РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

КНЯЗЬЯ И ЦАРИ.

КРАВЧЕНКО С.

 

ЧАСТЬ 5. Империя N1 (1547 - 1584)

Имперская Теория.

Главный вопрос Философии
Зачем ученый люд сочиняет теории?
В научных кругах считается, что разработка теорий необходима для
развития практики в нужном направлении. "Практика без теории слепа". Это
значит, что изобретатель колеса или паруса обязан сначала долго мучиться над
бумагой или пергаментом, анализируя свойства разных воображаемых конструкций
и моделируя в голове сопротивление среды. А уж потом взять да и вырезать
деревянный кружок для тачки, сшить полотняный квадрат для парусной лодки. И
сразу ехать под горку, плыть в открытое море.
На самом деле, за исключением нескольких сумасшедших случаев, никто
заранее ничего такого умного не рассчитывает. Сначала долго спотыкаются о
круглые камни и подставляют плащи попутному ветру, потом вырезают колеса и
паруса, а уж потом, путешествуя в карете или на яхте, задают себе праздный
вопрос: как зависит тряска от веса колеса, а качка -- от формы паруса. Да и
тут, в основном, обходятся природной смекалкой или практическим опытом.
"Теория без практики мертва". Удачливых любителей препарировать труп, а
потом оживлять его, в истории известно немного.
Строительство Империи всегда было сугубо практическим, земным делом.
Известные Империи создавались конкретными людьми в порядке интуитивного
эксперимента, на основании инстинктов и чувств. Это уже потом теоретики
стали придумывать разновидности Империи -- Коммуны и Утопии. Их модели
существовали недолго, создавались, жили и гибли не так, как задумывал
беспокойный автор. Сам выдумщик никогда не становился Императором. Всегда
из-за спины мудреца выскакивал какой-нибудь юркий параноик с сухой рукой, и
дело поворачивалось в правильную, чисто практическую сторону.
Тем не менее, интересно поставить себя на место первобытного социолога
и попытаться разработать теорию, идею, методологию имперского строительства.
Вот, лежим мы, значит, на теплом античном песочке и сочиняем вопросы,
важные для жизни каждого человека. И сами же на эти вопросы отвечаем. В
конце концов, любая теория -- это ответы на вопросы: "что делать?", "кто
виноват?", "кто такие "Друзья народа" и как они воюют против
социал-демократов?", "как связаны масса, энергия и скорость света?", "кто
крайний?".
Надо заметить, что теоретик Империи не должен опускаться до житейских
раздумий над ерундой, сокрушаться о массе тела и скорости света. Его Главный
Вопрос звучит так:
"НУ, А ДАЛЬШЕ-ТО ЧТО?"...
Вот, я смотрю, вы не ощутили сразу величие и глобальность этого
вопроса! Этот вопрос -- корень, краеугольный камень, соль земли.
Попробуйте в любое мгновение дневной суеты, в любом месте нашей
планеты, в любой ситуации задать себе или окружающим какой-нибудь из
"научных" вопросов. Вы очень легко можете почувствовать себя идиотом. А как
вас еще понимать, если в очереди за колбасой вы вдруг выкрикиваете на весь
магазин: "А что, "Е" у вас равно "М", умноженному на "Ц-квадрат"?". Неплохо
также в пылу футбольного матча побродить по трибунам стадиона и поприставать
к нервным болельщикам с вопросами о "Друзьях народа" или первичности материи
и сознания. Как раз схлопочешь флагом под дых!
А наш Главный Вопрос подходит к любой ситуации. В магазине вам на него
ответят, что "дальше" очередь просили не занимать, колбаса кончается. На
стадионе вам скажут, что "дальше" "Спартак" станет чемпионом, и это
неизбежно, как падение подгнившего Ньютонова яблока. Наш Вопрос уместен и в
портовом борделе и в королевском философском обществе. И даже если подняться
на тайную горную вершину и в туманном дворце поставить Вопрос ребром, то и
тут получишь уместный и правильный ответ: "А дальше вы все умрете!" Поэтому
я надеюсь, что наше маленькое Великое открытие, наш Главный Вопрос вы,
дорогие читатели, пронесете с собой через все оставшиеся годы и расстоянья.
Так вот. К строительству Империи, к разработке ее теории способен
приступить только тот, кто сумеет повторить наше с вами Великое открытие.
Он не будет коротать жизнь на околосветовых скоростях, не будет
заниматься мелкой политической возней в унылом провинциальном городке, он
вырвется из повседневной колбасной суеты. Он все время будет держать в
подсознании наше "ну, а дальше-то что?". И он не будет мешкать. Не будет
знать жалости и эстетских колебаний. Остановившись в своей любознательности
у самой последней черты перед мудрым летальным ответом, Творец Империи
сформулирует целую вереницу более мелких, тактических вопросов. И сам быстро
и правильно ответит на них.
Вопрос 1. Надо ли работать?
Ответ 1. Работать надо!
Работа порождает много прекрасных вещей, вкусную еду, вино,
удовольствия. Но работать надо вообще. Всем трудящимся. А конкретно мне
работать не надо. Не хочется. Тяжело, вредно для здоровья. Пашешь, пашешь,
ну, а дальше-то что? Мозоли, грыжа, остеохондроз, инфаркт, вечная память до
сорокового дня. Нет, пусть лучше пашут другие, а мы придумаем, как им
поделиться с нами.
Вопрос 2. Сколько мне нужно женщин, рабов, земли, машин, богатства --
всего, что есть хорошего?
Ответ 2. Много!
Мне нужны все девки села Берестова, все экспонаты Парижского
автосалона, все Южное Приднепровье. Ну, а дальше-то что? А дальше -- вся
Восточная Европа, да и Западную приберем. А там и Азия не за горами. Урал --
разве ж это горы? Короче, мужик, кончай мелочиться, дальше нам нужен весь
мир! Но начнем мы с Южного Приднепровья.
Вопрос 3. А захотят ли люди, божьи твари, народы этих украин, франций и
канад под мое крыло? Не тяжко ли им будет строить мою Империю? Не
простудятся ли они на возведении пирамид и рытье каналов? Не вывихнут ли
ручки-ножки в кавалерийских упражнениях? Не поистратятся ли в освоении
сибирских курортов? Не выродятся ли морально в кровопролитии, голоде,
оскорблениях и унижениях; не научатся ли чему дурному в своем скотском
прозябании ради моей великой цели? Не следует ли их пожалеть, полюбить да
поголубить, поучить да полечить?
Ответ 3. Перебьются!
Ну, пожалеешь ты их. Поучишь и полечишь, так они разленятся,
разъедятся, разнежатся да расплодятся. В лучшем случае -- одном из ста --
скажут тебе "спасибо". Ну, а дальше-то что? Дальше все они все равно
передохнут. И следа от них не останется. А пирамида будет стоять
недостроенной на посмешище археологам. А музеи наполнить будет нечем. И
великой страны, Империи имени Твоего Имени, на глобусе не будет!
Вопросы эти задавать можно без числа. Важно только при подборе ответа
вовремя проверять его правильность нашей великолепной формулой "ну, а
дальше-то что?"!


Второе пришествие Иоанна Грозного

Когда мы учились, нам многократно объясняли роль личности в Истории.
Объясняли все время по-разному, но подводили к одному: не личность
определяет Историю, а общественная необходимость, мировой процесс, воля
народных масс. Ради приличной оценки мы с этим соглашались. Пусть личность
не определяет Историю. Пусть она ее только делает.
Мало на Руси найдется персонажей, которые до такой степени "сделали"
Историю и народные массы, как Иван Грозный.
16 января 1547 года Иоанн IV Васильевич венчался на царство. Весть о
воцарении Иоанна понеслась по стране вдогонку за сватьей грамотой. В той
грамоте было сказано: "Когда к вам эта наша грамота придет и у которых будут
из вас дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим
наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили б.
Кто ж из вас дочь девку утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня
быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте между собою сами, не
задерживая ни часу". Вот так!
Этот, совсем уж сказочный, эпизод полон страсти, надежд, опасений и
романтики. Будто ожила на миг Русь Владимира и Мстислава.
На практике все, однако, было не столь занимательно. Потные гонцы
мотались по губерниям. Отцы приличных семейств чесали в затылке: что есть
"дочь-девка"? Непонятно и страшно было также значение слова "казнь". И
совсем уж жуткие сцены представлялись в мужском воображении. Вот к царю
приводят целые толпы дочь-девок. Что и как он с ними будет делать?
Но все обошлось местными конкурсами красоты. Во втором туре в Москве
победила Анастасия, "девушка из одного из самых знатных и древних боярских
родов: дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина". Историк
простительно преувеличил древность и знатность рода Анастасии -- она была
первой "Романовой". Царь тоже полюбил ее с первого взгляда.

