РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

КНЯЗЬЯ И ЦАРИ.

КРАВЧЕНКО С.

 

ЧАСТЬ 2. Кровь (1035 - 1224)

Ярослав Мудрый

Наступило новое время. Время государственного
строительства, чиновничества, законов. Князь Ярослав стал править в
одиночку. Он избрал монархический путь развития страны. Сохранил
христианство, удобное для строительства Империи, но митрополита посадил уже
своего -- из русских. Ярослав, в отличие от предков, умел читать и пытался
распространить грамотность, естественно, только среди своих. В Новгороде
была открыта школа на 300 учеников -- поповских и боярских детей. Ярослав
первым из князей занялся созданием государственной системы со всеми ее
элементами.
Он укрепил границы: стал расселять на пустынных окраинах пленных
поляков и другие, еще не крещеные, но не совсем дикие народы. Велел строить
пограничные города. Принял тактику Добрыни -- грабить окраины в пользу
центра: чем ближе к столице, тем меньше дань; провинция -- основной
налогоплательщик; спасибо, Добрыня Никитич, по сей день так живем!.
При Ярославе наехало на Русь огромное количество монахов. Князь покупал
у них, выписывал и заставлял переводить новые книги. Писец наш валился с
ног! Под общей редакцией князя вышел первый на Руси нерелигиозный труд --
гражданский устав Русская Правда.
Слово "правда" сейчас несколько изменило свой первоначальный смысл. Мы
воспринимаем "правду" как оценочную категорию: это -- правда, а это
неправда. Синонимы и антонимы к слову "правда" тоже таковы: истина, ложь...
На самом деле, правда -- это процесс. Такой же, как еда, борьба, вражда. На
Руси словом "правда" описывали действие -- "происходит правда", "князь начал
правду", то есть начал править суд. Так что Русская Правда дословно
расшифровывается как "принятые на Руси меры наказания" или "русский
процессуальный кодекс". Это отступление я сделал для того, чтобы мы с вами
не подумали сгоряча, что законы Ярослава дают мудрый и исчерпывающий ответ
на вопросы "Что на Руси есть истина" или "Кому на Руси жить хорошо". Князю
просто необходимо было записать какой-то порядок суда, чтобы в Новгороде не
отрубили голову за то, за что в Киеве только пожурят.
За основу был взят импортный "закон талиона": кто кому что сделал, то и
себе получи. В античные анналы Писцу углубляться было недосуг, поэтому он
воспользовался привычным первоисточником, с детства впечатанным в нижнюю
часть спины монастырской розгой, -- Ветхим заветом. Один из его авторов,
Моисей, спустился с горы Синай, потея под тяжестью каменных скрижалей,
только что полученных от Бога. На них были высечены 10 заповедей: не убий,
не укради, потише с женой соседа и так далее. Под горой его подопечные евреи
буйно выплясывали вокруг золотого тельца. Моисей испробовал на них первую
заповедь: гвардия Моисея вырубила 23 тысячи шалунов. Тогда Моисей дописал к
10 заповедям еще свои законы: кому, за что и что полагается.
Таким образом, Ярослав с Писцом имели перед собой проверенный образец.
Оставалось только разукрасить его введением о наших лесных предках и
подробно разработать правила кровной мести. Был определен список родни
врага, которую разрешалось безнаказанно убивать в отместку за убийство. Брат
мстил за брата, отец за сына и наоборот; дядя -- только за родного
племянника. Если мстителей не было, то уж князь штрафовал преступника в свою
пользу. Особенно князь усердствовал в ценах на своих придворных холопов:
брал по 40, а то и по 80 гривен (например, за любимого конюха). Милые дамы,
гибнущие, как правило, от грубой любви, ценились обидно дешево, вполцены --
по 20 гривен. Простой народ обходился местью или прощением, брать деньги с
убийц считалось подло -- это оставляли князьям. Была даже такая нравственная
формула: "Не могу я носить своего убитого сына в кошельке!". О времена, о
нравы!..
Русская Правда подробно, до мелочей описывала приемы следствия
("пытки"), порядок подачи исковых заявлений, порядок исполнения наказаний.
Русская Правда вряд ли снизила преступность. Но она ввела в обиход
казенные правила, ограничивающие самосуд и не дающие частной мести
развернуться в гражданскую войну. Так хотелось думать. Что уж точно, -- так
это то, что Русская Правда еще на один оборот завернула имперскую удавку:
теперь человек должен был отвечать не только за самосуд, но и за уклонение
от мести, естественные человеческие чувства становились деталью
государственной машины. И появилось много новых рабочих мест в судебных
заведениях...
Ярослав Мудрый умер в 1054 году. Он меньше пролил народной крови, чем
отец, он больше принес пользы России. Но его называли Хромым, иногда --
Старым, но не святым.
-- И в народе его любили меньше, чем Красное Солнышко, -- записал
Писец, изнуренный переводами с греческого. Но Писец наш -- это еще не весь
народ.

Сукины дети Ярослава Мудрого

Ярослав оставил пять сыновей -- Изяслава, Свя-
тослава, Всеволода, Вячеслава, Игоря, внука Рос-
тислава от умершего старшего сына Владимира и племянника -- сына
Изяслава, участника сцены в спальне Рогнеды. Мудрец справедливо опасался,
что дети передерутся, и пытался внушить им завет: "Вот я отхожу от этого
света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного
отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собой, то бог будет с
вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете
ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов
и дедов своих...".
Надо сказать, что это великое и простое завещание было записано нашим
Писцом, сохранено и часто цитировалось многочисленными отпрысками рода
Рюрика. Они принимали его на свой счет, отделяли им себя от остального
народа. Иногда завещание Ярослава останавливало братоубийство в княжеской
семье. Но, в основном, к нему относились как к абстрактному призыву и рвали
глотки друг другу так, что клочья разлетались по всей Руси. И не единожды
погибали сами и губили нас; и раз за разом расточали земли "отцов и дедов
своих", а если разобраться -- отцов и дедов наших...
Не пошла русским впрок Русская правда. Не выполнили потомки наказов
мудрого старика. Стали они веками лицемерно поддерживать идею о совместном
правлении всей Россией, а в сердцах накапливать Шестое Чувство. Все равно,
кто-то должен был сидеть на троне в Киеве, а потом в Москве, а остальные --
терпеливо ждать, чтобы он простудился или упал с коня, удушился нательным
крестиком. Хорошо хоть медицины не было, и какой ты князь не будь, а все
равно тебя -- простым гриппом -- и с трона долой!
От многолюдности княжеских семей возникли нудные периоды истории. Наш
Писец, будь он похитрей, даже поленился бы записывать повторяющиеся события,
а отдал бы своему ученику перо и приказал списать дважды или трижды от сех
до сех: побил брат брата, тот нанял печенегов и выгнал брата, тот нанял
поляков и выгнал брата, тот дождался весны и с варягами выгнал брата из
Киева... И так далее, сколько нужно раз. Только и забот, что не забывать
приписывать: "...а поляки (печенеги, варяги) поганили девиц, выжгли слободу,
ограбили купцов, надругались над святынями..." и т. д., и т. п.
Дети Мудрого так и жили. Изяслав Ярославич сел в Киеве. Поделили
остальные земли. Обидели племянника Ростислава Владимировича. Он побежал в
Тмутаракань по примеру великого Мстислава. Выгнал оттуда двоюродного брата
Глеба. Отец Глеба вооружился и выгнал Ростислава из Тмутаракани; вернул
Глеба. Пошел отдыхать. Тут Ростислав снова выгнал Глеба и засел в
Тмутаракани крепко. И совсем он стал напоминать Мстислава. И жутковато стало
от такого соседства битым грекам в Корсуни-Херсоне-Херсонесе. Заслали они к
Ростиславу своего котопана (это чин такой): или убей Ростислава, или не
командовать тебе нами. Котопан оказался ловким агентом. Втерся в дружбу к
Ростиславу. Погостил у него. Сделал ему много добра. Потом стал прощаться.
Закатили буйный пир. Встал котопан: давай, князь, выпьем вина по-братски из
одной чаши. Выпил Котопан половину братины, протянул чашу Ростиславу. Пока
протягивал, окунул в вино конец пальца. Под ногтем у него был яд
замедленного действия. Вернулся котопан в Корсунь, доложил: во столько-то
часов, во столько-то минут, такого-то числа помрет Ростислав Владимирович,
горе-то какое! Сначала заказчики не поверили в такую точность. А потом --
гляди-ка -- и правда! Им бы радоваться, а они забили котопана-героя камнями
насмерть. Историк утверждает, что корсунцы испугались мести русских. Да кто
бы узнал? Испугались грешники такого начальника иметь! Это ж теперь и не
заснешь спокойно. Вот тебе и Херсон! Но есть версия, что котопан был двойным
агентом -- сработал на Ярославичей...

