. Поэтому Борис остался жив, хоть и тяжело ранен. Перебили всю
дворню. Отрезали голову этому Георгию, чтобы снять с его шеи подарок Бориса
-- тяжелую золотую гривну.
Такие гривны из серебра, бронзы, золота поначалу отливались в форме
"женского детородного органа", и женщины диких племен носили их на ремне или
цепи -- на бедрах; цепь -- пояс, подвеска -- под животом. Самые смелые дамы
надевали гривны на шею. Так они и превратились в шейные металлические обручи
с подвесками и рельефными формами. Гривны были дороги, поэтому ходили как
деньги. Название это прилипло к деньгам и используется простодушными
киевлянами по сей день. Происходит слово "гривна" предположительно от слова
"грива" -- не иначе, как по кучерявости волос, изображавшихся ранее в
верхней части подвески...

Раненого Бориса в беспамятстве повезли к Святополку, и тот милосердно
велел добить его.
Чтобы покончить с христианским престолонаследием, Святополк вызвал
Глеба из его волости "к больному отцу" и послал ему навстречу убийцу-повара.
Глеба зарезали в лодке. Вся его молодая дружина разбежалась.
Борис и Глеб пали и получили звания святых. Церковь нашла в них три
мотива для поучения. Во-первых, -- христианскую покорность. Режь меня, я не
против. Теми, кто был так доступен, стало очень легко управлять. Во-вторых,
-- признание молодыми князьями права на престол старших, хоть и не вполне
православных. Это создавало прецедент, формировало стержень для
строительства Империи, для жесткого порядка престолонаследия. В третьих, --
благостные лики Бориса и Глеба будто бы разоблачали дикую дохристианскую
мораль, служили вечным укором сильным и дерзким. Просто свиньями должны были
себя чувствовать те, кто обижал маленьких. Но не чувствовали! Все
внутренности у нашего руководства были заняты своим, известным нам Чувством.
Война разгоралась!
Святополк успел еще спугнуть из древлянских лесов брата Святослава, тот
бросился бежать на родину матери -- в Чехию, был настигнут и убит в
Карпатах.
-- Придется всех братьев перебить и править самому, -- мечтал
Святополк.
В это время в Новгороде Ярослав Хромой готовился к войне с отцом.
Пригласил варяжских наемников. Но отец все не шел, и варяги от безделья и
воздержания стали безобразничать. Новгородцы их перебили. Ярослав обманом
зазвал зачинщиков к себе и вероломно убил до 1 000 человек! На другой день
получил письмо из Киева о тамошних делах. Надо было спасаться от Святополка.
Но Ярослав не побежал, он был сын Рогнеды. Быстро и мудро помирился с
новгородцами: что поубивал, то простите, а пошли со мной на Киев, чтоб вам
снова туда дани не платить!
Ярослав с 40 000 новгородцев (опять Писец округлил до сорока!) и
уцелевшими варягами пошел на брата. Тот позвал на помощь печенегов. Стали по
берегам Днепра. Гордые новгородцы, обзываемые через реку "купцами" и
"ремесленниками", обозлились и поклялись убить каждого, кто ночью не
поплывет с ними на ту сторону мстить за оскорбления!..
Надо сказать, что Новгород на протяжении всей истории дает нам примеры
благородства славянской культуры, особой, высокой этики, политического
кругозора, стойкости. Новгород предстает призраком утраченного: такой могла
бы быть Россия! Такими могли быть мы...
Но Ярослав, не надеясь на простой героизм, искал привычных путей. Был у
него агент в стане Святополка, он донес, что Святополк стоит на холодном
месте -- меж двух заледеневших озер, и поэтому вынужден весь день поить
войско для сугреву. Ночью по совету предателя Ярослав и оскорбленные
новгородцы переплыли Днепр, оттолкнули лодки, чтоб не побежать, и напали на
перепившуюся дружину врага. Печенеги благоразумно наблюдали убийство пьяных
с другой сторону озера. Похмельное стадо было выгнано на лед и, --
правильно! -- провалилось. Святополк бежал в Польшу.
Ярослав сел княжить в Киеве. Новгородцев щедро одарил: выдал всем по 10
гривен, даже смердам -- по одной! Хошь пропей -- хошь носи на здоровье...
Но братское чувство не утихало. Святополк привел на Русь поляков.
Ярослав без боя бежал в Новгород. Поляки хамили киевлянам и надоели
Святополку. Он тихо подзуживал на них киевлян. Пришлось полякам бежать. Они
прихватили имущество Ярослава, двух его родных сестер (Опять Рогнеда!
Плодовитое изгнанье!...) и всех бояр. Казначеем при трофеях у оккупантов
пристроился известный нам Анастас...
Ярослав в Новгороде стал укладывать вещи на лодки -- бежать в
Скандинавию. Новгородцы порубили лодки. Собрали деньги -- больше, чем князь
им подарил. Сказали: хотим еще бить Святополка. Пошли на Киев. Выгнали
Святополка. Тот нанял печенегов. Ярослав вышел им навстречу. Сошлись на
месте убийства Бориса. Тут уж Святополк никак победить не мог. Кровь
заполнила окрестные ручьи. И опять Святополк побежал в Польшу...
Так бы и крутилось это колесо ("у попа была собака"), но тут Святополк
умер при невыясненных обстоятельствах.
Был уже 1023 год. В живых оставалось еще два брата Ярослава -- Мстислав
и Судислав. Идея монархии нравилась мудрому Хромому, и он не торопился
братьям ничего давать. Мстислав, жесткий рыцарь, похожий на деда Святослава,
пришел разбираться из Тмутаракани, где жил геройскими делами -- грабежами да
набегами. Мстислав с хазарами и касогами разгромил варяжское войско
Ярослава, тот опять бежал в Новгород. Мстислав, впрочем, был человек
порядочный, в Киев не пошел. Написал брату: иди в Киев, а я возьму левый
берег Днепра. Ярослав перемудрил -- не поверил. Собрал огромное войско и
через год пришел на юг.
-- Ты чего с войском, Слава?
-- Мириться пришел, Славик! -- Помирились. На условиях Мстислава. Тот
сел в Чернигове, и стали жить в "братолюбстве".
-- Была тишина великая в Земле! -- сыто царапал Писец.
Мстислав умер в 1035 году геройски -- на охоте. Ни один из князей не
оставил по себе такой восторженной памяти в летописях. Он был дорог
россиянам богатырским, бесхитростным характером. Его поведение не омрачалось
никакими подлыми уловками. В летописи о нем нет никаких поздних вставок и
подтасовок в угоду церкви или Империи. Как документальный факт, а не былина,
приводится такой эпизод. Перед битвой с касогами, когда два войска уже
стояли друг против друга и горячились, вышел вперед касожский вождь Редедя.
Он был огромен, накачан и нагл. Хотелось ему покрасоваться перед своими и
укрепить авторитет.
-- Эй, Мстислав! Чего людей губить? Высылай кого-нибудь покрепче --
поборемся. Кто победит -- возьмет жену, детей и землю другого! -- широкий
жест -- забота о рядовых бойцах...
Вышел сам Мстислав. Он, как и дед, был коренаст, и бицепсов у него под
рубашкой не видать было. Касоги стали смеяться, отпускать по поводу князя
хамские шуточки. Но в долгой схватке один на один Мстислав поднял и расшиб
Редедю о землю. Потом зарезал его. Уговор был исполнен -- Мстислав стал
князем касожским, вождем огромного войска, с помощью которого потом усмирил
Ярослава и контролировал всю левобережную Украину.
Таких бы всех нам князей!