3 февраля отгуляли свадьбу. Тут и начались какие-то нелады с Небом.
12 апреля вспыхивает сильный пожар в Москве. 20 апреля -- другой. 3
июня падает большой колокол -- "Благовестник". Теперь нескоро на Руси
услышат благую весть.
21 июня -- снова страшный пожар. При сильном ветре море огня несется от
очага в церкви Воздвижения на Арбате по крышам домов и поглощает весь
западный край столицы до реки Москвы. Тут же вспыхивает маковка Успенского
собора в Кремле, пылает и сгорает вся царева, казенная и божья недвижимость:
"царский двор", "казенный двор", Благовещенский собор, Оружейная палата со
всем оружием, Постельная палата с казною, двор митрополита. В каменных
церквях остались только стены; погорело все добро, которое горожане натащили
под божью защиту. Только в главном, Успенском, соборе уцелел иконостас.
Митрополит Макарий, крупный средневековый писатель, едва остался жив, прижав
к груди чудотворную икону Богородицы, лично рисованную праведным
митрополитом Петром. Из обложенного огнем Кремля митрополита спускали на
веревках к реке, так и веревки оборвались, и Макарий расшибся до
бесчувствия. Сгорели все торговые ряды, лавки, посады, все, что окисляется
при нагревании. Ну, и народу, конечно, погорело 1 700 душ.
Царь с молодой женой и боярами уехал от такой беды на дачу в Воробьево.
Тут, конечно, что-то было не так. Жара стояла, но это -- пустое.
Обезумевшие толпы москвичей напомнили Ивану страшные ночи детства, огонь
московского пожара смешался в его зрачках с безумным душевным огнем. А тут
еще начальники, ответственные за противопожарную безопасность, стали путать
след. Стали говорить, что Москва сгорела не просто так.
-- А как? -- побежали мурашки по спине царя.
-- А вот как. Стало нам, государь, доподлинно известно, что некие
чародеи вынимали сердца человеческие, мочили их в воде, водой этой кропили
по улицам. Как же Москве было не загореться?
В общем, Челяднин, Скопин-Шуйский, протопоп Бармин -- сочинители этих
сказок -- плохо повлияли на процесс душевного умиротворения Иоанна, начатый
нежной женитьбой. Взыграли ненависть и подозрительность, вспыхнуло кровавое
Чувство! Был учинен "розыск".
26 июня бояре из спецслужб согнали на площади Успенского собора
"черных" то ли от сажи, то ли по происхождению людей и стали строго
спрашивать, кто запалил город славный. Все дружно и точно отвечали, что это
княгиня Анна Глинская с детьми колдовала. Чекисты засомневались. Было ясно,
что "черные" ненавидели Глинских и за старые дела, и за продолжающиеся их
бесчинства при Иоанне. К тому же, мы помним, что Глинские -- это последние
близкие родичи царя по матери. Трудно было их не терпеть, еще труднее --
обидеть. Но достали!
Дядя царя Юрий Глинский стоял тут же и все это слышал. От греха он
решил перепрятаться в Успенском соборе, но бояре и туда запустили чернь.
Глинского убили в соборе, труп выволокли на базарную (Красную) площадь, где
казнили уголовников. Начался беспредел. Били насмерть всех Глинских,
около-Глинских и типа-Глинских. Забили насмерть целую делегацию каких-то
Северских бояр, которых просто попутали с Глинскими.
Бунт полыхал, как давешний пожар, и, казалось, потушить его не в силах
человеческих. А Бог -- ясно и дураку на паперти -- палец о палец не ударит.
Чем-то царство Иоанново становилось ему не в масть. Толпа черного народа,
перебив всех встречных в ярком платье, стала вспоминать, какие еще Глинские
бывают.
-- Э! Так есть же еще бабка царева, Анна -- самая главная колдунья! Она
у царя на госдаче прячется! -- подсказывали скромно одетые молодые люди без
трудовых мозолей.
Толпа рванула на Воробьевы Горы. Стали дерзко кричать на царя, давай
сюда бабку, всех Глинских, какие есть, и, вообще, давай всех сюда и будем
разбираться, чего ты нам на шею навенчал! Хотели взять малолетку на испуг.
Ответ был мгновенным и взрослым. Сбоку вышли люди с нехорошими лицами,
быстро вырубили нескольких крикунов и заводил. Толпа замерла.
-- Ну, что, люди добрые, заскучали? Зрелищ хотите? Их есть у меня! Вот,
к примеру, посмотрите на казнь воров.
Тут же стали чинно и медленно резать, рубить, вешать главарей. Народ
стоял оцепенело и делал вид, что он не при делах, а сюда пришел просто так,
поглядеть на представление.
Наступил покой. Глинские были низвергнуты. Но и бояре не
восторжествовали. Вот, казалось, им прямая дорога в совет к царю --
других-то никого нету. Так не зовет государь своих бояр. Чем-то не любы ему
остатки Шуйских, Темкин, Бармин, Челяднин. Иоанн вообще совершает подлинную
геральдическую революцию: раз мне бояре подозрительны, а друзья юности
нужны, то я и выберу друзей себе сам.
Так во дворце появляются два фаворита -- простой, неглавный попик
погорелого Благовещенского собора Сильвестр и Алексей Адашев. А это кто? А
никто. Адашев получает место "ложничего" -- взбивает перины и ведет с царем
душевные беседы на сон грядущий. Эти беседы были царю необходимы. Он ясно
осознавал свою греховность и искал спасения души в исполнении тяжкой миссии
помазанника божьего. "Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать
всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей", -- писал потом
Иоанн церковному собору.
Теперь новые друзья уверяли царя, -- и он им верил, -- что пожар подвел
черту под списком непрощенных грехов, и далее все будет хорошо. Сильвестр,
Адашев, искупительный пожар московский и медовый месяц подействовали
благотворно на царя. Все заметили добрую перемену в его характере. Он стал
мягок и озаботился смягчением нравственности масс. Три года Иоанн уговаривал
людей жить дружно. Он сам выходил на площади и обращался к толпе с
увещеваниями. Иностранные послы доносили о нем, как о "словесной премудрости
риторе".
Но народ слушал, да кушал. В двадцать лет Иоанн наконец повзрослел и
решил устроить порядок на демократической основе. Был созван съезд изо всех
концов страны. Царь обратился к делегатам с Лобного места. Сначала он долго
каялся митрополиту и публике, потом воззвал от чистого сердца: "Люди Божии и
нам дарованные Богом! Молю вашу веру к Богу и к нам любовь: оставьте друг
другу вражды и тягости". Потом царь пообещал лично рассматривать и
справедливо решать крупные дела. Съезд разъехался в недоумении.
А царь пожаловал Адашева в окольничии, поручил ему принимать челобитные
от бедных и обиженных, не бояться сильных и славных, руководить судом по
своему усмотрению. Так был сломан старый порядок. Бояре учились терпеть
"подлых" начальников.
Теперь молодому царю нужно было славно повоевать. Сбоку оставалась
недобитая Казань, ею и занялись. Царь сам сел в седло, три года -- с 1549 по
1552 -- глядел на басурманский город через великую Волгу, положил немало
войска, но настоящей победы не добился. Пришлось ставить в Казань наместника
с согласия правоверных. Получалось какое-то новгородское безобразие.
На всякий случай наместнику Микулинскому придали сторожевой полк. Пока
Микулинский добирался до Казани, два татарина из его свиты убежали вперед,
взбунтовали страстями всякими мирных жителей и заперли город.
Еще не успокоили своих татар, как неожиданно на Тулу налетели крымские.
Царь, оказавшийся поблизости, сильно испугал крымцев, они бежали, бросая
коней.
Тут уж всерьез взялись и за Казань. Она была осаждена 150-тысячным
войском с большой артиллерией. Царь был во всей красе. Татары с удивлением
смотрели со стен, как русские отряды, -- каждый в свой черед, а не навалом,
как обычно, -- бросались на штурм. Иоанн вспомнил прародителя Владимира и
стал искать, откуда казанцы воду берут. Источник был найден и взорван
"размыслом" -- немецким инженером, "искусным в разорении городов". Следом
взлетела на воздух и крепостная стена. С устроенной вплотную к городу башни
по осажденным били снайперы. Битва была страшной и жестокой. К концу ее в
Казани не осталось никого: царь велел пленных с оружием не брать, а ни один
казанец оружия не сложил.
2 октября 1552 года Казань была повержена, но народ в лесах по Волге
оставался мусульманским. Тут бы надо было его и крестить, но Иван
замешкался, и партизанщина продолжалась еще несколько десятилетий. А
полумесяц застрял в казанских небесах и до сего дня...
Два года прошли в стычках с Крымом. Иоанн наотрез отказался платить
"поминки" -- дань крымским разбойникам. Те стали просить пропуск на Литву:
надо же что-то кушать! Царь не пропустил их и запер Перекоп. С непривычки
без грабежа в Крыму сделался голод.
В 1554 году начались нелады с Ливонией: там протестанты сгоряча вместе
с католическими костелами попалили и православные церкви. Переговоры о дани
Москве бестолково тянулись 4 года. В январе 1558 года был предпринят удачный
рейд. Войско вернулось в Москву, перегруженное добычей. Вскоре была взята
Нарва, причем битые жители запросились в союз нерушимый сами. А там взяли и
Дерпт.
Страна крепла и расширялась. Не было ни одного прокола в действиях
молодого царя. Казалось, благословение Господне осеняет-таки буйну голову.
При таком покровительстве начинало Иоанну казаться, что делать нечего --
дойти до Парижа и прочих стран. Тем более, что обязанность на нем такая
лежала по уставу. Он был глава самого главного православного государства. По
определению, он был Человеком No1 в международном сообществе и просто должен
был вознести свою десницу над темными азиатами и заблудшими европейцами.
Ведь потом, когда Бог призовет его к себе, -- что ж ты, Ваня, просидел на
троне мягким задом? -- то не отопрешься и не оправдаешься непогодой и
недочетом мелких денег.
Официальная Программа получалась такая. Крым -- сюда. Прибалтику --
тоже, сама просится. Польшу и Литву тоже пора забрать -- это святое: они
нашей Киевской Русью попользовались, пора и нам краковской колбаски
пожевать. Немец у нас уже бит и еще бит будет. Потом турецкий Султан. Это
серьезно. Но деваться некуда -- Царьград забирать пора. Это было Богу
обещано громким шепотом при свидетелях со стороны невесты. Турецкому все
время двулично помогают французы: то Генрихи, то Филиппы, то Людовики
Надцатые. Но напрямую их мушкетеры против наших дровосеков не потянут.
Ну, а дальше-то что? Теперь гляди на Восток. Отомстить за наших князей,
задавленных при Калке, свято? Святее не бывает. Так что -- даешь Азию через
Камень. И в самом Камне уральском тоже добра захоронено не весть сколько,
только спугни Хозяйку Медной Горы.
Вот такая получается диспозиция. На первое время. Потому что уже идут
слухи о какой-то совсем уж дальней, заморской, картофельной земле, о теплых
краях на юг от Иерусалима. О нескольких Индиях и прочих чудесах.
Такое вот досталось Ивану хозяйство -- Империя! Ее надо было собрать и
устроить. Следовало судить крещеных и крестить тех, кто не крещен, казнить и
миловать их. Работы много, но и вся жизнь впереди -- какие наши годы? 26 --
28 лет! Тициан еще не брался за кисточку! Правда, Лермонтова уже успели
пристрелить.
Последовавшие затем неприятности произошли от безразмерности задачи.
Возникли споры, с чего начать. Сильвестр резонно советовал оставить
христианскую Ливонию на потом, а сейчас добить крымских нехристей. Иоанн
уперся. Ему был нужен близкий выход к морю, окно в Европу и т. д. Да и бить
мягких, культурных прибалтов было не в пример приятнее, чем тащиться под
палящим солнцем в холерную Тавриду.
Сильвестр настаивал на своем и перегнул палку. До сих пор ему удавалось
полностью управлять царем. Он даже написал популярную книжку, как и что
нужно делать в семье, за столом, на хозяйственном дворе, в спальне. Книжка
называлась "Домострой". Она дошла до наших дней, и ее с удовольствием читают
незамужние воспитательницы детских садов и учительницы младших классов.
Но Иоанн уже вышел из детского возраста и стал неприятно коситься на
Сильвестра страшным глазом. Сильвестр не понял. Он продолжал в духовных
беседах с царем настаивать, что все неприятности Иоанна -- простуда жены,
синяки у детей, ночные страхи самого царя -- происходят от непослушания
мудрому духовнику. Это было уже смешно. Какой еще "мудрый духовник", когда
сам Бог вел Иоанна, а Сильвестр был приглашен просто так, для сверки текста
повседневных молитв!
В 1553 году, 23-х лет от роду, Иоанн опасно заболел после казанского
похода.