Только сделали это семейное дело, как возникло новое -- из Полоцка
надвинулся страшный Всеслав, обделенный родственник Рогнеды, которому сговор
и дележ всех этих Рюриковичей и Ярославичей был ничем не свят. В гробу он их
видал. Хотел видеть...
Всеслав был рожден колдовским, искусственным способом -- от волхованья.
Поэтому и действовал прямо, грубо и цинично. Сначала он проверил силу своего
колдовства на Новгороде. В 1063 году Волхов в течение 5 дней тек в обратную
сторону, -- новгородцы испугались до обморока. Чудо было приписано Всеславу,
поэтому он легко взял Новгород в 1066 году, ограбил церкви, снял колокола.
Ярославичи в дикие морозы выгнали народ на войну, взяли Минск, выжгли его
дотла. Вырубили по завету святой Ольги всех мужчин призывного возраста.
Детей и женщин раздали солдатам. Столкнулись с войском Всеслава. В страшной,
кровавой мясорубке русские одолели русских (или, если угодно, -- белорусов).
Всеслав бежал. Ему написали "опасную грамоту": не опасайся, приезжай на
переговоры. Восставший из ада поверил, как последний дурак. Даже не
посмотрел в хрустальный шар, не покатал наливное яблочко по золотому
блюдечку. Поехал. Был схвачен, -- но вот милосердные времена! -- не
зарублен, а посажен в тюрьму на вечные времена.
Мы-то с вами понимаем, что не милосердие двигало крещеными братьями:
боялись серые, как бы смерть Всеслава не была столь же страшной, как и его
рождение. Мало ли что могло произойти на эшафоте! Ты ему честно рубишь
голову, а у него, например, из горла вылетает аспид крылатый и ну косить
честной народ, не дай бог, начиная с князей! Опасно! Лучше пусть сидит.
Вздохнули свободно. А зря.
Не иначе, как Всеслав наколдовал в темнице, но взошла кровавая звезда,
неизвестная киевским астрономам. И к тому же солнце стало, как Луна. Не
успели испуганные князья рассмотреть затмение через копченые осколки
венецианских бутылок, как прибежали визжащие от ужаса монахи и простые
граждане, а следом приволокли к княжескому крыльцу рыбацкую сеть с
выловленным в реке Сетомле страшным уродом, также неизвестным науке. На лице
его торчали "срамные уды", пришлось его по-быстрому бросить обратно в воду,
чтобы не смущать девиц. "Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!", --
дергали Изяслава за штаны малолетние Рюриковичи, успевшие все-таки осмотреть
членоликого "детища". Надо было готовиться к худшему.
И худшее настало в том же 1068 году. Пришли из Дикого Поля новые дикие
люди -- половцы. Они изгнали, рассеяли, подчинили печенегов и хазар. Стали
жестко нападать на Русь. Три брата Ярославича выехали на них, подбоченясь.
Не как Три Богатыря, а с приличным войском. И были биты, и побежали в Киев.
Простой народ стал проситься в ополчение. Струсившие князья отнекивались,
бормотали что-то о ненападении. Народ стал бунтовать на княжом дворе.
Изяслав пытался нас успокаивать из окошка. Пошли разговоры, что неплохо бы
князя сменить. Кто-то, небось, резонно указывал, что вообще пора гнать
Рюриковичей в шею. Первыми поняли опасность дружинники-особисты: послал бы
ты, князь, кого-нибудь заколоть Всеслава, а то во время бунта тюрьмы обычно
разбиваются и всех зэков выпускают на волю. Но проблема состояла в том, что
в камере Всеслава не было дверей. Они были то ли заложены, то ли заклепаны
насмерть -- еду колдуну подавали в окошко. Был вариант подманить Всеслава к
кормушке чем-нибудь вкусненьким и, перекрестясь, бить его копьем, но тут уж
ведьмак смотрел в оба. Убить его не удалось. Первая русская революция
победила. Восставшие разграбили казну -- взяли "бесчисленное множество
золота и серебра"...
Здесь следует оговориться. В наших сказках, былинах и летописях слова
"бесчисленное", "несметное" и т. п. означают не буквально огромные горы
серебра, золота, мануфактуры, а только то, что никто из участников событий
не умел сосчитать, и даже навскидку "смекнуть", сколько же награбили? Был
такой случай. Захватили русские в плен "бесчисленные" толпы печенегов.
Пригнали в Киев. Оказалось их всего-то двадцать сороков. О чем это говорит?
Это говорит о том, что ты, брат наш Писец, по полю бранному на ретивом коне
не скакивал и чумазых печенежек через седло не кидывал. А сидел себе тихо в
Киеве, как бы за инвентаризацией княжих кладовых. А когда пригнали пленных,
так ты тут как тут!
-- Этих, значит, пять сороков -- сюда, тех семь сороков -- туда,
барахла -- "немеряно", так валите его в кладовые... Не рыться же тебе в
грязных тряпках!
Итак, Всеслава "поставили на княжом дворе", и стал он править. Изяслав
сбежал, -- правильно! -- в Польшу.
Из Чернигова вышел Святослав и с 3 000 наших разгромил 12 000 половцев.
Конечно, Изяслав в Польше сразу стал храбрым. Набрал поляков, пошел сгонять
волхва со стола отцова и дедова. Оказался Всеслав меж двух огней: с запада
Изя и поляки, с востока Святослав и Всеволод с нашими. Пришлось ему
сматываться по-своему. Коснулся он копьем золотого стола княжеского
(сглазить хотел киевское богатство), обернулся серым волком и побежал к себе
в Полоцкие колдовские чащи.
Честные братья стали просить Изяслава не губить Руси поляками.
Большинство поляков с дороги отправили обратно, самых наглых разослали
кормиться по провинции, чтобы они мучили нас, а столицу не беспокоили. На
местах их стали тихо резать по обычному женскому делу, и они убрались домой.
Изяслав послал сына Мстислава с дороги вперед казнить сообщников колдуна.
Наловили первых попавшихся киевлян, семьдесят убили на месте, сколько-то
еще, не считая, ослепили -- выкололи ножами глаза. Это была такая смягченная
мера наказания: а вдруг да ослепленный выживет и станет народным певцом?
Такие случаи бывали, но в основном, ослепленные умирали за отсутствием
медикаментов и перевязочного материала.
Народ встретил Изяслава фальшивыми овациями. Как любой нормальный
руководитель, Изяслав первым делом вернул себе контроль над доходами:
перевел киевский базар с Подола на гору, поближе к терему. Опять крутанули
колесо: выгнали из Полоцка в финские дебри Всеслава, обернувшегося было
человеком, посадили княжить там Мстислава-окулиста. Но место было проклятое,
нежилое. Помер Мстислав скоропостижно. Всеслав вернулся с дикими финнами и
вожанами. Напал на Новгород. Славного города нашего не осилил, был бит,
вожан вырезали всех. Всеслава милосердно и суеверно отпустили "ради Христа"
-- нашли к кому Христа приплетать!