"Не скоро ели предки наши..."

Со смертью Мстислава закончился особый период
русскойистории. Пролегла неуловимая, незримая грань, затуманившая
романтические подвиги и грехи молодой нации. Там, в полях и лесах первого
тысячелетия, осталась первородная, языческая, русалочья Россия. Туда теперь
могут возвращаться только художники и поэты. Там они дышат особым воздухом
душевной свободы, не скованной строгими правилами церковных и партийных
догм.
Хотите пример? Вот он.
А. С. Пушкин в 17 лет пишет величайшую русскую поэму "Руслан и
Людмила". Куда он помещает героев? Конечно, ко двору Красного Солнца, в
ковыльную степь, в буреломы больших дорог и великих лесов, в хрустальные
гиперборейские горы, в Лукоморье. Кто его герои? Дочь Владимира, волхвы,
колдуны, богатыри, хазарский хан Ратмир, скандинав Фарлаф, Рогдай, в
одиночку выходивший на 300 печенегов! (достоверные сведения Историка --
С.К.) Знакомые все лица.
Но что-то вызывает томление. Здесь что-то не так. Руслан убил Рогдая --
бросил русалке молодой (это у Пушкина). Писец наш помечает смерть Рогдая
1000-м годом. Владимира, потерявшего дочь, поэт сочувственно называет
стариком. Понятно, что в 40 лет Владимир при его бурной жизни мог казаться
стариком 17-летнему Саше Пушкину, но все равно: крещение Руси давно
миновало! Уж лет 15 как все обращены в истинную веру. Но что-то никто из
богатырей не помечен крестиком нательным. И свадьба Руслана и Людмилы
проходит без видимых признаков венчания -- под языческую музыку: "Все
смолкли, слушают Баяна...". И в постели поминают Леля, а не Божью матерь. И
нигде: ни в бою, ни в предсмертных муках, ни в отчаянье или радости -- не
взывают к христианским святыням. Даже просто не воскликнут: "Слава богу!"
Почему? А потому что только намекни Пушкин на православие Руси, как сразу
полезут в терем Владимира черноризцы, потащат Людмилу причащаться и читать
канон на сон грядущий, потянутся выяснять, а крещен ли Руслан и чей он сын
(имя у него какое-то подозрительное). В общем, испортят весь сюжет, и писать
уж будет нечего. Вот Саша Пушкин и пробросил лет 20 казенного курса
лицейской истории. И правильно сделал. Ай, да Пушкин!..
Россия богатырская держалась на трех китах: на князе, на дружине, на
народе.
Князь мудро правил и воевал.
Дружина его сопровождала, охраняла, решала тактические задачи --
подавляла мятежи, в разумных пределах отражала нападения, поставляла
дипломатов, посыльных, богатырей, разведчиков, командиров для сборных
полков; дружина была княжеским парламентом, советом и семьей, думала и
пировала с князем, охотилась на зверя и девок; потом все вповалку спали.
Дружина для князя-богатыря была всем.
Народ дружину и князя кормил, строился в полки, тоже воспитывал
богатырей, составлял основу экономики.
Почитайте русские сказки и былины. В них почти не осталось исторической
достоверности. Но они сохранили тот общественный и природный фон, которого
не стало с приходом на Русь христианства.