-- Вот! -- зашептали во дворце. -- Не люба Господу гордыня!
Царя заставили написать завещание в пользу новорожденного царевича
Димитрия. Стал царь требовать с двоюродного брата Владимира и бояр присяги
на верность младенцу. История повторилась: бояре переметнулись к
претенденту. Владимир восстал. Сильвестр тихо поддержал его. Отец Алексея
Адашева, прижившийся при дворе, стал вовсю агитировать за Владимира.
Вот как засветились гады! Вот как отблагодарили государя за поместья и
угодья, за выпитые вина и съеденную осетрину, за соболей и московскую
прописку, за кабриолеты в 12 лошадиных сил!
Настал момент истины. Стали бояре хамить больному царю в лицо,
покрикивать, что Захарьиным-Кошкиным-Романовым, этим грабителям и губителям
Руси (как в воду смотрели!), присягать не станут! Что царица Анастасия
Романова -- такая же змея, какая была византийская императрица Евдокия,
губительница Златоуста. Сильвестр при этом приосанивался и надувал щеки --
русским Златоустом был, конечно, он.
Владимир при царе прямо и наотрез отказался присягать царевичу
Димитрию. Возникли две партии. Слабаки перецеловали крест. Бунтовщики и сами
не целовали и стали деньги раздавать другим, "нецелованным": покупали голоса
избирателей.
Глянул Бог на это безобразие и сменил первоначальный план.
От брани, волнений и нервного напряжения организм Иоанна мобилизовался,
и царь выздоровел. Вот досада, мать честна! Но ставки были сделаны.
Сначала Иоанн по обету, данному Богу за выздоровление, поехал в дальний
Кириллов Белозерский монастырь с женой и новорожденным сыном Димитрием. Был
у царя двойной прицел: кроме благодарности Богу, еще хотел он приобщиться к
дедовской мудрости, которая ревностно оберегалась учениками Иосифа
Волоцкого, духовника деда Ивана III и Софьи Палеолог.
Оппозиция испугалась не на шутку. Церковный диссидент Максим Грек,
обиженный белозерской братией, напророчил царю смерть младенца, если Иоанн
все-таки решится ехать. Так и случилось. Новорожденный царевич скончался по
дороге, царь впал в депрессию.
Но паломничество продолжалось, и в одном из малых лесных монастырей
произошло прелюбопытное событие, давшее великий толчок строительству
Империи. Проходная беседа царя со старым опальным монахом Вассианом
Топорковым заложила мощный фундамент имперской политики, дала точный рецепт
кадровой стратегии. А кадры, как потом выяснилось, решают все.
Спросил Иоанн у мудрого Вассиана, как мне быть, отец? Как управлять
этой алчной сворой, чтобы она меня не загрызла? Как вообще руководить этой
немыслимой страной? Вассиан зашептал на ухо царю. И кто-то ведь услышал! А
скорее, царь все сам записал для памяти.
Ответ был прост и велик. Цитируем его дословно и полностью:
"Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника,
который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если так будешь
поступать, то будешь тверд на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если
же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь
послушен им".
Царь был оглушен великой истиной. Он целовал руку святому старцу и
умилялся: "Если бы и отец мой был жив, то и он бы такого полезного совета не
подал мне!"
Здесь хочется сделать паузу, почтить минутой молчания великое прозрение
Императора. Оно достойно того. Судите сами. Вот на Куликовом поле двести
тысяч русских рубятся с полумиллионом татар. 150 тысяч голов кладут за Русь
православную. Ну, а дальше-то что? А почти ничего. Через несколько месяцев
Тохтамыш уже снова берет Москву. Да, конечно, происходит "перелом в
общественном самосознании", русские уже не так обморочно боятся татар. Но и
терпят их еще 100 лет!
А вот -- в келье третьесортного Песношского монастыря...
Тут мой компьютер спотыкается и подчеркивает слово "Песношский"
красным: название какое-то дурацкое, нет ли орфографической ошибки? Нет,
дружок, все верно. Это самый правильный монастырь в истории нашей Родины, он
важнее Ипатьевского и Соловецкого монастырей вместе взятых, главнее для
Русского Чувства Киево-Печерской и Троице-Сергиевой Лавр. И слова в нем были
сказаны самые верные...
Так вот, в келье этого монастыря происходит вышеупомянутое великое
событие, изливается небесный свет, которому суждено озарить все дальнейшее в
этой стране. Поразительна мысль: не держи умнее себя, ибо ты -- лучше всех.
Как верно замечено: умнее -- не есть лучше. Этих умных -- как собак
нерезаных, а толку с них?
Так из сумрачных стен средневековья выползло и окрепло великое
имперское кадровое учение. Теперь Иоанн знал, кто виноват и что делать
дальше. Умные бояре тоже поняли это по глазам царя и мышиной стаей юркнули
под литовскую границу. Бежали Курбский и Ростовский, Лобановы и Приимковы,
прочие непоименованные и недостойные чернил нашего Писца.
А личная жизнь царя тем временем все шла наперекосяк. Первые четверо
детей -- три дочери и упомянутый Дмитрий -- умерли, прожив по нескольку
месяцев. В живых остались обреченный Иван Иванович да Федор Иванович,
"ребенок, отстающий в развитии", как сказали бы сейчас деликатные
психопатологи. Что-то новая романовская кровь плохо смешивалась с древней
рюриковой!
В ноябре 1559 года царь отправляется с больной Анастасией в очередное
путешествие по монастырям, -- он временами бежит из страшной для него
Москвы. Вскоре Анастасия, первая и горячо любимая жена Иоанна, умирает с
подозрением на отравление. Об этом привычно говорят в коридорах.
Виноватыми назначаются Адашев и Сильвестр. Прямых доказательств нет, но
царь удаляет их с глаз долой в действующую армию и на Соловки
соответственно. За изгнанниками стоит целый сонм прихлебателей царевой
казны, и они не сдаются, им надо вернуть своих благодетелей.
Иоанн, видя действительные и мнимые заговоры, впадает в паранойю.
Хватают и казнят крещеную польку Марию Магдалину (имя-то какое!) с пятью
сыновьями. А нечего было колдовать! Казнят брата бывшего фаворита Данилу
Адашева с 12-летним сыном и тестем, казнят троих Сатиных, Ивана Шишкина с
женой и детьми.
"А зачем вы разлучили меня с женою? -- кричит Иоанн в письме беглому
Курбскому. -- Если б вы не отняли у меня мою юницу, то Кроновых жертв и не
было бы", -- наш царь, вишь ты, уже знает, кто такой был Крон!
Вообще, психика царя ломается окончательно, он теперь мгновенно
переходит от буйного пира к зверской казни и обратно, как массовик-затейник
из нашего студенческого кафе. Тот успевал одновременно обслуживать и
свадьбу, и поминки, которые гулялись в соседних залах.
Но продолжим, братья, скорбный список безумных дел великого царя.
Михайла Репнин зарезан у алтаря церкви во время евангельского чтения за
то, что на пиру отказался надеть потешную личину и укорял царя.
Молодой князь Оболенский-Овчинин -- помните его отца, друга мамы
Иоанна? -- казнен за то, что открыто обвинил нового царского любимца Федю
Басманова в "содомском" служении своему повелителю. Как мы видим, проблема
сексуальной ориентации волновала народ и до поветрия СПИДобоязни.
Князя Дмитрия Курлятева с женой и малолетними дочерьми насильно
постригли в монастырь, выдержали несколько лет, по прошествии которых
исполнили приговор -- удавили.
Самые упорные, принципиальные враги государя назло ему стали
постригаться в монахи.
Большое количество нестриженых бояр маялось в кандалах или по
монастырям, где им приходилось довольствоваться малым. Вот, например,
жалуется ссыльный государев вор Михайла Воротынский на недопоставку части
обещанной кормежки:
-- двух осетров свежих,
-- полпуда ягод винных,
-- полпуда изюму,
-- трех ведер слив,
-- ведра романеи, лично жалованной царем,
-- ведра рейнского ида (я и не знаю, что это такое -- С.К.),
-- ведра бастру (?),
-- 200 лимонов (!),
ну, и еще множества каких-то мелочей, пряностей, воску, "труб
левашных", денег и так далее. Царь велел все дослать.
Это -- в ссылке. А что же было в милости?
Тем не менее, от милостей царских продолжали бежать. Царь назначал
поручителей за подозреваемых в подготовке побега. Бежали все равно.
Поручителей сажали на осетрину и лимоны. Поручители стали бежать с
подопечными. Стали назначать поручителей за поручителей. Стали бежать
пирамидами по 56 человек! Несладок, видно, рейнский ид! Вкуснее пить его на
Рейне.
Такова была настоящая "первая волна" русской эмиграции. В эмигрантских
листках стали перечислять бесчинства царя, но он отвечал достойно:
"Самодержавства нашего начало от святого Владимира: мы родились на царстве,
а не чужое похитили".
Вот это правильно! Все от Владимира Святого у вас и пошло.
Итак, все бежали от больного царя. Но и в голове покидаемого тоже
всхлипывала мысль: бежать, бежать! Бежать в народ из опасной Москвы. Бежать
из страны, если народ предаст. Нужно было проводить разведку в народе.
Царь пошел в народ. Он взял с собой семью. Взял бояр да дворян
повернее. Велел им быть с семьями. Взял иконы и кресты. Взял всю казну, все
драгоценности, всю посуду -- на, сами понимаете, сколько персон. Вызвал
надежных дворян из провинции. Велел им тоже быть с семьями, секретаршами,
заместителями и войском. В общем, "удочку взял, чтобы рыбу ловить".
По первой замерзшей грязи поехали на Тайнинское -- к Троице -- в
Александровскую слободу. По этому маршруту в память о походе государя (и на
всякий случай) сейчас проложена линия московской электрички.
Московские деловые застыли в растерянности. Ну, поедь, помолись, но
деньги-то зачем забирать? Стало им чудиться нехорошее.
Предчувствия опять не обманули.
3 января 1565 года пришло в столицу "из походу" от государя
пренеприятное письмо. Как ушат холодной воды, вылил Иоанн на москвичей
такое, что в приличном московском обществе вслух произносить до сих пор не
принято, -- чистую правду. Виноватыми оказались, прежде всего, попы -- от
архиепископов до церковного сторожа, потом -- бояре, воеводы и всякая
чиновная сволочь.
А виноваты эти добрые люди были во всех грехах. И убытки государству
они делали. И казну расхищали. И родственников к государеву котлу понатащили
изо всех щелей. И "людям его государства" (это народу, что ли?) разорение
причиняли. И земли присваивали. И прибытков казне не делали (скрывали доход
от налогов). Ну, и службой пренебрегали, ясное дело.
Можно в это поверить? Конечно, нет. Галиматья. Бред больного
воображения. Чтобы российский чиновник пользу государства поставил ниже
своего -- как это у него называется? Не может этого быть! Быть не может!
Так вот, ото всех этих надуманных обид решил сирота Иоанн поехать да и
поселиться где-нибудь, "где его Бог наставит". А на простых москвичей он не
в обиде.
Грамоту прочли прилюдно. Поднялся вой и плач. Из толпы то и дело
вылетали причитания типа: "Увы, горе!", "Согрешили мы перед Богом!", "Как
могут быть овцы без пастырей? Увидавши овец без пастыря, волки расхитят
их!".
Волки тут же похаживали в козловых сапожках и овечьих шкурах навыворот
и поеживались. Им очень хотелось поверить в отставку придурашного
самодержца, по-быстрому поделить Москву и государство, да опасались они, нет
ли и тут какого подвоха. Поэтому волки до поры спрятали зубы и навострили
уши.
А народ, нарыдавшись, решил гнать попов к батюшке с покаянием. Пошли в
слободу с мольбой: пусть государь "имеет их на своем государстве, как
хочет", лишь бы принял снова правление в свои руки.
-- Будет иметь, -- кивал головой и повиливал задом из-за спины грешного
вдовца голубоглазый Федька Басманов.
Царь согласился иметь государство на своих условиях. И условия эти были
сказаны. Хотел он на изменников, воров, чиновников, взяточников, нерадивых
царедворцев опалу класть, казнить без разбору дела, имение их брать в казну.
Это он и раньше проделывал, но теперь желал получить согласие будущих
казнимых на казнь и конфискацию имущества, на экзекуцию "по собственному
желанию". Была и совершенная новость в пожеланиях царя.
Собирался он завести Опричнину: "двор и весь свой обиход сделать
особый", бояр, весь штат и генералитет, все министерства и ведомства, всех
приказных, стряпчих и жильцов назначить по-новому. То есть начать править с
чистого листа.
Да, и -- чуть не забыл -- стрельцов себе назначить тоже особых. Как бы
полк королевских мушкетеров. Всю эту параллельную структуру надо было чем-то
кормить, с каких-то денег закупать рейнский ид и лимоны. Так и города для
налогообложения в пользу особистов были назначены особые. Часть Москвы
очищалась от неопричных жителей и отдавалась под квартиры исключительно
новым слугам народа.
А старую братию куда ж девать? А никуда! Куда хотите. "Трижды
разведены". Отделены от церкви и государства.
Вот так, в один момент, была создана огромная Партия Наших. Передовой
отряд государства и народных масс. Вот так Иван Грозный совершил еще одно,
самое главное, имперское открытие: стране, народу и вождю нужна Партия.
Единая, беззаконная, мобильная, проникающая во все сферы жизни общества,
лишенная всяких иллюзий и фантазий. И Партия эта была создана. Мгновенно и
точно.
Великий Иоанн понял и основной принцип партийного строительства,
который остолопы наших последних времен в муках изобретают сами. Этот
принцип прост. В Партию нужно брать только самых темных, грешных, забитых,
идиотических особ, которым при нормальной жизни ничего бы не светило. Они
будут рвать копытами землю! А зарвутся, -- будут безжалостно уничтожены. А
чтобы все-таки и дело делалось, нужно снисходительно допускать в Партию
считанный процент недорезанных умников, от которых предостерегал Вассиан. И
теперь их можно спокойно ставить ниже последнего кавалерийского выскочки, и
все будет правильно. Опричнина!
Всех прочих беспартийных, чтобы не расслаблялись, объединил царь в
земство -- от слова "земля". Земляки должны только служить и работать,
играть как бы в государство, иметь своих как бы начальников, заводить свои,
беспартийные учреждения. При военных делах им не запрещалось, а даже
предписывалось действовать впереди, на лихом коне.
Вся эта программа строительства светлого прошлого была принята
единогласно, с овациями и конфискацией имущества. Последовали торжественные
казни:
-- князя А. Б. Горбатого-Шуйского с сыном и родственниками;
-- двоих Ховриных;
-- князя Сухого-Кашина;
-- князя Шевырева;
-- князя Горенского;
-- князя Куракина;
-- князя Немого.
Им были зачитаны обвинения в измене Родине, умысле на побег,
вредительстве и еще в чем-то -- скороговоркой.
Масса бывших была сослана (эх, как опять Сибирь бы пригодилась!).
Государь вернулся на какое-то время в Москву. Его никто не узнал.
Создание Партии, Великая Опричная Революция дались ему нелегко: "волосы с
головы и с бороды его исчезли". Преображение, однако, делу не вредило. Стали
быстро возводить новый дворец в опричной столице -- Александровской
слободе...
Историк наш, дойдя до опричнины, впал в длинные рассуждения о мотивах
чрезвычайных действий царя, о невозможности дальнейшего думского влияния на
имперского лидера. Тем не менее, в свои логические построения он вынужден
был вставлять объективный аргумент. Все-таки царь был душевно болен.
Все-таки он страдал манией преследования.
-- Шизофрения -- основание для импичмента, -- ляпнул я. Но Историк с
Писцом промолчали: то ли согласились, то ли не поняли.
Опричная Партия, тем временем, стала жить и развиваться. Возникла
внутрипартийная этика: все члены Партии, "от большого до малого, считали
своею первою обязанностию друг за друга заступаться".
Круговая порука дополнялась идеологическими разработками. Были срочно
сформулированы обвинения против старой элиты. А именно: бывшие "крест целуют
да изменяют; держа города и волости, от слез и от крови богатеют, ленивеют;
в Московском государстве нет правды; люди приближаются к царю вельможеством,
а не по воинским заслугам и не по какой другой мудрости, и такие люди суть
чародеи и еретики, которых надобно предавать жестоким казням". Завершался
этот вопль благим пожеланием, "что государь должен собирать со всего царства
доходы в одну свою казну и из казны воинам сердце веселить, к себе их
припускать близко и во всем верить..."
Тут Писец с Историком стали на меня снисходительно коситься. От
длительного и тесного общения с премудростью шизофреника они и сами начали
неадекватно реагировать на лица. Теперь они подозревали, что я не понял
величия читанного документа. Пришлось их успокоить.
-- Очень своевременная и верная мысль, -- серьезно прокартавил я, -- у
нас бы сказали так:
"Буржуазные спецы ненадежны. Их можно рассматривать только в качестве
временных попутчиков";
"С течением времени классовая борьба не затухает, а разгорается,
общество необходимо должно оставаться в состоянии перманентной революции";
"Нет, и не может быть никакой пощады врагам народа, к ним следует
применять единственную, высшую меру пресечения".
Ну, и в Политбюро, конечно, должны быть исключительно свои кореша,
госбюджет нужно контролировать сообща, в баню и на охоту в Завидово ездить
всем аппаратом...
Историк и Писец успокоились.
Опричнина между тем стала коварна. Вот приезжает к царю из Литвы с
почтой от Сигизмунда-Августа некий бывший русский Козлов. Вернувшись к
королю, хвастается в польской разведке, что завербовал всех московских бояр.
-- Как всех? -- удивляются панове.
-- Так и всех, -- напирает Козлов, -- всех беспартийных земцев.
Козлу верят и посылают боярам пачку именных тайных листов, чтобы
переходили в польскую службу. Наша служба тоже не дремлет, берет всю почту,
берет всех адресатов. От их имени лично царь пишет матерные ответы, что
русский боярин Родины не продаст. Пока почта медленно тащится по грязи,
гордых патриотов-изменников, ни ухом, ни духом не ведающих о своем
воровстве, тащат на Лобное место.
Отмазаться от "листув паньства польскего" успевают только трое молодых
-- Бельский, Мстиславский да Воротынский (он, вишь ты, уже на свободе!).
Старик Челяднин, кряхтя, лезет на плаху с женой и сообщниками:
Куракиным-Булгаковым, Ряполовским, троими Ростовскими, Щенятьевым,
Турунтаем-Пронским, казначеем Тютиным.
А на самом деле оформили Челяднину измену -- вы помните? -- за ловлю
много лет назад любимого царского дяди Миши Глинского, когда тот тоже был
предателем и польским шпионом.