Всеслава любили мистически, завороженно: он напоминал нам старую Русь,
страну-берендеевку. Сошлись к нему богатыри. Очистили Полоцк. Изяслав начал
переговоры, но они были безрезультатны: о чем можно было договариваться с
продажным Изяславом?
Братья тоже на него обозлились за геноцид и коварство. Вдруг
выяснилось, что святой Антоний, основатель Киево-печерской Лавры, был другом
Всеслава! То ли Всеслав не такой уж волк поганый, то ли Антоний не столь
свят. Решил Изяслав посадить Антония в темную. Тот бежал волком или
покровительством Богоматери в Чернигов и укрылся у Святослава, победителя
половцев. По всем статьям, за исключением статей завещания Ярослава Мудрого,
моральное право править Русью было у Святослава (если нам вообще признавать
за кем-либо такое право, тем более за Рюриковичами). Поэтому Шестое Чувство
восстало, и Святослав без боя спугнул брата из Киева. Тот успел прихватить с
собой казну, пошел нанимать поляков. Те золото взяли, а Изю выкинули вон. Он
стал ездить по Европе то к германскому императору Генриху IV, то к папе
римскому Григорию VII. Везде давал деньги. Все деньги брали, но помощь
ограничивали грозными посольствами в Киев. Святослав посмеивался. Так
продолжалось, пока Святослав не умер в 1076 году, промотавши остатки
золотого запаса (не зря Всеслав колдовал над золотым столом!). И потом так
же продолжалось при Всеволоде. Но Изяслав пришел с поляками, Всеволод отдал
Киев, сел в Чернигове. Полякам за работу достались Червенские города...
Вам не надоело? Дальше будет хуже, потому что князей расплодилось, как
собак, и все хотели урвать кусок от нашей земли. К тому же у них завелась
дурная привычка ходить жениться и замуж за границу. Полчища семибатюшных
племянников всех мастей и оттенков, чурающихся славянского родства, ползали
по нашим землям с чужими войсками. Нанимали поляков или половцев, обещая,
что после "победы" тем будет отдано на разграбление или во владение то-то и
то-то. С русскими нашими предками и домашним скотом.
Вы не забыли, конечно, что все это совершалось при божьем
покровительстве или попустительстве. Что князья наши несытые поминутно
крестились, лживо целовали крест, отстаивали всякие всенощные и заутренние,
слушали литургии и чинно шествовали в крестных ходах. Молились беспрестанно,
чтобы бог дал им побольше награбить, дал им русских вырезать, растерзать,
утопить в крови. И бог милостиво давал. Не забывали перекреститься и
помянуть Богородицу, вытирая ножи и распихивая из-под ног визжащих
ослепленных. Так что православие победно шествовало по нашей стране и
набирало силу. Грешны были люди, значит и нужны, очень нужны были им церкви
и служители культа, отпускающие грехи. А человеку негрешному зачем каяться?
Если и согрешил перед собственной совестью, так вон небо -- говори напрямую.
Можно было бы и пропустить без ущерба для общей картины несколько
десятилетий и поколений князей, но нет-нет да и промелькнет между их
славными хождениями друг на друга интересный сюжет.
Вот у Всеволода Ярославича подрос сын Владимир Мономах, это после
которого потом останется первая корона Российской Империи -- "Шапка
Мономаха". Он сразу полез в драку. Стал жечь окрестности Полоцка: было
хорошим тоном покушаться на великого колдуна Всеслава...
А то погиб в лесах Глеб, которого Ростислав гонял из Тмутаракани.
Погиб, небось, от несчастного случая на болоте. Потому что в бою князья
гибли крайне редко: больше подставляли нас. Накрошат русских с той и с той
стороны, а сами потом поцелуются, помирятся да поделятся и поедут
накапливать свежее Чувство. А мы с черной вестью побредем, порубленные, по
своим местам.
Эта книга не вмещает пересказа, какие племянники какого дядю гоняли
ради захвата его волости, какой брат какого брата одолевал. Непомерен список
погибших бояр да дворян. Бессчетны потери народные. Их Писец ленится и
упоминать. Иногда только чиркнет вскользь: этих "перемогли" да тех
"прогнали". А что за каждым пешим марш-броском мужицких полков, за каждой
беглой стычкой холопов, за каждым "братским" побоищем стоят немые лики
невинно убиенных светлых предков наших, что сотни тысяч и миллионы молодых
ребят, не ставших нашими праотцами, положены ради кривой усмешки,
ублюдочного наследства, паволок для дворцовых шлюх, это опустил грешный
писатель. Неудобно омрачать радость князя. Неловко усугублять его мимолетную
печаль...
Но вот в одной из битв 3 октября 1078 года случайный вражеский
кавалерист прорвался к княжескому шатру и убил копьем Изяслава. "Сделался
великий вопль в Киеве, так что не слышно было пения молитв". Вы верите?
Верите, что киевляне, ежедневно встречавшие на Подоле телеги с изрубленными
детьми, братьями и отцами своими, извопившиеся по погибшим и уходящим на
верную погибель, вдруг завопили о старом разбойнике, который многократно
предавал их на поругание полякам? Я не верю, потому что знаю, кто записал
этот репортаж с похорон. Я вижу, как обступили моего дружка со всех сторон
сынки, внуки и племяннички Изяслава и давай подталкивать.
-- Пиши, что папа святого Антония не преследовал -- это все покойный
"ослепительный" Мстислав, пиши, что папа был добр и с братьями вражды не
затевал, да помяни слезы наши горькие, смерд!
Кто помянул бы наши слезы! Нет для них места, нет емкости...
Всеволод засел в Киеве после брата, а на всю чертову дюжину племянников
наплевал. Братская вражда разрослась и перешла опасный предел: стали гибнуть
князья! Всеволод подстроил убийство Романа Святославича и продажу в рабство
его брата Олега. Наемным убийцей был зарублен Ярополк Изяславич, не сумевший
наследовать отцу.
Наконец, в 1093 году умер и Всеволод. За два года до смерти было ему
двойное предзнаменование. Во время охоты на клич князя с неба вдруг свалился
"превелик змий; ужасошася вси людье". Еще бы людям не "ужасошиться"! Следом
за этим "земля стукну", так что слышали все. Землетрясение и вовсе было в
новинку в наших краях! Как тут было Всеволоду не умереть? Опять дежурный наш
Писец писал конфузливо, что этот князь был "измлада боголюбив, любил правду,
был милостив к нищим, но особенно любил монахов..." Еще бы их не любить! Как
заслужишь красивый некролог? Но кроме некрологов уже появились экономические
комментарии, и там прямо проскочило, что боголюбивый князь обездолил
сентиментальных киевлян: "земля их оскудела от рати и продаж" (налогов).