Достойный повод выпить

Опричнина налетела так стремительно, что мы чуть было не проехали мимо
великого события в жизни нашего Писца. А дело было так.
Ранним утром 1 марта 1564 года Писец наш Федя прибыл натужной иноходью
к нам в палату и замер у теплой стеночки -- то ли больной, то ли хмельной.
Мы с Историком как-то сразу почуяли: случилось страшное. Историк под пенсне
подобрел глазами и стал кругами приближаться к Писцу, который морщил в руке
какой-то листок.
"Кальтенбруннер женился на еврейке" -- вспомнилось мне.
Тем временем, Историк уже поил Писца компотом, гладил его по сутулой
спине, ласково уговаривал не грустить. Тут и я подошел. Взятый из костяной
десницы листок оказался цветным титулом церковной книжки. И был он не писан.
А был он печатан! И видно это было даже без пенсне. И почему-то от этого
стало в палате жутко.
Историк умно уговаривал Писца, что объективная необходимость в
распространении православной литературы как раз и привела в середине 16-го
века к возникновению русского книгопечатания. Писец хрипел, взвизгивал
горлом и никак не мог проикать запутанную фразу, что "ныне древлее
летописное узорочество иныи от лукавого восхищахом".
Тут и я бестактно встрял, чтоб ты, Федя, не грустил, потому что все
прогрессивное человечество, как раз намедни справило столетний юбилей
книгопечатания. Коварный немец Гутенберг из Майнца давным-давно похитил твое
древлее девичество, или как там ты говоришь. Так что под Парижской Бога
Матерью тамошние квазимоды бойко торгуют своими католическими библиями,
апулеевскими Золотыми Ослами и другой порнографией. Писец стал попросту выть
в голос.
Нужно было спасать человека.
Пришлось мне отжать деликатного Историка и потащить Федю вниз, на самое
дно московской жизни.
Оттуда запомнилось мне сумрачное мартовское солнышко в слюдяном окне
шалмана, плавно оказывающееся Луной. Да девка какая-то вполне шемаханского
вида все представлялась Шахерезадой и что-то предлагала на брудершафт. И
Писца от этого немецкого слова рвало. А хозяин шалмана все подливал нам в
глиняные чашки зеленую скользкую дрянь. И становилось Феде все хуже и хуже.
И уже не плакал он, а только шептал: "Ты меня уважаешь?". И я понимал, что
он сомневается в уважении не к себе лично, потрепанному придворному писателю
средних лет, а ко всем тысячам безымянных Писцов, согнувших свой горб за
веру, царя и отечество.
-- Семьсот лет! -- стонал Федя. -- Из них пятьсот -- по-русски! И
получается, зря! Выходит, и не нужно было ничего этого, и теперь не надо!
-- Надо, Федя! -- одергивал я. -- Теперь ты, Федор, будешь писать не
просто текст, а Слово! А Федоровы -- твои дети -- будут его запросто
печатать.
И я полез в самый глубокий карман, и там, среди тайных вещей страшного
последнего века, нашел маленький линялый томик и, зажав винным пальцем
фамилию автора, показал Феде его имя. И Федя, увидав свое имя, умер.

"Счастлив, кто посетил сей мир
В его минуты роковые, --
Его призвали всеблагие,
Как собеседника, на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был,
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!"

Шемаханская торчала сбоку, кабатчик побежал доложить о крамолах и
колдовстве, но Федя оживал помаленьку: уже глаза его блестели.

"Нам не дано предугадать,
Как Слово наше отзовется, --
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать..."

Потом мы очутились на ночной улице и весело месили грязь куда-то влево
от Кремля среди приземистых черных срубов. А Федя все просил списать слова,
и я отговаривался, что писаное печатать можно, а печатное писать нельзя --
грех!
-- А! Копырыгхт! -- вспомнил и тут же отрыгнул еще одно "немецкое"
слово Федя.
Тогда мы стали петь современные русские песни, но я плохо понимал слова
и запел из другого Федора. Удивленные арбатские собаки дружно подвывали двум
патриотам утопающей в грязи столицы:

"Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады, и деревни,
И палаты, и дворцы!
Опоясан лентой пашен,
Весь пестреешь ты в садах,
Сколько храмов, сколько башен
На семи твоих холмах!..
На твоих церквах старинных
Вырастают дерева;
Глаз не схватит улиц длинных:
Это матушка Москва!"

Мы много раз повторяли последние строки и так орали слово "Москва!",
что от налетевшего верхом опричного караула нас спасли только Федин сугубо
дворцовый вид да моя красная книжечка с позолоченным двуглавым орлом на
обложке.
Утром Историк поил нас квасом, Федя допытывался, что означают слова
"Российская Федерация", видать, возомнил о себе бог знает что. А я
отмалчивался. Сильно болела голова.


Империя N1

Итак, Империя состоялась. Напомню тем, кто не понял, с чего она
взялась, каковы ее основные свойства.
1. Империи должно быть много. Если страна лежит, развалясь от Уэльса до
Цейлона, от Калифорнии до Вирджинии, от Прибалтики до Каспия, то ее можно и
дальше проверять на империализм. А если у тебя три гектара пашни да сорок
сороков побитых молью претендентов на престол, так можешь называться хоть
трижды Священной Римской Империей, но под ногами у землевладельцев не
путайся.
2. У Империи должен быть Император. Жестокий, желательно сумасшедший
малый, скорый на кровь.
3. Этот малый должен быть умен. Его эпилептические припадки, ночи с
клеопатрами, бред величия или тараканьи страхи должны перемежаться холодными
рассуждениями о пользе смертной казни, о необходимости диктатуры
пролетариата, о неизбежности мировой революции.
4. Император должен возглавлять Партию. Партия должна быть составлена,
как указывалось выше, по опричному принципу.
5. Члены Партии должны отвечать сложным требованиям, а партийная
пирамида из этих членов должна строиться по особому, динамическому
правилу...
Я вижу, вы заскучали? Тем не менее, считаю своим долгом подробно
разобрать пункт пятый. А то придет ваше время строить свою Империю и
собирать свою Партию, а вы начнете бэкать и мэкать, заниматься дурацкой
предвыборной агитацией, раздачей сахара беззубым, уборкой мусора в
общественных местах. Опозоритесь вконец, а я отвечай. Итак.
Член Имперской Партии должен обладать хитрым свойством:
Произведение его Интеллекта на Подлость должно точно соответствовать
его месту в партийной иерархии:
{KPM} = I . m,
где {KPM} -- коэффициент партийной морали (Kind of Party Membership --
видите, на английский даже как-то не так и переводится); I -- уровень
интеллекта (intellectual) -- уж как вы его будете измерять в вашей Партии,
прямо и не знаю; m -- подлость, злобное чудачество на букву М (meanness).
Итак, если вы набрали для политбюро матерых подонков, то внимательно
проследите, чтобы среди них не завелось какого-нибудь умника. И наоборот:
если в "мозговом центре" вашей Партии сидят и пускают слюни университетские
уроды, то присматривайте за ними в оба: не дай бог, если кто-то из них
обижает животных или ворует из тумбочек. Произведение полярных свойств
должно жестко контролироваться.
Теперь о главном. Помните Вассиана Топоркова? Ни один ваш партиец не
должен иметь {KPM} выше, чем у вас, майн фюрер. Тут вы должны постараться.
Непрерывно упражняйтесь в таблице умножения и не забывайте периодически
резать из-за угла ваших товарищей с высоким {KPM}.
Самое увлекательное в нашем партийном деле -- это расстановка мебели.
Нет ничего приятнее, чем сесть прекрасным весенним вечером на дачной веранде
и, попивая чай с конфетой "Мишка на Севере", двигать фишки. На фишках должны
быть разборчиво указаны имена ваших партийцев и их {KPM}. Вы уже поняли, что
расставлять их нужно свиньей. Или пирамидой. Вы сами -- с максимальным {KPM}
-- на вершине свиньи... пардон, -- пирамиды. Ниже -- десяток-другой
товарищей с {KPM} от второго до надцатого уровня. Под ними сотни других
слюнтяев и недоумков, и так до самого дна.
Теперь идем дальше. Решаем динамическую задачу. По мере поедания конфет
и остывания самовара обнаруживается, что {KPM} у наших подопытных не стоит
на месте. Они глупеют или умнеют, подлеют от жадности или добреют от
сытости. Тогда вы их переставляете местами с другими, тихими.
Тут вы замечаете, что некоторые опричники вдруг резко увеличивают
{KPM}. Обычно это происходит от нечаянных командировок за границу, окончания
ускоренных кавалерийских курсов, от неумеренного посещения финских бань в
женских монастырях. Тут вам не до выяснения причин партийного роста: реальна
опасность цепной реакции. Нужно немедленно выхватить горячую фишку из
пирамиды. А куда ее девать? Да вот же, на фантике написано: "Мишка на
Севере". Чувствуете намек? Нет? Объясняю специально для Вас, Ваше
Величество. Товарища Тухачевского зовут Михаил? Мишка. Он предельно жесток.
Хорошо. Но и умнеет, бестия, не по дням, а по часам. {KPM} у него получается
великоват. Значит, куда его? Вот же написано -- на Се-вер!..
Ах, ты его уже порешил, шлепнул, сварил в масляном котле? Ну и зверь
ты, Ваше Величество!
Вот так, в общем-то, Иоанн Васильевич Четвертый, Грозный, Великий и
Ужасный и поступал. Потому с полным правом и стал нашим первым Императором.
А страна наша, Россия-матушка стала, соответственно, в первый раз --
Империей. Пока еще не на бумаге, зато в наших сердцах.
Но казенной бумагой следовало все же обзавестись, и царь засадил Писца
сочинять несколько причин, почему ему (царю, конечно, а не Писцу) можно
называться Императором. Писец поднял архивы и все красиво обосновал:
Причина первая. На голове у тебя, царь-батюшка, что? Шапка Мономаха,
дареная твоему прямому предку византийским Императором. А кто носит шапку
Императора? Намекаем по слогам: Им-пе-ра-тор!
Причина вторая. Кто принес христианство на Русь? Отличники кричат:
"Ольга Святая!" Неправильно. Тогда хорошисты подтягивают: "Владимир Святой!"
Еще хуже. Тогда наш троечник Федя с задней парты тявкает наугад: "Апостолы
святыя!". И надо бы Феде поставить двоечку-лебедочку, ведь он думает,
блаженный, что раз Иисус бессмертен, то и апостолы его тоже бродят до сих
пор по свету и разносят христианскую бациллу... пардон! -- благодать. Нет,
Федя, до сих пор бродит Вечный Жид -- Агасфер. А веру христианскую,
православную, -- это ты здорово придумал, -- конечно, занес к нам кто-нибудь
из апостолов. И не мелочь какая-нибудь: не Фома-неверующий, не Петр --
трижды предавший, не Иуда, сбежавший от партизанской казни на осине, не
КГБэшник Павел. А давай, это будет Андрей, чудесный ловец рыбы. Мог он
забрести к нам? А куда ж ему, рыбаку, стремиться от генисаретских
головастиков? Конечно, -- к азовской осетрине! Так что, значит, веру к нам
принес святой апостол Андрей Первозванный -- первый ученик Христа. Значит,
откровение Господне мы получили не далее, как из вторых рук. По научному --
Second Hand. Императоры Византийские получали эту веру еще более подержаной,
так что наше право на помазанность Божью не хуже ихнего.
Причина третья, запасная. Родство наше с византийскими императорами --
вот оно: по принцессе Анне -- матери святых убиенных Бориса и Глеба, по
матери Мономаха, по матери твоего, государь, отца Василия -- Софье Палеолог.
Но трижды быть названным по матери -- на Руси не в счет. На это у нас и не
обижается никто, и гордиться тут нечем. Давай искать по отцу! А по отцу
давай запишем так, от самого корня. Рюрик наш откуда был? А черт его знает.
С Прибалтики. Софья Палеолог к нам как добиралась? Через Прибалтику. Вот и
ответ. Рюрик или его предки попали к нам морским путем: Византия -- Рим --
Гибралтар -- Атлантика -- Па-де-Кале -- Балтика -- Янтарный берег. А
документов же нет? А сгорели все бумаги в пожарах лесных библиотек. Точка.
Трижды доказана одна и та же теорема.
Иван Грозный понял и еще одно, вторичное имперское правило. Ничто не
должно омрачать имперского учения. И если уж ты Император, то и будь
Человеком No1. А значит, не допускай, чтобы тебя поучали, хотя бы и по
поповской линии. В Бога ты, конечно, можешь верить. Но культам религиозным
спуску не давай. Все великие Императоры делали так.
Одни разрешали все религии сразу (Египет, Афины, Рим старый, Монголы);
при этом демократическая свара между конфессиями разъедала их, мешала
монополизации национального духа, и он доставался Императору.
Другие запрещали или задвигали на задворки (отделяли от государства)
все церкви, секты и приходы (СССР, Великая Германия, Северная Корея и пр.).
В любом из этих двух случаев жажда культа у населения очень быстро
реализуется в обожании любимого вождя, и вы становитесь практически богом.
Я хочу предостеречь вас от третьей модели, когда вы вслух объявляете
себя сыном божьим, апостолом, пророком, родственником пророка по прямой и,
естественно, нагнетаете в свою пользу религиозную истерию. В долгосрочном
плане это не выгодно. Вы все равно остаетесь не первым, а вторым. В
подсознании граждан происходит раздвоение, идет скрытая борьба пристрастий,
вас любят, но производительность труда падает: слишком много Бога -- тоже
плохо.
Окиньте взглядом руины царств и королевств. Нигде верховенство
церковных начальников не доводило до добра. Вот только вы начертили на карте
курс своей эскадры, как входит некий Ришелье, пугает вас Ватиканом,
запрещает обижать католических братьев, алчно зацапавших половину Нового
Света. И напоследок гадко доносит, что ваша королева спит с английским
шпионом. Так вы захватываете Канаду? Нет, вы давитесь бургундским...
Иоанн очень четко понял эти расклады своим покалеченным мозгом.
С приходом опричнины наши попы тоже попытались качнуть права. Стали
заступаться за казнимых, рассуждать о нравственности и т. п. Иоанн уперся.
Тогда митрополиты стали демонстративно уходить в отставку. За несколько лет
с 1563 года их сменилось четверо. Последний, Филипп, даже дал царю расписку:
"...в опричнину и царский домовой обиход не вступаться и из-за них
митрополии не оставлять". Тут и началось. Казни следовали безостановочно.
Люди вопили митрополиту о заступничестве. Царь стал от него прятаться.
"Только молчи, молчи, отец святый!" -- страшно кричал Иоанн, случайно
встречаясь с Филиппом в Кремле. Филипп пер на рожон: "Наше молчание грех на
твою душу налагает и смерть наносит!" Царь застывал в ужасе. Товарищам по
партии это не нравилось. Они быстро сыскали целую свору епископов, владык,
простых попов, свидетельствовавших против Филиппа. Что уж они ему навешали,
неизвестно, ну, небось, как обычно: вино, карты, девочки, воровство
церковной кружки. Сшили на Филиппа типовое дело. Суда, конечно, не было.
Прямо из Успенского собора опричники выволокли митрополита, народ бежал за
ним в слезах, но с опаской. Взяться за колья народу было слабо. Филиппа
сослали к черту на кулички. Царю от этого было неуютно, и он, идя в поход на
Новгород в 1569 году, послал прокурора... ой, нет! -- Малюту Скуратова
получить у ссыльного благословение на убийство православных. Филипп не дал.
Бандит удивился и удавил вредного попа.
Путь был открыт. Убив по-быстрому двоюродного брата Владимира,
последнего претендента на престол, Иван напал на Новгород. Такая уж традиция
была в его роду. Повод подобрали неплохой: будто бы Новгород хотел "зайти за
Сигизмунда-Августа..."
Ну, то есть, как бы сняться с места с волостями и посадами, направить
Волхов по новому руслу -- в Вислу, здания перебросить в Польшу по воздуху,
плодородный слой родной земли вывезти на телегах, самим следовать пешим
строем...
О таковых злых намерениях и бумажка соответствующая сыскалась. Так что
Новгород казнь заслужил. Но резать православных царь начал загодя, от своего
порога, с Тверских земель. Царские войска шли медленно: жгли и грабили, с
особым садизмом казнили встречных и поперечных. Чтобы из Новгорода от такого
ужаса не ушел ни один человек, заранее послали туда опричную гвардию для
осады. Опричники, в основном из ублюдков, "детей боярских", по дороге
опечатали все монастырское имущество; всех монахов забрали с собой в
Новгород -- ровным счетом 500 человек. Там до приезда царя развлекались
поркой черноризцев по графику. Новгородцы оторопело смотрели на это. Тут
привозные попы стали кончаться. Похватали всех местных и стали нещадно
пороть -- "править" с них по 20 целковых. Кто-то из умных партийцев
догадался, что главные бабки лежат не у попов, а у купцов. Тогда перехватали
вообще всех "лучших" новгородцев, рассадили их под стражу, подвалы и лабазы
с добром опечатали. Стали ждать государя...
Чувствуете школу? Видите, как четко работает Имперская Теория? Никто
ничего за пазуху не кладет. Монастыри и склады без приказа не грабят, а
"печатают". Ждут пахана! По двадцатке вышибают на чай и водку? -- так это
святое, уставом Партии разрешается. Да и не казнь это вовсе, не наказание. А
так, щекотка. Но вот 2 января 1570 года приезжает Грозный с сыном Иваном и 1
500 стрельцами. На другой день -- первый указ. Этих, которых пороли в шутку,
теперь бить палками насмерть, невзирая на чины. Трупы равномерно развозить
по монастырям, пусть сами хоронят.
Потом царь-батюшка отправился помолиться к святой Софии. На мосту через
Волхов его встретил с крестом владыка Пимен. Иван к кресту подходить не
захотел, обозвал владыку волком, хищником, губителем и досадителем. "А
теперь, -- говорит, -- святой отец, иди и служи обедню, а мы послушаем".
После обедни пошли к владыке покушать, чинно сели за стол. Стали есть, пить,
хозяина славить. Потом, по опричному обычаю, на самом интересном месте
обеда, царь вдруг завопил диким голосом. Это был наигранный прикол, -- еще
от святой Ольги. Пьянь опричная сорвалась с мест и кинулась грабить, рвать,
хватать и бить все, что попадалось под руки. Ободранного, окровавленного
попа посадили в кутузку на две деньги кормовых в сутки.
На другой день занялись главным, из-за чего собственно и ехали. Стали
суд судить. Вот сидит Император, вот -- сын его Иван, вот -- ребята рукава
закатывают. Выводят врагов народа. Медленно, дотошно рвут на них мясо, жгут
фирменной "составною мудростию огненной" и обыкновенным отечественным