Кровные братья

Владимир Мономах, любимый в народе, уступил престол киевский
двоюродному брату Святополку, у которого будто бы было больше прав. Хотя мог
этого и не делать, но тогда пролилась бы русская кровь. Мономах всегда, даже
с половцами, пытался начинать дело с переговоров, а заканчивать миром.
Положительный его пример не действовал, и год за годом разгоралась вражда
между двоюродными братьями, внуками Ярослава. Тут надо было объединяться
против половцев, а они придирались друг к другу по пустякам. На этом
грязно-кровавом фоне Владимир все время оставался удивительно незапятнанным.
Вот что делает правильное воспитание!
Доброта всегда выходит боком: погибли родной брат и сын Владимира. Но
он все равно пытался уговаривать двоюродного брата Олега: "Посмотри, брат,
на отцов наших: много ли взяли с собой, кроме того, что сделали для души
своей?". Владимир в своей переписке использовал высокий поэтический слог.
Как это должно было воздействовать на впечатлительные умы его современников!
Силой слова и оружия Владимиру удалось в 1097 году усадить за стол
переговоров Давыда Игоревича, Василька Ростиславича, Давыда и Олега
Святославичей, Святополка Киевского. Князья кое-как уговорились оставить
наделы, -- у кого что есть и кому что завещал Всеволод, -- поцеловали крест,
поцеловали друг друга и до поры разъехались. Обещание не трогать племенных
наделов нарушало старое правило совместного владения землей.
Мономах честно, до мелочей соблюдал все договоренности, и это было
подозрительно. Стали перешептываться при дворах его братьев. Стали поминать
убитых: "кровь взывает к отмщению!" и т. д. Больше всех от клеветы пострадал
Василек. Он во всем бескорыстно поддерживал Мономаха, согласился на
третьестепенный надел -- Требовль. Естественно, все думали, что он замышляет
передел: Мономаха в Киев, себе -- Владимир Волынский. Больше всех клеветал
один из Давыдов -- Игоревич. Он подбил Святополка на преступление. Они
заманили Василька в Киев ко двору. Тот был предупрежден, но понадеялся на
крестное целование. Василька заковали.
Здесь разыгралось первое в истории Руси публичное судилище над врагом
народа. Были созваны бояре, дворяне и даже представители трудящихся, которые
стали, конечно, единогласно орать: "смерть!". Попы сгоряча кинулись было
заступаться, но потом, по обыкновению, пошли помолиться. Князь киевский
колебался. Тогда Давыд Игоревич стал пугать его последующими притязаниями и
местью Василька и уговорил на смягченное наказание. Историк и Писец приводят
дикое описание ослепления Василька: как его вывезли за город, как точили
нож, как он в ужасе и крике отбивался от палачей, как закатали князя в
ковер, как придавили его досками и переломали ему ребра, как мясник изрезал
ему все лицо и вырезал наконец оба глаза. Повезли Василька в беспамятстве во
Владимир к Давыду Игоревичу. Везли 6 дней, по дороге он совершенно пришел в
себя: видно не задели никаких вен, артерий и т. п. Давыд Игоревич посадил
слепого "брата" под стражу из 30 человек при двух офицерах-отроках.
Теперь надо было ждать возобновления боевых действий. Ошеломленный
Мономах по-прежнему начал с приглашения на переговоры: "Приезжайте, братья,
исправим зло, какое случилось теперь в Русской земле". Олег и Давыд
Святославичи плакали от огорчения, собрали большое войско, пошли на Давыда
Игоревича к Владимиру. Заодно нажали на Святополка: ты что натворил, зачем
бросил нож между нами?! Святополк трусливо отнекивался: я не я, это все
Давыд, он все мне донес на словах, и как было не поверить и не ослепить
брата? Да и ослепил его не я... -- и прочий нелогичный бред. Оправдания
приняты не были за идиотизмом, да и хотелось повоевать. Братья стали
готовить ночное форсирование Днепра, Святополк собирался бежать, а киевлян
бросить. Его не отпустили, собрали крупную делегацию из священников,
почетных граждан, вдовствующей великой княгини. Пошли переговоры. Принудили
Святополка идти на Давыда Игоревича, раз виноват -- он.
Тем временем во Владимире Давыд пригласил к себе Писца Василия, чтобы
воспользоваться высоким авторитетом российского журналиста. "В одну ночь, --
записал Вася, -- прислал за мной князь Давыд: "Иди в темницу к Васильку и
пусть он пошлет своего человека и остановит наступление братьев. Я ему за
это дам любой из своих городов".
Василий провел переговоры. Несколько раз, как челнок, бегал в яму и
обратно в терем. Слепой советовался с ним, каялся в намерениях воевать с
поляками и половцами, в общем, доверился, как адвокату. В целом, переговоры
зашли в тупик, но война не начиналась, и Давыд, будучи законченной сволочью,
пошел забрать имения Василька -- бесхозный Требовль. Его не остановила даже
Пасха. Давыда встретил брат Василька Володарь. Сильно испугал. Давыд все
опять стал валить на Святополка и выдал слепого брату.
Тут начинаются подвиги Василька. Слепой князь садится на зрячего коня и
говорит ему: "Даешь, Савраска, врага нашего!". При этом формальным поводом
для войны служит не месть за ослепление, а воровской захват Давыдом
кое-каких земель. Василек пошел на Всеволож, осадил и взял его. Давыд успел
бежать. Всеволож был сожжен, жители и военные вырублены начисто. Неповинные
опять ответили жизнью за одного негодяя. Затем осадили Давыда во Владимире.
Была послана делегация с требованием выдачи -- не Давыда! -- исполнителей
приговора над Васильком. Но палачи успели разбежаться. Пришлось Давыду,
спасая шкуру, ловить их по городам и весям. Поймали двоих из трех. Картинно
повесили карателей -- тех, кто "только исполнял приказ", затем дружно
расстреливали их тела из луков. Наш Вася-Писец, возгордившись своей ролью в
этом деле, позволил себе авторитетное мнение: "Не стоило Васильку мстить
самому, пусть бы это сделал Бог!".
Тут осмелел Святополк, пошел добивать Давыда. Последний нанял поляков.
Поляки набрали денег с двух сторон, наобещали всем помощь, и принялись не
спеша пропивать авансы. Пришлось Давыду бежать из Владимира. Опять
поцеловавши крест со Святополком.
Святополк разохотился и решил ограбить слепого Василька: зачем ему
целый город? Он ни улиц, ни домов не видит. Но слепому терять было нечего.
Он выехал на битву во главе войска и поднял крест, который целовал ему
Святополк. "Ты что, отнял у меня глаза, хочешь отнять и душу?", -- страшным
голосом крикнул Василек. Писец сразу застрочил в походный блокнот, нельзя
было упускать такой величественной картины: "Многие благочестивые люди
увидели, как над головой Василька в небе засиял крест!". Стали биться,
рубились страшно. Святополк, увидев, что дело нешуточное, бежал, хлеща под
собой бедное животное. Братья, Василек и Володарь, не стали его
преследовать: "Довольно нам своей земли!". Но скот коварный не успокоился и
поехал нанимать венгров. Те пришли с двумя епископами, -- тогда церковные
чины возглавляли католические полки, -- чтобы огнем и мечом распространять
самую гуманную веру в мире. К полю битвы стали сбираться стервятники: Давыд,
недовольный наделом, теперь присоединялся к ослепленному "брату". По дороге
Давыд прихватил из степи половцев хана Боняка. Боняк по-своему убедился в
беспроигрышности мероприятия: выехал ночью в поле и завыл по-волчьи, ему
откликнулись целые стаи волков, выла вся степь. Верняк, -- решил Боняк, --
раз волки собираются на падаль, то порубаем венгров, сто пудов! В общем,
Боняк взял руководство потехой на себя. Расставил войска, окружил венгров,
"сбил в мяч", погнал, перетопил в степных речках. Рубил их двое суток
непрерывно, убил одного епископа и бояр без счета, чтоб неповадно было лезть
в нашу языческую степь со своим католическим рылом.
Потом враждующие племянники разбежались кто куда. Осадили друг друга,
бились мелкими группами. Погиб сын Святополка Мстислав. Он был осажден и
хотел подглядеть за осаждающими через дырочку от сучка в деревянном забрале
на бойнице. Стрела как раз в эту дырочку и попала. Око за око! -- все, как
завещал прапрадедушка Ярослав Мудрый...
Дальше пошла обычная суета. Путята пошел со Святошей ко Владимиру,
стали рубить дружину Давыда. Давыд побежал к Боняку и осадил с ним Святошу в
Луцке. Взял Луцк и Владимир. Все. Пока успокоились. Племянника Мстислава в
благодарность за подмогу Давыд снарядил пиратствовать на море -- "перенимать
купцов". Это был 1100 год.
Возник новый виток мирной дипломатии. Собрались на съезд. Стали судить
Давыда. Смысл суда был не в нравственной оценке ослепления брата, а как бы
мирно выгнать Давыда из богатого Владимира. Скинулись по несколько сотен
гривен, добавили несколько захолустных городков, отдали все это Давыду и
спровадили его, всенародно порицая. Хотели все-таки ограбить слепого,
приглашали его к себе: мы тебя, Вася, кормить будем! Но драный волк не
поддался во второй раз. Тогда захотели идти его воевать. Но тут уж Мономах
вмешался и устыдил всю съезжую сволочь.
Настали мирные времена! И -- о, ужас! Оказалось, жив еще великий
полоцкий маг и чародей Всеслав! Никому он ничего плохого по старости не
делал, разве что колдовал помаленьку, губил урожай да девок портил заочно.
Но князья задрожали. Стали совещаться, как да что. Но Всеслав и в этот раз
увернулся серым волком -- безнаказанно умер в 1101 году. Никто в это,
конечно, не верил, пока семеро сыновей Всеслава не задрались за полоцкое
наследство. Тогда все облегченно вздохнули.
Природа проводила великого волхва с почестями. 29 января 1102 года на
три дня встала "аки пожарная заря" со всех четырех сторон, и было светло три
ночи, 5 февраля случилось "знамение в луне", 7 февраля -- в солнце: солнце
огородилось тремя дугами, еще несколько дуг было повернуто "хребтами" к
солнцу. Русские усердно молились.
Потянулось тягостное десятилетие борьбы с неугомонными половцами.
Мономах неустанно отвлекал братьев от междоусобицы геройскими призывами
постоять за Русь. Тем было неудобно отказываться, и они все время были
заняты полезным делом. Писец так радовался, что даже увидел несколько раз во
время боя, как из-за спины Мономаха играючи поражал половецкие толпы Ангел
Светлый.
-- Светлый, как это вино? -- подливали мы Писцу белое болгарское.
-- Светлее! -- уверенно икал он и продолжал описывать нам свои
астрономические наблюдения: в 1104 году солнце стояло в круге, посреди круга
-- крест! За кругом, по бокам -- еще по одному солнцу, а сверху -- дуга
рогом на север!
-- Да ты, брат, пьян был, вот у тебя и троилось! -- подкалывали мы
Писца.
-- Да как же пьян, когда три ночи подряд 4, 5 и 6 февраля такое же
знамение было в луне!
Но что-то -- и не только на небесах -- все же предвещало неспокойные
времена. 11 февраля (опять февраль!) 1110 года встал от земли до неба
огненный столп. Ударила невиданной силы молния, осветила всю землю. Дуплетом
скончались обидчики Василька -- Давыд (1112) и Святополк (1113).
Освобождение киевского престола ознаменовалось солнечным затмением. В страхе
зарыдала вся дружина, оплакивая доброго князя. Народ молчал, -- тут уж Писец
выдержал марку, не стал врать, -- будто бы опасаясь наших с Историком
упреков. Как потом выяснилось, причина честности была в другом: вороватый
Святополк, узнав однажды, что соль на рынке сильно подорожала, ограбил
Печерский монастырь и продал его соляные запасы -- "святую" соль --
втридорога. Тут же этот смелый коммерческий ход попал в проповедь игумена
Иоанна. Стали имя князя полоскать на всех углах. Князь рассердился, посадил
попа на нары, но опять отступил под давлением Мономаха. Редакторы от церкви
зорко наблюдали за Писцом, строго пресекали его красноречие по отношению к
противному усопшему.
После смерти Святополка славный витязь Мономах опять завел свою
волынку: не пойду в Киев, не хочу кровопролития. Пришлось нам брать дела
государственные в свои руки. Народ пожег Святополковых прихвостней и
пригласил Мономаха, тонко играя на его человеколюбии: "А не придешь, князь,
то знай, что много зла сделается: ограбят уже не один Путятин двор или
сотских и жидов, но пойдут на княгиню Святополкову, на бояр, на монастыри, и
тогда ты, князь, дашь Богу ответ, если монастыри разграбят...". Всех
перечисленных Мономаху было жалко, и он пришел княжить в Киеве.


Владимир Мономах

Великий князь Киевский Всеволод назвал сына Владимиром в честь своего
деда -- Красного Солнца. Имя предполагало, что новорожденный, когда
подрастет, будет "владеть миром". Церковь при крещении дала младенцу имя
Василий, что, опять же, означает "повелитель". Мать, греческая царевна,
довершила картину третьим, греческим именем "Мономах" -- самодержец,
единовластитель. То есть, ей хотелось, чтобы Владимир владел миром в
одиночку, а Василий -- повелевал без всяких советчиков и подсказчиков.
Мономах стал воином. Он все время находился на границе -- в боях. Спал на
сырой земле, совершил 83 большие путешествия, с голыми руками ходил на тура
-- брал быка за рога. При этом сохранял непонятную душевную мягкость по
отношению к последней ерунде -- российскому народу. От Владимира Мономаха мы
впервые услышали наставление не как лучше ограбить племянников, не что и
почем продать, а как надо беречь русских людей -- нас!
"Не давайте отрокам обижать народ ни в селах, ни на поле, чтоб вас
потом не кляли. Куда пойдете, где станете, накормите бедняка; больше всего
чтите гостя...: гость по всем землям прославляет человека либо добрым, либо
злым", -- слеза умиления падала с седых ресниц Писца на седое гусиное
перо...
Мономах был настоящим богатырем: диких коней в пущах вязал живыми,
олень его бодал, вепрь оторвал ему перевязь с мечом, медведь кусал, волк
сваливал вместе с лошадью (вот волки были!). Мономах после охоты или боя
диктовал Писцу: "Не бегал я для сохранения живота своего, не щадил головы
своей. Дети! Не бойтесь ни рати, ни зверя, делайте мужское дело!". Конечно,
можно заподозрить Мономаха в мемуарных преувеличениях. Он и грек был
наполовину, и царского рода по матери, и поэтому очень нравился грамотной
церковной верхушке: в летописях Мономаха нет-нет да и называли Царем! Но
Мономах ни разу не был замечен в подлости. Ни разу не нарушил крестного
целования. Состояние журналистики было уже таково, что правда частенько
показывалась на свет божий в трудах нашего Писца и его собратьев. А иногда
подлость и не скрывали: как ее скрыть от современников, когда всем она уже
известна? Тогда придворные лизоблюды начинали диктовать всякие оправдания,
придумывать высшие интересы страны, так что наш Писец только покряхтывал. А
о Мономахе ничего такого не записано -- чист, как стеклышко!
И вот Мономах стал князем Киевским.
Начал он с финансов: собрал братьев, уговорил ограничить проценты по
кредиту. "Жиды с позволения Святополка пользовались неумеренными ростами, за
что и встал на них народ". Урезонив еврейскую банковскую верхушку и
прекратив черносотенные погромы, Владимир установил гражданский мир. Против
миротворца воевать как-то не тянуло, и Мономах правил спокойно. Были,
конечно, дела семейные. Повадился Ярослав Владимирский бить жену, внучку
Мономаха, пришлось идти в поход, брать в осаду и на испуг. Но все это без
пролития крови, -- дико по тем временам!
Повадки внучатого зятя так и подталкивали к войне -- он приводил на
Русь то поляков, то венгров. Приходилось садиться в седло. Но настоящей
войны и большой крови не было. Ярослав погиб бесславно: его убили ночью на
дороге копьем в спину бывшие союзники, поляки.
Мономах спокойно умер в Киеве в 1125 году, после 12 лет честного
правления. Писец дал волю перу и чувствам: "Он просветил Русскую землю, как
солнце, слава его прошла по всем странам, особенно же был он страшен
поганым... Духовенство плакало по нем как по святом и добром князе;... весь
народ плакал по нем, как плачут дети по отце или по матери!".
Слова вроде бы знакомые, но верится им на этот раз.

"Тяжела ты, шапка Мономаха!"