"поджаром". Тех, кто признается в измене Родине, приговаривают к смерти.
Тех, кто не признается, то есть самых упорных врагов, приговаривают к ней
же. Осужденных, то есть всех, партиями привязывают к саням и волокут к реке.
Сами эти гады уже и идти не могут. Там их кидают в воду с моста. Членов
семей врагов народа вяжут по рукам и ногам и топят следом. Младенцев
привязывают к матерям -- не разлучать же их -- и топят вместе. По реке
деловито плавают лодки с опричниками. Эти добрые люди кольями и баграми
добивают самых выносливых пловцов. Судебная машина работает, как часы, ровно
пять недель. Волхов едва успевает сплавлять трупы.
Потом гости дорогие поехали отдохнуть по окрестным монастырям. Сожгли
их все. Сожгли все зерновые и соломенные запасы, все недвижимое и
неподъемное имущество, угнали всю ходячую скотину, вырезали всю, не желавшую
идти. Вернулись в Новгород. Стали наводить порядок: жечь все склады, лавки,
дома. Приказ главнокомандующего был такой: все сровнять с землей. Не
разрешается оставлять невыломанные окна и двери.
Далее летучие отряды эсэсовцев были отправлены по волостям на 250 верст
в округе, задача та же. Еще протянули кое-как шесть недель. Потом Иоанн
Васильевич устал и 13 февраля велел поставить пред собой, как лист перед
травой, лучших новгородцев со всех посадов, концов и улиц. Где их было
взять, лучших? Лучшие как раз миновали Ладогу, резво прохлюпали по Неве и
проходили траверз Васильевского острова в будущей столице будущей Империи
No2. Спешили выплыть в Балтийское море до полного ледостава...
Да, а почему это в январе-феврале реки не замерзли? -- Значит, была
теплая зима. По таким вот летописным мелочам наши синоптики и составляют
теперь карту многолетних наблюдений за погодой родной страны...
Ну, насобирали лучших из худших, поставили пред царем. Лучшие
приготовились умереть. Но сказал государь таковы милостивые слова: "Жители
Великого Новгорода, оставшиеся в живых! Молите Господа Бога, пречистую его
матерь и всех святых о нашем благочестивом царском державстве, о детях моих
благоверных, царевичах Иване и Федоре, о всем нашем христолюбивом воинстве,
чтобы Господь Бог даровал нам победу и одоление на всех видимых и невидимых
врагов". Тут царь пустился проклинать владыку Пимена и всех пострадавших,
стал валить на них случившийся беспредел. "А вы об этом теперь не скорбите,
живите в Новгороде благодарно", -- успокоил он великих новгородцев, которые
и в огне не горят, и в воде не тонут. Тут же царь и отъехал восвояси. Весь
остаток врагов он прихватил с собой и велел приберечь их в Александровой
слободе про запас.
Теперь путь беспокойного монарха лежал на Псков. Этот город всегда был
с Новгородом в предосудительной близости, "не разъяснить" его было нельзя.
Псковичи, зная об участи соседей, решили встретить государя достойно:
оделись в белое, помолились, вышли как один с детьми и женами и выстроились
каждый перед своим домом. Отцы семейств держали на подносах хлеб-соль. Вот
появилась колонна царского войска. Псковичи волной стали валиться в ноги
батюшке. Обрадованный примерным поведением псковичей, царь пробыл у них
недолго: ограбил только церкви -- от казны до нательных крестов и
крестильных пеленок, монастыри вычистил до основания, привычно забрал
колокола и другую мелочь, имущество псковских граждан всех сословий.
Теперь, действительно, пора было домой.
Сразу по приезде в белокаменную занялись правосудием. В Новгороде и
Пскове дело происходило как бы на войне, в походе. А тут уже все оформлялось
по закону, велось "сыскное изменное дело". Нужно было обнаружить в
новгородском заговоре московский след: в пирамиде тревожно пульсировали
красные огоньки горячих фишек.
18 августа 1570 года на кремлевскую площадь вывели более 300
осужденных. Москвичи в ужасе попрятались по домам. Грозный не хотел лишать
казнь элемента назидательности и велел опричникам сгонять народ. Успокоив
верных москвичей, что их не тронут, царь открыл действие. Приговоры для
привозных новгородских злодеев были достаточно милостивы: изменников
духовного звания во главе с главным гадом, новгородским владыкой Пименом,
разослали по дальним монастырям, 180 человек простили вовсе, чтобы оттенить
тяжесть преступлений московских заговорщиков.
А тут уж погуляли вовсю. Царь самолично ездил между подвешенными за
ноги преступниками и бил их насквозь своим знаменитым заостренным посохом.
Около двух сотен князей, бояр, их придворных сообщников сложили головы на
плахе. Особый изюм состоялся вокруг надоевших фаворитов. Для избранных в
кремлевских подвалах был устроен торжественный прием. Князя Вяземского
медленно запытали до смерти. Царь жадно наблюдал за судорогами любимца. Была
у царя и сердечная забота о воспитании сыновей. Поэтому казнь Алексея
Басманова -- главного из главных -- он поручил своему малому сыну Федору.
Будущий царь Федор Иоаннович брезгливо ворочал топором...
Что сделали с лупатой подстилкой царевой, Федькой Басмановым, Писец
записать постеснялся. Известно только, что Федю сначала попросили активно
поучаствовать в казнях: палачей не хватало. Напрасно суетился Басманов у
плах и виселиц, напрасно гнал с глаз видение растерзанного отца. Вечером
трудного дня 18 августа пришла и его очередь...
Ужас новгородский не прошел даром для национального здоровья. Через год
после государева наезда, 25 мая 1571 года, случился в Новгороде Переполох.
Вы думаете, переполох бывает только в женских общежитиях, когда "на побывку
едет молодой моряк"? Нет. Переполох -- это не бабья суета в бигудях и губной
помаде, это намного страшнее. Переполох -- это дикое, космическое явление,
ужаснее полтергейста, красочнее гибели Помпеи, назидательней падения
Вавилонской башни. Потому что Переполох происходит не в окружающей среде, а
в душах человеческих.
Новгородский Переполох ("пополох", как записал Писец) был вторым в
истории России. Первый будто бы случился в 1239 году, вскоре после "Батыева
погрома". А выглядит Переполох так.
Вот праздник в Новгороде. Воскресенье, прекрасная погода, улицы и
церкви забиты гуляющими и молящимися. На торговой стороне, в церкви св.
Параскевы заканчивается обедня. Бьет колокол...
И вдруг его привычный звук пронзает всех новгородцев таинственным
ужасом с примесью идиотского счастья. Людей охватывает то паника, то
нестерпимый страх, то истерический смех. Все кидаются врассыпную,
сталкиваются лбами, кричат, рыдают в голос, крушат все на своем пути. Купцы
сами ломают свои лавки, разбрасывают и в слезах умиления раздают товары кому
попало.
Это, и правда, жутко. Чтобы новгородский купец свою лавку и свои товары
расточил собственной рукой? Нет, это апокалипсис какой-то!
Жить, а тем более царствовать в такой стране было безнадежно. В 1572
году Грозный пишет завещание, которое правильнее было бы считать диагнозом:
кругом враги, нечистая сила, "тело изнемогло, болезнует дух, струпы душевные
и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил; ждал я, кто бы
со мною поскорбел, -- и нет никого, утешающих я не сыскал, воздали мне злом
за добро, ненавистию за любовь..."
Однако не следует думать, что обиженный Грозный отказался от
строительства Империи. Он просто реально оценивал свои возможности и спешил
спланировать дальнейшую тактику для использования ее наследниками. Главной
мыслью завещания была-таки борьба с крамолами, то есть перманентная чистка
пирамиды потомками Императора:
"Что я учредил опричнину, то на воле детей моих, Ивана и Федора; как им
прибыльнее, так пусть и делают, а образец им готов".
Теперь за судьбу страны можно было не опасаться, и Грозный стал вести
себя спокойней, занялся любимыми казнями и чудачеством. Одну за другой он
пытал и казнил правительственные команды. Десятки самых родовитых и именитых
запросто лишались головы. Уже соседством простых опричников чести боярской
уязвить было нельзя, так Иоанн вытащил с какой-то азиатской помойки татарина
Симеона Бекбулатовича, крестил его и венчал взамен себя на царство. Сам
назвался князем Московским и скромно присаживался в Думе на краешек боярской
лавки. Дурь продолжалась два года, потом кумысного царя всея Руси выкинули в
Тверь.
Казни, впрочем, не прекращались. Стали рубить головы и попам: в 1574
году "казнил царь на Москве у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр,
архимандрита чудовского, протопопа, и всяких чинов людей много, а головы
метали под двор Мстиславского".
Князь Мстиславский возглавлял земство, то есть был крайним за грехи
земли русской перед царем. Чуть не каждый год он писал царю покаяния во
многих изменах, в наведении на Русь татар, в стихийных бедствиях, в дурных
мыслях. Других за такое уже казнили бы по нескольку раз, а Мстиславского до
поры не трогали, -- работа у него была такая.
Грозный успешно воевал, раздвигая пределы Империи, его люди тоже
старались. Бояре Строгановы получили лицензию на шкуру неубитого медведя --
Сибирь. Они наняли банду волжских разбойников под предводительством донского
атамана Ермака и в 1581--83 годах в несколько раз увеличили территорию всея
Руси.
Все соседние государства трещали под ударами Иоанна. Стал он душить и
Крым. Татары поняли, что отсидеться не удастся. Весной 1571 года к
московским владениям подошло ханское войско в 120 000 человек. Тут же к
татарам набежали ссыльные князья, обворованные бояре и просто беглые враги
народа. Терять им было нечего, и они подробно доложили о двухлетнем голоде в
Москве, о чудовищном геноциде в провинции, об упадке патриотизма. Хан
спокойно пошел на Москву.
Донские казаки, доселе исправно доносившие о неприятеле, теперь коварно
промолчали. Иоанн в ужасе бежал в леса. 24 мая татары подошли к столице и
запалили ее. Огонь при попутном ветре выжег все деревянное. Уцелел только
Кремль. Народу и войска погибло 800 000 (не верю, но так у Историка! --
С.К.) -- пять с лишком куликовских жертв! Причем татары и не рубили-то
никого. Большинство сгинуло в трехслойной давке у задних ворот, остальные
сгорели заживо и задохнулись в дыму. Москва-река "трупов не пронесла". Трупы
потому сбрасывались в реку, что в землю успевали хоронить только
родственников, а какие у кого остались родственники? Хорошо, хоть нашлись
смелые люди с новгородским опытом: они привычно расталкивали речные заторы
баграми.
Татары забрали еще один "куликовский комплект" -- 150 000 пленных -- и
пошли восвояси. Грабить в Москве ничего не стали, боялись огня. С дороги хан
Девлет-Гирей написал Грозному высокомерную грамоту, в которой обозвал царя
трусом, наградил всякими плохими средневековыми прозвищами, потребовал
Астрахани и Казани, брезгливо отказался от московской короны и денег,
которые были, как он считал, -- в его руках.
Вот вам и 100 лет после Ига! Вести себя нужно скромнее, девочки!
Крымскому хану понравились подмосковные вечера, и ровно через год
татарское войско в том же составе и той же численностью снова оказалось под
Москвой. Грозный сразу согласился отдать Девлет-Гирею Астрахань, но тот
требовал еще и Казань, и дань. Царь задумался. Но тут в дело без спросу влез
князь Михаил Иванович Воротынский и в нескольких битвах прогнал татар вон...
Ба! Да это же наш Михайло Воротынский! Я чуть было не проскользил по
имени богатыря безразличным взглядом: мало ли еще осталось на Руси
недорезанных бояр! Но, слава Богу, зацепило! Это же наш симпатичный Михайло,
тот самый, который, сидючи в монастырской ссылке, уверенно требовал у царя
законной пайки: романеи, осетрины, иду, лимонов, труб левашных. И теперь,
исправившись и отъевшись на лагерных харчах, вдруг оказался героем и спас
хлебосольного начальника!
Здесь проявилось великое правило имперского строительства, которое одно
могло воздвигнуть нашу Империю! Но проявилось и кануло в небытие. Правило
это такое. Старайся не выбрасывать горячие фишки. Есть несколько способов
обуздать цепную реакцию {KPM}. Сделай грозное лицо и ласково отшлепай
шалуна. Поставь его в угол. Пройдет время, и он поймет, что 365 лимонов в
год, 200 лимонов и ни одного лимона -- это три большие разницы! А что он
показал тебе зубки, так это ты прости: на псарне из выводка щенков всегда
выбирают самого кусачего, тебе ли этого не знать! Пока пацан будет стоять в
углу, ума у него не убавится, но подлого М-чудачества убудет, {KPM}
стабилизируется. Так твоя пирамида, государь, воссияет интеллектом. А ты
усидишь на ее вершине, потому что от каждого отшлепанного возьмешь-таки долю
ума. А М-чудачество твое куда ж денется, разве только затаится под фраком,
под галстуком-бабочкой. Вот и останется у тебя самый высокий {KPM}, и
"бесный" святой Вассиан Топорков не заворочается в своем лесном гробу.
Прошли века, и правило Воротынского было подхвачено вертлявыми
иностранцами, они испытали и развили его. А мы, увы, остались с законом
Топоркова.
Досаду от Крыма хотелось сорвать хоть на ком-нибудь. Иоанн нахамил в
дипломатической переписке королю шведскому, напал на крепость Виттенштейн и
в конце 1572 года взял ее штурмом. Примерно с этого момента фортуна стала
поворачиваться к нему задом. При штурме был убит царев любимец Малюта
Скуратов-Бельский. Грозный согнал и связал всех пленных немцев-шведов, сжег
их живьем. Черный дым при ясной погоде достиг небес. Там задумались...