После Мономаха осталось пятеро сыновей: Мстислав,
Ярополк, Вячеслав, Георгий (Юрий Долгорукий)
и Андрей.
Мстислав сел в Киеве и правил шесть лет, в точности повторяя политику
отца. Народ подумал, что племя Мономаха -- все такое. Братья расселись по
городам.
Однако по Руси у них было немало и троюродных братьев -- таких же
потомков Красного Солнца и Ярослава Мудрого. После смерти Мстислава начались
дикие усобицы. Ольговичи, Святославичи Черниговские, сами дети Мономаха, их
собственные дети -- все сплелись в большой клубок смертельной борьбы за
землю Русскую. Столетняя гражданская война совершенно смешала умы россиян.
Братоубийство снова вошло в привычку, стало правилом игры. Целые поколения
вырастали под бабушкины сказки о страшных ростовчанах, новгородцах,
киевлянах и черниговцах. Волки стали исчезать из детских пугалок, Змеи
Горынычи и Соловьи Разбойники вывелись вовсе. Даже половцы были не так
страшны, как русские князья.
Кстати, половцы оказались не глупы. Они резко изменили тактику:
перестали нападать на русские земли. Да и чего им было рисковать, когда
каждый день сами русские князья нанимали их грабить и жечь соседние уделы за
деньги, за контрибуции, за долю в добыче! На половцев только иногда нападали
в отместку за соучастие в набегах.
Это было трудное и противное для нашего Писца время, нудный период для
дотошного Историка. Волей-неволей им приходилось терпеливо описывать все эти
походы своих на своих. Писец набирал в долбленую чернильницу темный настой
чернильного орешка, набирал полную грудь сумрачного воздуха и, щуря
близорукие глаза, писал: "...встала усобица меж Святославичей
Черниговских...; ...присоединили Полоцк к волостям Мономаховичей...;
...началась борьба дядей с племянниками...; ...изгнали из Киева Игоря
Ольговича...; ...Изяслав Мстиславич Мономашич княжит в Киеве...; ...союз
Святослава Ольговича с Юрием Владимировичем...", -- и так далее, бесконечной
скорописью, без надежды, без выхода, без просвета -- длинный, кровавый
монолог. Был бы наш Писец волен, так бросил бы это тягостное занятие,
оборвал бы на полуфразе хронику убийственного ослепления "и немедленно
выпил"...
Ничего в эти годы не происходило такого, что заставило бы нас
проникнуться торжественным или настороженным вниманием - типа крещения Руси,
взятия Царьграда, пришествия Пречистой Девы на худой конец. Мы-то с вами
знаем, что это было последнее столетие перед татарским нашествием. Нам
понятна бессмысленность всех княжеских усилий. Мы даже не спрашиваем, чего
это народ терпел и "белых" и "красных" и "черных", чего он не резал
сиятельных, чего не уходил в "зеленые" -- в родные леса и ковыли? Потому что
и это тоже было бы уже бессмысленно...
От дурных предзнаменований, зачастивших на Русь, пересыхало в горле,
даже у коней противно дрожали колени: в 1141 году вдруг встали с земли до
неба уже три огненных столпа, три солнца засверкали на их вершинах, какая-то
чужая, острая дуга лунообразно сияла над этой немыслимой композицией...
Два пустяковых, но примечательных события произошли в это воистину
смутное время. Пустяковыми они были по своей сути, по своей мелочности на
фоне большой резни. Примечательными они стали по воле, художественному
замыслу Писца и Историка. События эти -- основание Москвы и поход Игоря
Святославича на половцев.
Городков типа Москвы, обнесенных деревянным забором из заостренных
бревен, на Руси было не сосчитать сколько сороков. А у этого поселения даже
названия не было. Так о нем и не поминали отдельно от названия реки, на
которой он стоял. Князь Георгий Владимирович Мономашич (Юрий Долгорукий)
пригласил в 1147 году своего брата Андрея на военный совет к себе "на
Москву". Поскольку посыльный наверняка сам и показывал дорогу, то в грамоте
не указывалось, на каком изгибе и берегу Москва-реки находится ставка
Долгорукого. Неизвестно также, сколько лет существовала крепость до 1147
года, что в ней было, кроме острога, складов и казарм. Тем не менее, Историк
тщательно выделяет первое упоминание о будущей столице нашей Родины. Как же,
как же! Империя пойдет отсюда, отсюда "станет быть" и "есть будет". И "есть"
она будет не только в прямом смысле столичного бытия, но и в переносном
смысле повседневного поедания Руси великой, несытого косяка на остальные
страны света Божьего и окраин безбожных, непрестанных потуг стать Третьим
Римом, столицей всемирного пролетариата.
С рождением тебя, матушка Москва! Приятного аппетита!
Второе событие по причине внутренних российских дел мы тоже чуть было
не проехали. Да Историк ему почти и не уделяет внимания, здесь он четко
выдерживает исторические масштабы и пропорции. Какой еще Игорь, когда тут
вокруг идет дележ земель и денег! Когда с севера наседают немцы и почему-то
называют нас безбожниками. Когда татарское иго на носу, а эти дураки
дерутся, вместо того чтобы загодя объединяться и начинать, в конце концов,
строить Империю! Так бы и канул Игорь Святославич в Лету, кабы не два
обстоятельства. Первое мы уже упоминали: смертельно скучно было Писцу, зря
погибал его литературный талант, отточенный сотнями томов придворной ерунды.
Хотелось Писцу создать что-нибудь достойное посмертной литературной премии.
Вот и взял он простенький сюжет из окружающей жизни.
Почему не написал Писец "Слова о полку Мономахове"? Или "Слова об
убиении Андрея Боголюбского"? Или любого другого Слова о знатных людях и
больших делах того времени. Почему остановился он на глупой, мальчишеской
выходке третьестепенного князька? А потому, что и правда -- это глупость
была, и был это порыв души, поход не только за пленными и барахлом, не за
городами братьев и дядьев, а за Славой Богатырской!
Весной 1184 года Святослав Киевский разгромил половцев, набрал пленных,
военных машин (!), поймал даже одного басурманина, который стрелял "живым
огнем" (небось, это был китаец, испытатель первого огнестрельного оружия на
простодушных русских). Игорь из-за гололеда не смог присоединиться к
триумфу. Вот и собрал он через год свое войско и кликнул "братьев" постоять
за землю Русскую. Хотя стоять ни к чему было. И затмение же солнца
случилось! А значит, надо было Игорю возвращаться восвояси. Но он пошел на
вольный Дон, напал на половецкие становища. Что вышло из этого, мы знаем.
Вышла прекрасная поэма! Если бы Писец так же одухотворенно относился и к
остальным событиям, какая была бы у нас История!
Вторая половина двенадцатого века и первые два десятилетия тринадцатого
прошли в непрерывной междоусобной борьбе. Желание единовластия, стремление к
овладению всей землей губило страну. Имя "Мономах", которое юная греческая
царевна дала своему сыну, из славной фамилии превратилось в проклятие для
всей Руси. Мономашичи рвали к себе каждый лоскут земли, резали и
перемалывали каждую краюшку. И перетерли бы Россию в пыль, кабы не татары...
Опускаются руки. Не на чем остановить внимание в этой, почти столетней
катавасии. Но попытаемся.