Паранормальное явление, не замеченное нашим Писцом

Сейчас мы с вами, дорогие читатели, совершим крупное историческое
открытие. Мы как историки должны время от времени совершать какие-нибудь
открытия, а не ограничиваться унылым пересказом скучных текстов нашего
Писца.
А открытие наше будет такое. Мы соединим два дела -- новгородское и
московское -- в одно производство. Вы уже поняли? Ну, конечно!
Пожар московский 24--25 мая 1571 года и Переполох новгородский 25 мая
1571 года -- это не два события, а одно!
Хочу сразу отмести возможные нелепые домыслы московских патриотов,
будто новгородцы переполошились оттого, что их русские сердца проняла
боль-тоска от несчастья родной столицы. Вот как выглядит это событие в моем
представлении.
Москва, в лице главного москвича Иоанна и всех его предков, а также
рядовых пехотинцев московских и тех мирных москвичей, которые просто
проедали награбленное, крепко провинилась перед обычной провинциальной
Россией. Новгородский геноцид стал кульминацией средневекового периода всех
этих рюриковских гнусностей и зверств. Поэтому, когда москвичи 24--25 мая
1571 года принимали кару Господню, то как было новгородцам 25 же мая 1571
года не разрядиться всеобщей истерикой?
Какие небесные силы соединили и взаимно скомпенсировали вину и
ненависть, ужас и боль Москвы и Новгорода? Какой телепатический мост
светился на сотни верст между гибнущей Москвой и надевшим праздничное платье
Новгородом? Какую оду к радости выводил в раскаленном московском воздухе
казненный, но вечно живой вечевой новгородский колокол? Нам не дано угадать.
Мы с вами ученые, а не волхвы.
Из этого открытия, не в пример другим теориям, можно сделать очень
полезный практический вывод, очень важный для москвичей.
Дорогие мои москвичи! Когда у вас на Дмитровке автобус с обывателями
проваливается сквозь землю в канализационный кипяток и полсорока как бы
невинных душ свариваются вкрутую, не кидайтесь к своему коммунальному
князьку, -- он тут ни при чем. Быстро бегите к телевизору! Там как раз
показывают, как в далеких горах тамошние нехристи расстреливают и сбрасывают
в пропасть точно такой же автобус с совсем уж невинными немосковскими
душами, посланными убивать и быть убитыми. Это вы их послали...
Тут вы, конечно, начинаете вопить на меня, что лично вы никого никуда
не посылали, что дети ваши невинны, как агнцы. Что моя зависть к вашей
валютно-сытой жизни низка и аморальна, и прочая, и прочая, и прочая...
Да верю, верю вам, дорогие! Но не я же подогрел для вас водичку в
подземных котлах! Поймите и вы меня. Детишки новгородские и чеченские,
сироты самарские и ростовские-на-Дону -- тоже невинные ягнята. Нижегородские
и мурманские менты убиенные ничуть не хуже ваших ошпаренных пенсионеров.
Тут вот в чем фокус: ответственность проживающих в Вавилоне безмерно
высока! Вы думаете, прописка московская дается за просто так? Копейки,
которые Москва для вас сдирает с сирот всея Руси, ничего не стоят? Нет уж.
Любите кататься, так будьте готовы и купаться. Всегда -- готовы!
А не хотите такой чести столичной, так сматывайтесь поскорее к нам, на
Тамбовщину, да впрягайтесь в соху. Так тяжелее для печени, но спокойнее --
для души. И здоровее -- в космической перспективе.


Нокдаун

Вероятность того, что в ночной электричке наглый, злобный и истеричный
хулиган нарвется на сильного и смелого пассажира невелика. Но она
существует...
Умер в Польше король Сигизмунд-Август, истощенный командой наложниц и
ограбленный колдуньями, призванными для восполнения мужского боезапаса.
Наивные поляки стали выбирать (выбирать!) нового короля. Наших Федор Иваныча
и Иван Иваныча им подсунуть не удалось (вот бы и не было картины Репина!).
Открестились поляки и от самого Грозного.
Польстились панове на парижский шик и выбрали себе королем герцога
Генриха Анжуйского, брата короля Франции Карла и возлюбленной нами королевы
Марго. Генриху как раз нечего было делать после Варфоломеевской ночи. Но
устричные аппетиты короля и французские повадки любви своего нового народа
ему (народу) не понравились. Анжуйский тайно убыл восвояси, тем более, что
нужно было временно занять французский трон, проклятый казненным магистром
тамплиеров.
И тут на нашу голову поляки выбрали себе в короли князя Стефана
Батория. С такой богатырской фамилией терпеть параноидальные выскоки с
востока новый король не захотел.
Стефан обнаружил, что пока он вежливо переписывается с Грозным,
посылает ему опасные грамоты для делегации, приглашенной на коронацию, царь
московский втихаря захватывает один за одним литовские городки. На попытки
урезонить нахала посольством последовала хамская отповедь, что мы никакого
такого Стефана не знаем, королей, избранных из подлого народа, а не
спущенных с небес, не признаем. Вот, если хотите, получите от нас перемирие
на три года, пока мы будем осваивать занятые города.
Баторий не захотел. Он уже стремительно договаривался с соседями, всем
предоставлял выгодные, человеческие условия мирного сосуществования.
Иоанн рассудил в думе, "как ему, прося у Бога милости, идти на свое
государство и земское дело на Немецкую и Литовскую землю", и в июле 1579
года двинул полки на запад. В Новгороде разведка донесла ему, что Баторий
идет навстречу, но у него, дескать, и войска мало, и польская шляхта не
пошла, и литовская идет не вся, и в раде базар, и самому Баторию сидеть на
троне осталось считанные дни. И все это было правдой, за исключением
последнего прогноза.
Но и правда была ложью, -- бывает и такое. Плевать хотел Баторий на
согласие рады и сейма. Дважды плевать он хотел на трусливую шляхетскую
кавалерию, и трижды -- на литовское ополчение. Был у Батория регулярный
венгерский отряд наемников, обученных по последнему европейскому военному
слову.
И действовал Баторий по-европейски. Летом 1579 года он объявил Москве
войну в письменном виде. Грозный, не подумав, двинулся в Ливонию, туда, где
нашкодил. Русские стали привычно грабить и жечь недограбленное и
недожженное. Баторий ударил на Полоцк и осадил его. Жители и гарнизон
отчаянно оборонялись в горящей бревенчатой крепости. Посланные к ним на
подмогу воеводы Шеин и Шереметев струсили, в бой не пошли, ограничились
грабежом тыловых обозов короля. Венгерская пехота Батория подожгла Полоцк со
всех сторон. Русские, зная о верности королевского слова, вступили в
переговоры и сдали город на почетных условиях. Многие ратные люди полоцкие и
московские поступили в службу к Баторию.
-- Предали!
-- Кого? Спасенных ими мирных жителей или кровавого шизофреника?
Баторий пошел дальше, сжег город Сокол, где заперлись Шереметев и Шеин,
учинил там бойню. Друг российской словесности, издатель Букваря Константин
Константинович Острожский тем временем опустошил Северскую область. На этом
кампания затихла до весны. Грозный не унимался в заносчивости. Он продолжал
играть Императора. Но Императором он уже был слабым. Сильный Император умеет
сплотить Империю и бить неприятеля лоб в лоб. Грозный привык заходить сзади,
исподтишка, визгливым наскоком. Империя сама шла в его руки, но
попользовался он ею нерасчетливо.
К новой схватке, назначенной Баторием на 14 июня 1580 года, стали
готовиться каждый по-своему. Грозный терзал опричными военкоматами ближние и
дальние города и веси. Баторий набирал добровольцев: из 20 крестьян --
одного на оговоренный срок; после срока боец и все его потомство навсегда
освобождались от всех крестьянских повинностей.
Историк отмечает полную растерянность штабистов Грозного перед воистину
грозным неприятелем. Войска суматошно перегонялись вдоль гигантской западной
границы то к Новгороду, то к Кокенгаузену, то к Смоленску.
Баторий выполнил ложный маневр на Смоленск и ударил на Великие Луки. У
него было всего 50 тысяч войска, но в нем -- 21 тысяча прекрасной
европейской пехоты. Царя охватил патологический страх. Посольство Грозного к
Баторию согласилось терпеть пренебрежение к титулу царя, соглашалось отдать
Полоцк, Курляндию, 24 города в Ливонии. Но король уже требовал всей Ливонии,
Новгорода, Пскова, Смоленска, Великих Лук. Великие Луки, впрочем, он взял
сам. Взял Торопец и Невель, Озерище и Заволочье, Холм и Старую Руссу,
Ливонию до Нейгаузена. Шведы навалились с севера. Дела военные у наших шли
наперекосяк.
Опять была зима, и были переговоры.
Опять Грозный величал себя "князем и царем всея Руси по Божиему
изволению, а не по многомятежному человеческому хотению". Опять хамил и
исходил негодованием. Да не на того напал.
Летом 1581 года польские войска пошли на Псков, разбили артиллерией
каменную крепость Остров. Но осада Пскова не задалась. Расчеты на месте
сразу показали Баторию, что инженерного обеспечения у него не хватает.
Отступать было нельзя, сзади злорадно скалилась сеймовая оппозиция. Пришлось
идти напролом.
Но наши стояли храбро. Личное мужество князя Ивана Петровича Шуйского и
игумена Тихона, который с крестом и мощами какого-то святого обходил
позиции, позволило продержаться с сентября до зимы.
Вроде бы полякам на зиму нужно было отступить. Но не тут-то было.
У Батория были неплохие командиры. Воевода Замойский, выпускник
Падуанского университета, удержал воинскую дисциплину. Он порол перед строем
разболтанных шляхтичей, держал в оковах пьяных королевских дворян, сек
проституток, пробиравшихся зачем-то в армейские палатки. Польские войска
против обыкновения не ушли на зиму с захваченных территорий.
Пришлось Грозному вступить в длинные переговоры, согласиться на
десятилетнее перемирие с уступкой Баторию всех завоеванных им земель. Еще
тянулся недостойный торг вокруг царского титула -- очень уж не хотели поляки
признавать Иоанна Императором, -- но кураж был уже не тот.
Первая попытка имперского строительства заканчивалась неопределенным
результатом. Основные постулаты имперской Теории были выдержаны не до конца:
опять приходилось опираться на наследственное боярство да дворянство, Партия
утомилась в пьянстве и разгуле, пирамида государственная качалась. Оно и
понятно: все-таки шизофрения -- плохой помощник в кропотливом созидании.
Однако бредовые метания оставили немалый опыт, мощную территориальную
базу и, самое главное, неизгладимый эмоциональный фон. Народ созрел для
полного беспредела. Нужно было только не давать ему расслабляться...

Заходите ко мне, девочки, на вечерний огонек!