Вот заметен стал непоправимый раскол Руси. Совсем погрязло в войнах и
порочных связях с королевствами Восточной Европы старое Киевское княжество.
Пройдет немного времени, и оно только по названию останется Русью, а на деле
станет придатком Польши и Великого княжества Литовского. Центр Российской
государственности переместится в привычные места: в чащобы
владимиро-суздальские, в дорогое наше Подмосковье.
Юрий Долгорукий, с большим трудом овладевший Киевом, еще успел
скончаться на престоле святого Владимира. 10 мая 1157 года князь крепко
выпил у какого-то Петрилы, так что к вечеру полностью отрубился. Утром,
вместо обычной похмельной тягости, Юрия охватило глубокое беспамятство. Пять
дней медики сражались за его жизнь. Но ни рассол, ни заговоры не помогли.
Князь умер без покаяния, и пришлось Писцу описывать неприятные события во
время похорон 16 мая. Киевляне взбунтовались против покойного, стали жечь
дворы его суздальских дружинников, перебили их по всем киевским городам и
весям.
Небо еще раз попыталось запугать или усовестить россиян: в 1161 году
опять было показано "знамение в луне, страшно и дивно". Луна по пути с
востока до запада меняла свои обличья: сначала уменьшалась и темнела, потом
стала кровавой, потом окрасилась пополам в два цвета -- желтый и зеленый. На
половинках ясно видны были фигурки двух воинов, которые "секушеся мечема". У
одного из головы уже текла кровь, другой проливал молоко. Даже такое
подробное кино не унимало наших предков. Ведь ясно же было показано, мужики,
что воин на желтой половинке -- это монгол, на зеленой -- наш военный. Не
поняли!
Теперь вражда встала не между отдельными князьями, желавшими ухватить
кусок на скаку, а между Севером и Югом. Это был уже прогресс имперского
строительства. Повоевали еще 11 лет, отвлекаясь только, чтобы поцеловать
крест, да тут же и плюнуть в пол. Сын Долгорукого Андрей Боголюбский
(столичку свою за худостью Москвы держал он в селе Боголюбове) собрал-таки в
1168 году всех северных князей и впервые в русской истории взял Киев при
всеобщем героическом сопротивлении киевлян, без боярского предательства,
отдававшего Киев захватчикам в прошлые разы. Что сделали "дети" с матерью
городов русских? Взяли ее "на щит": два дня грабили город и жителей, жгли
церкви (вот вам и "Боголюбский"!), жен отнимали у мужей, разлучали с детьми,
всех уводили в плен, разрешили половцам подбирать объедки пира победителей.
Половцы подожгли Печерскую лавру. В довершение надругательства Андрей
побрезговал даже садиться на киевский трон, оставил наместником сына, а тот
передал "мать" какому-то мелкому князьку, родство которого объяснить -- язык
заплетается, а сам поехал к себе, на милый Север.
-- С великою честью и славою, -- записал было Писец, но потом
перекрестился и исправил, -- с проклятиями великими!
Гордый завоеватель и поругатель был поражен так же подло. Андрей
отправил на заслуженный отдых старых отцовых бояр, а себя окружил молодыми
реформаторами. Набирал их без разбору. Раздал должности родне жены. Но
спрашивать с бестолковых прихлебателей стал по всей строгости. Пришлось
какого-то троюродного деверя и казнить. Переполох среди новоявленных
чиновников возник страшный. Каждый стал примерять себя к лобному месту:
мурашки по коже! Составился интернациональный заговор: уцелевшие родичи жены
Яким и Петр да поднятый из грязи почти в министры экономики азиатский бомж
по кличке Анбал, да вездесущий Ефрем Моисеевич решили "промыслить об этом
князе!". Заодно и оттереть от кормушки нового фаворита Прокопия. 29 июня
1174 года ночью заговорщики с 20 подручными подошли к Андреевой спальне. Но
тут необъяснимый ужас напал на них у дверей. Толкаясь и падая, бежали они по
закоулкам терема -- в правильном направлении. Оказавшись в подполье и
обнаружив, что это винный погреб, выпили по привычке за здоровье князя и
теперь уж спокойно пошли наверх. "Пити -- веселие Руси", гулко поучал их
сквозь тьму веков святой Владимир...
Далее повторилась сцена из популярной сказки "Волк и семеро козлят".
Только волков было два десятка, а козлят двое -- князь и мальчик-слуга.
-- Князь, это я, Прокопий... -- стал стучаться в дверь спальни Яким.
-- Нет, это не Прокопий, голос не его, -- согласились князь и мальчик.
Тогда уж волки позорные стали ломать дверь.
Князь вскочил и потянулся за чудотворным мечом. Этот меч когда-то
принадлежал святому Борису. Борису, как мы помним, он не помог, а Андрея
выручал исправно. Но меча не оказалось. Анбал тут прибирал намедни и меч
спрятал. Но Андрей и без меча был силен. Он сбил ударом кулака первого из
ворвавшихся, а остальные в потемках прикололи упавшего копьями. В описание
дальнейшего кровопролития Писец внес лирическую, нравоучительную ноту. Будто
бы, пока два десятка убийц со всех сторон секли Андрея саблями и кололи
копьями, он произнес им целую увещевательную речь со ссылками на Бориса и
Глеба, адские муки их убийц, проклятие народное во веки веков. Аминь! Тут
Андрей наконец упал. Бандиты подобрали своего и пошли по номерам как бы
спать. Но Андрей поднялся и стал стонать, потом вышел во двор. Пришлось
одному из убийц собирать остальных и божиться, что, истинный крест, видел
князя живого! Обыскали весь терем, еле-еле нашли князя, привалившегося к
столбу под крыльцом. Убили.
Убили и Прокопия. Честно поделили казну, нагрузили свои доли на коней и
развезли по домам. Хотели разбегаться кто куда, да не понадобилось. Народ
поднялся весь! Но не мстить и карать, а тоже пограбить маленько. Грабили
все, что имело хоть какую-то ценность или полезность в хозяйстве. Из
деревень в города суздальские, Владимир, Боголюбов двинулись за добычей
крестьянские подводы. Тело князя валялось шесть дней в огороде...
Здесь Писец снова прибег к плагиату и в назидание потомкам скатал сцену
погребения князя у евангелистов. Боголюбский у него стал как бы Христос, а
какой-то Кузьма Киевлянин блестяще исполнил роль Иосифа Аримафейского. Писец
художественно передал длинные уговоры Кузьмой Анбала: "Теперь ты, жид, в
бархате стоишь, а пришел к нам в лохмотьях", -- и так далее. Тело князя было
предназначено на съедение собакам, но совестливый Анбал на "жида" не
обиделся, разрешил завернуть князя в ковер и положить в церкви. Потом, когда
во всех городах грабежи сошли на нет, тело отнесли во Владимир и похоронили
в церкви, в каменном гробу. Все это сопровождалось почти рифмованными
причитаниями и воплями. За христианской моралью было Писцу не до хэппи-энда,
и о наказании убийц он умолчал. Может, и дал им бог спокойно и в достатке
пожить до седин?
Память сердца понуждала россиян к братоубийству. Возня вокруг
Владимирского престола переросла в многоходовую партию между Ростовом,
Суздалем, Владимиром, Ярославлем, Рязанью и проч. Кровь лилась рекой. В 1203
году снова последовало небесное предупреждение: в пять часов ночи вдруг
"потекло" небо, звезды стали срываться со своих мест и небо стало пустым и
черным, землю и дома заметал снег...