С моей стороны было бы большим свинством ограничить историю Грозного
только его боевыми делами, царскими претензиями, кровавыми репортажами с
Лобного места, то есть сделать акцент на чисто мужские читательские
интересы. Наши дорогие любительницы "дамского романа" тоже заслуживают
удовлетворения своих невинных слабостей.
Всем известно, что личная жизнь царя была многоплановой и
многосерийной. Генрих Восьмой Тюдор с его шестью женами выглядит по
сравнению с нашим Ваней просто котенком. Поэтому сегодня, в преддверии
пролетарского женского праздника 8 марта 1999 года, я посвящаю эту главу
всем нашим прекрасным россиянкам всех мастей и расценок... excusez! -
расцветок. Все-таки, они нет-нет, да и отрываются от мыльных телевизионных
сериалов "про любовь", чтобы выжать каплю настоящей любви на мужчин
государства Российского и, - в том числе, - на скромного автора этих
нескромных строк.
В 43 года Иоанн Васильевич говорил, что уже стар. Таковым он ощущал
себя от бурной жизни. А бури "домового обихода", как известно, изматывают не
менее военных драм и отваги на пожаре.
Первый раз, как мы помним, Иоанн женился по любви и очень удачно.
Анастасия Романова заменила ему мать. Но дети Анастасии умирали один за
другим, остались только Иван да Федор. После смерти Анастасии Грозный долго
был безутешен. Но как быть? -- и он был грешен.
Сначала царь попытался снова жениться честно. В 1561 году, через год
после смерти Анастасии, Иоанн венчался с дочерью пятигорского князя Темрюка.
Чеченку крестили и нарекли Марией. Говорят, хороша была! Мария умерла в 1569
году. С этого момента у царя стала развиваться идиосинкразия на имя Мария.
Идиосинкразия -- это такая невинная болезнь, когда определенное имя девицы
или молодца вызывает прилив чувств и крови, независимо от внешних и прочих
данных объекта.
В 1571 году, выждав приличный срок, царь женился в третий раз, "для
нужды телесной". Царицей стала дочь новгородского купца Марфа Собакина. Но
то ли Новгород не мог простить царю погрома, то ли невеста больна была, а
скончалась Марфа "до разрешения девства". Нужда телесная осталась при царе.
Тут оказалось, что жениться на Руси можно только по три раза на брата.
Таков церковный обычай. Но нам такие жестокие уставы не указ! Грозный
женился в четвертый раз без благословения церкви в начале 1572 года на Анне
Колтовской. Жить без благословения было страшновато, и Грозный взмолился к
попам. В пространном послании он жаловался на врагов, которые
последовательно отравили трех его жен, причем Собакину даже не дали
попробовать, то есть, -- она как бы не в счет. Церковь смилостивилась:
вообще-то нельзя, но если очень хочется, то можно. На царя наложили сложную
епитимью: до Пасхи 1572 года в церковь не входить, потом молиться вместе с
припадочной чернью, потом год стоять с какими-то "верными". С Пасхи 1573
года можно в церкви быть на полном праве. Если случится война, то церковь
епитимью берет на себя: нельзя же в бою без ее благословения. А всем прочим
россиянам православным в четвертый раз жениться строго запрещалось под
страхом проклятия. Анна Колтовская проспала с царем не более трех лет и
оказалась в монастыре.
Церковная исключительность развязала руки царю, и, пообщавшись с
идиотами на паперти, он сотворил еще более греховное чудачество. Понравилась
ему боярская дочка Мария Ивановна Долгорукая. Она обращала на себя внимание
редкой красотой, "вельми бысть добра и красоты юныя колпицы". Имя у нее тоже
было приснопамятное. Царь плюнул на все условности и 11 ноября 1572 года,
помолившись напрямую Богу и предупредив его о непреодолимой идиосинкразии и
неизбежности святотатства, венчался с Марией Ивановной, не разводясь с Анной
Колтовской...
Предлагаю милым читательницам вообразить жаркие объятья 42-летнего
лысого царя и юной "колпицы".
Итак, видеокамера летает на дистанционном манипуляторе под сводчатым
потолком палаты, возбужденный оператор то и дело берет крупный план,
картинка "наезжает" на безразмерную деревянную кровать с точеными ножками.
Звучит лирическая мелодия из запасника Союза композиторов. В постели все
идет в строгом соответствии со сценарием и жанром. Но вот в мелодию
вплетается тревожная нота, как-то нервно ударяют литавры, смычок то и дело
прерывает свое возвратно-поступательное движение, вокальный дуэт задыхается,
но кое-как доводит партию до конца. Оператор стирает пот с объектива и
неуверенно произносит: "Снято!" Но, оказывается, за всем этим действом
наблюдает и некий Режиссер. Он угрюмо щурится с большой золоченой иконы
через дрожащий лампадный огонек. "Грех!" -- гулко отдается под сводами.
Тут еще раз встает. На этот раз -- солнце. Женская часть сюжета
сменяется мужским триллером. Хором взревают басы подьячих:

"Иже вскручинися царь-государь
и великий князь Иоанн Васильевич,
занеже в ней не обрете девства!"

"В ком не обрете?" -- повизгивают за кулисами любопытные хористки --
ключницы и приживалки.
"В ком, в ком, -- обрывает колокольным баритоном постельничий опричник,
-- в Машке распутной!".
Царь бьется в параноидальной истерике. Его можно понять: и так грешен,
как пес, и вот еще раз смертно согрешил ради блудницы! Это идиосинкразия
виновата: мерещилось царю, что если -- Мария, так обязательно и Приснодева,
то есть стерильная, нецелованная и даже непорочно не обласканная.
По-научному -- Virgo Intacta.
С нашей, женской, точки зрения, мы, конечно, Машу оправдаем. Нужно ведь
было ей потратить первую любовь на кого-нибудь хорошенького, а не дожидаться
старого облезлого козла.
Но любовь зла. Ревут геликоны, бьют бубны, резкими аккордами тявкают
какие-то неведомые электронные инструменты. Режиссер досадливо
отворачивается от лампадки. Безумный многоженец хватает красавицу Машу,
тащит ее босу и голу по крутым деревянным лестницам, бросает в дежурную
колымагу, хватает вожжи, кнут и гонит, гонит ярых коней прочь от дворца.
Повозка влетает на плотину, перегородившую речку с преисподним названием
Сера. Царь резко берет вбок, экипаж падает с плотины в воду. Царь в
последний раз обнимает не-деву Марию и, "стисну ю крепце", держит под водой,
пока несчастная не перестает биться. Редкие свидетели злодейства спешно
расходятся восвояси, и только удрученный длинноносый Писец еще долго стоит
на плотине, запоминая бешеный бег тройки, погоняемой безумным правителем.
"Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом
дымится за тобой дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади: Русь,
куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа..."
Тело несчастной Маши Долгорукой осталось в пруду. Этот пруд в
Александровской слободе был на самом деле кладбищем. В нем топили врагов
престола, хоронили казненных, сами тонули по-пьянке. Иностранные послы
сообщали своим королям, что в Александровском пруду развелись крупнейшие и
жирнейшие карпы да караси. На пирах и дипломатических приемах эти подводные
стервятники были самым лакомым, центральным блюдом.
Грозный очень тосковал и горевал по Маше Долгорукой. В столичной
слободе стояла церковь "с златополосной главой". В память о любимой
утопленнице Грозный велел покрасить эти полосы через одну черным цветом...
Когда Анна Колтовская, четвертая законная жена, упокоилась в монастыре,
Грозный еще пару раз женился безо всякого благословения. А чтобы не слишком
грешить, брака не регистрировал. Эти две его подколодные жены были Анна
Васильчикова и Василиса Мелентьева.
Что случилось с Васильчиковой, неизвестно: или какая-нибудь кошмарная
казнь, неподъемная для Писца, или обычная смерть от "домового обихода".
Осталась только запись в книге Иосифа Волоцкого монастыря, что царь
пожертвовал "по Анне Васильчиковой дачи (подаяния -- С.К.) государские 100
рублев".
История Василисы Мелентьевой более живописна. Едва она была отмечена
государевым оком, как ее мужа заколол подосланный опричник, и Василиса
очутилась на знакомой нам кровати из позапрошлой серии. Но губить свою
молодость в объятиях ненормального старика Василиса прекрасная и премудрая
не собиралась. Ей не хватило только осмотрительности. Царь заметил "ю зрящу
яро на оружничаго Ивана Девтелева". Любовь к оруженосцу была наказуема.
Девтелева убили, а Василиса с 1 мая 1577 года оказалась все в том же
Новгородском монастыре.
В пятый полузаконный (а на самом деле, в восьмой) раз Грозный женился
пятидесяти лет, в 1580 году, на Марии Федоровне Нагой. Не иначе, его пленила
фамилия невесты, и он вспоминал другую нагую Марию в темном пруду. Эта Мария
родила ему сына. Грозный рискованно назвал его именем умершего младенца
Анастасии Димитрием. Что из этого вышло, мы еще увидим. По политическим
мотивам, возникшим вскоре, Грозный собирался развестись с Нагой, если бы
удалось его сватовство к английской принцессе. Но не удалось.
Все это время любвеобильный государь нес всякие церковные покаяния: то
молился, то лишался причастия, то не приобщался святых тайн. Ну, да мало в
них нужды, ибо "нужды телесныя" смиряемы были.
Скучным, неблагословенным браком с Нагой и закончилась история любви
нашего Императора. Даже если не считать голубых опричных "жен", Иоанн на
целых две жены обошел пресловутого Генриха Восьмого Тюдора.
Брачная эпопея завершилась, но "домовой обиход" бурлил. В ноябре 1581
года Грозный вспылил на невестку, жену cына Ивана, за какие-то постельные
или обеденные неудобства. Небось обозвал ее сукой, пнул в беременный живот.
(Так что картина Репина должна бы называться "Иван Грозный убивает внука и
сына"). Князь Иван заступился за жену и получил смертельный удар острием
царского посоха, которым Грозный имел обыкновение гарпунить повешенных бояр.
Грозный впал в депрессию, стал отрекаться от престола, но бояре, боясь
подвоха и новых казней, уговорили его править дальше.
Тут уж Господь понял, что все договора с Грозным пошли прахом.
Шизофрению еще можно было терпеть, но остальное ни в какие рамки не лезло, и
пора было Грозного увольнять. Ибо никто не смеет быть более грозным, чем
Господь наш.
В начале 1584 года, не успев даже вполне насладиться завоеванием
Сибири, Грозный заболел. К привычному ночному беспокойству добавились
"гниение внутри и опухоли снаружи". Царь разослал по монастырям грамоту,
чтобы бородатые денно и нощно молили небеса о прощении царских грехов и об
освобождении его от телесной хвори. Как уж там молились, неизвестно, но сам
Грозный не каялся, и Историк вынужден был записать, что монарх прелюбодейный
не успокаивался до последних дней: "Испорченная природа его до конца не
переставала выставлять своих требований".
Иоанн Четвертый Васильевич (Грозный) скончался 18 марта 1584 года,
когда, почувствовав облегчение, пытался расставить шахматные фигуры.
"Махмиты", как небрежно называл восточную игру неазартный Писец, отнесены
были церковью к предосудительным занятиям наравне с картами, зернью, игрой
на гуслях, домрах и "смыках". Грозный с трудом уселся за клетчатый столик и
стал расставлять белые фигуры себе, а черные -- предполагаемому противнику.
Но фигуры вели себя странно. Белые не хотели строиться на стороне Ивана, а
все время перебегали на противоположную, литовскую сторону.
Стал тогда Иван строить в ряды своих черноризцев, но черный король
никак не ставился на белую императорскую клетку, и королева под боком вдруг
оказалась не белой и не черной, а нагой. И не точеной, безликой и безрукой
фигуркой, а долгорукой глазастой красавицей с пухлой грудью и русалочьим
хвостом. Грозный потянулся к ней, и тут черные ярые кони, косясь огненными
глазами, выдохнули пламя, вдвоем составились в Тройку и так рванули вбок
шахматный столик, что слева разверзлась темная водяная глубина.
Туда, навстречу распростертым объятьям нагой долгорукой королевы, упал
Иван...
Вот так, милые дамы!
Будьте бдительны. Когда зовут вас в ресторан или на холостяцкую
квартирку чайку попить, задумайтесь: а не лежит ли на вашем кавалере
какое-нибудь предначертание свыше?