Алеет Восток

Китайцы первыми изобрели бумагу, стали на ней писать, что попало. Среди
прочего описывали и быт беспокойных монгольских племен за Великой Китайской
Стеной. Эти племена занимали большие пространства, и проехать мимо них
никакому путнику не удавалось. А путники охотно стремились в таинственный
Китай. И за проезд приходилось им рассказывать на ночь монгольским ханам и
ханшам сказки из европейской жизни. Привирали лукавые клинобородые
рассказчики крепко. И решили доверчивые монголы поменять ориентацию. Чем
биться лбом о Китайскую Стену, легче было двинуть к последнему морю, к
соблазнительному городу Парижу. Да взять по пути город Киев, где наблюдатели
отмечали большое количество церковных куполов и колоколов, по виду и звуку
целиком вылитых из золота!
Весной 1224 года послал известный нам Чингисхан двух своих полководцев
Джебе и Субута (Субедея) на запад. Они проскочили между Уральскими горами и
Каспийским морем и навалились на половцев. Изнеженные южно-российскими
делами половцы во главе со своим полурусским князем Юрием Кончаковичем
выехали биться, да где там! Это было не то, что папа Кончак имел с полком
Игоревым. Это было страшно, дико, мощно, организованно. Как у самих половцев
во времена Изяслава Киевского.
В Киев и побежали прятаться. Отдали здесь всю скотину, верблюдов,
ткани, словом, все имущество -- только спасите! Озадаченные южные князья
неспешно сели совещаться. Победило мнение, что надо татар перенять подальше
от Киева, чтобы не разводили здесь антисанитарии. Татары прислали послов.
Дескать, мы первые не начинаем. Пришли на ваших холопов и конюхов --
половцев. А вы в наши дела не встревайте. Князья не успокоились. Татарские
послы были не по-европейски убиты. Войско вышло к Днепру. Второе татарское
посольство выражало возмущение и заявляло о ненападении. Это был, конечно,
блеф, но в юридическом плане русские напали на татар первыми!
Посольство было отпущено, Мстислав Удалой с 1000 человек форсировал
Днепр, легко разгромил передовой отряд татар, перебил их всех, воеводу отдал
на казнь половцам. Тут уж все переправились через Днепр. Царило
шапкозакидательское настроение. Опять напали на передовой отряд. Опять
разбили его. Семь дней гнались за татарами почти до самого Дона -- до реки
Калки. Опять разбили какой-то татарский отряд. Сели лагерем.
Здесь из черепа павшей лошади выползло знакомое нам русское Чувство.
Оно снова смертельно ужалило князя -- Мстислава Удалого Киевского. Не любил
Удалой другого Мстислава -- Галицкого. Жалко ему было делиться с остальными
князьями славой молодецкой, досадно было пускать их на страницы
какого-нибудь нового "Слова о полку...". Воистину, в Начале было Слово. У
древней Руси оно было в самом конце...
Удалой тайно вооружил свои полки и сделал вылазку. У многих других
оружие осталось на телегах. Утром 16 июня 1224 года началась битва. От
дурного командования произошла катастрофа: ненадежные половцы, которых за
малой ценностью, как обычно, выставили вперед, как всегда первыми и
побежали. В ужасе потоптали они русские полки и станы. Татарам осталось
только довершить дело. Случилось почти полное окружение, страшная резня.
Писец наш записал, -как видно с чужих слов, -- что такого поражения не
бывало от начала Русской земли. Три дня ловили русских по степи, последних с
Удалым Мстиславом взяли, как водится, предательством. Какой-то Плоскиня,
бывший союзник, уговорил наших сдаваться.
-- Ничего не будет, -- уверял он. Сдались...

И правда, татары рубить князей не стали, а наоборот, "пригласили на
обед": положили князей под дощатый настил и сели сверху пировать. Пока
поели, князья все умерли. Много знатных людей погибло в бегстве. Здесь пал и
последний русский витязь Алеша (Александр) Попович, перенесенный потом
вольным художником на 250 лет назад, в отряд Трех Богатырей. Теперь нам
понятно, о чем так грустит Попович на картине Васнецова...