РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЮЖНАЯ РУСЬ В КОНЦЕ XVI ВЕКА.

КОСТОМАРОВ Н.

 

ПОДГОТОВКА ЦЕРКОВНОЙ УНИИ

С тех времен как исторические судьбы повлекли русские земли к сближению, а наконец, к соединению с Польшею, выступает в них наявь борьба между греческим и римским богослужением; на стороне первого было большинство народонаселения и привычки старины: на стороне другого - пособия правительственных личностей и орудия западной образованности. Борьба эта то ослабевала и почти угасала, то оживала снова. Папское всевластие ни на шаг не оставляло своих привычных стремлений подчинить себе русскую церковь и не пренебрегало мирскими обстоятельствами, если они по своему стечению наклонялись ему в пользу. По прекращении дома Романовичей[2] в Червоной Руси и на Волыни овладел Червоною Русью мазовецкий князь Болеслав Тройденович[3] и тотчас стал вводить латинскую веру; известно, что он скоро заплатил жизнью за эту попытку и вообще за предпочтение, какое оказывал в Русской земле иноземцам и иноверцам. После него Казимир[4], польский король, присоединил Червоную Русь к своим владениям и тотчас стал думать о введении в ней католичества. Он был благоразумен и понимал, что в делах такого рода не следует поступать быстро и резко, а потому он не объявил себя открыто врагом греческой веры, напротив, подтвердил грамотою ее неприкосновенность и целость в Русской земле, но тут же позволял себе делать распоряжения, которые клонились к ущербу этой веры. Так, желая распространить латинский обряд в русском крае и приманить русских к его принятию, он не только строил новые костелы, но даже обращал в костелы русские церкви под предлогом, что в Руси поселено много иноверцев, а надобно же им дать свободу веры. Латинская пропаганда, однако, в его время не сделала успехов между русскими; оно хоть и казалось на вид, что католичество распространялось в русском крае, а число католиков увеличивалось, но это не оттого, чтобы русские люди принимали западную веру, а оттого, что у них в крае селилось все больше да больше иноземцев; особенно много было немцев; им Казимир благоприятствовал.

Большей опасности подверглось православие при Людовике Венгерском[5]. Этот король приобрел себе особую благосклонность римского двора и в свое время всеобщую знаменитость тем, что насильнообращал в католичество православных славян в своем венгерском королевстве и делал притеснения православному духовенству. "Ты уже преследовал схизму (писал к нему папа), теперь иди снова на дело преследования". Это новое дело Людовик должен был совершить в Червоной Руси. Обладатель огромного пространства западной славянщины, Людовик, король венгерский и польский, не мог управиться везде сам и отдал Червоную Русь в управление силезскому князю Владиславу Опольскому[6], внучатному племяннику Казимира Великого. Вот этот онемеченный князек принялся за дело обращения русских так ревностно, как никто еще не принимался за это дело. Ему служили для этого францискане[7], а они ради проповеди уже давно вели кочевую жизнь по Руси. По его старанию папа учредил в Галиче латинское архиепископство и три епископства: в Холме, Перемышле и Владимире (хотя последний город не принадлежал к управлению Владислава Опольского и находился во власти князя Любарта Гедиминовича[8], князя православной веры и ничем не показавшего охоты поступать в угоду папам; а потому на епископа владимирского следует смотреть только как на титулярного). В Червоной Руси все православные архиереи были свержены и изгнаны. Только при сильной помощи иноземцев возможно было совершать такие дела. Владислав раздал иноземцам (немцам и венграм) все уряды, наделил их недвижимыми имениями; много немцев построились в городах русских;толпы немецких поселян поселились на землях русских и получили особые важные льготы перед туземцами. Немецкое и венгерское войско составляло военную силу князя. При таких средствах дело дошло до того, что русские тысячами принимали католичество. Людовик и Владислав могли тогда вдоволь величаться своими апостольскими подвигами. Это было такое горькое время для русского православия, какого оно ни прежде, ни после не испытывало до XVII века. К счастью, время это продолжалось недолго. Владислав, поапостольствовавши таким образом несколько лет, отказался от власти над Червоной Русью; несмотря на успехи, он понял, что чем дальше, тем будет труднее, а не легче. И в самом деле, после него на короткое время Людовик занял Червоную Русь венгерскими войсками и продолжал посредством военной силы дело обращения, но в 1382 г. он умер, а потом литовцы и русские заняли Червоную Русь и все, сделанное Владиславом и Людовиком, пошло прахом. Новообращенные русские опять возвратились к православию; имения, данные Владиславом католическим епископам, были отняты; римско-католическое духовенство разошлось; даже были тогда из этого духовенства такие, что пристали к православию.

С принятия католичества Ягеллом[9], устроившим посредством своего бракосочетания с Ядвигой[10] соединение Польши с Литвою, католический обряд стал внедряться в русские края. В 1413 году на Городленском сейме[11], где совершился первый акт соединения обеих стран, постановлено распространить права, которыми пользовалась польская шляхта, на Русь, но вместе с тем допускать к должностям только таких лиц, которые не отрекаются от послушания апостольскому престолу. На этом сейме было заявлено, что разноверие признается вредным для цельности и безопасности государства. Тогда многие, получившие звание шляхты, приняли католичество и увлекли свои фамилии на будущие времена в чужую веру и чужую народность. Впрочем, это произошло более собственно с литовцами. Что касается до Руси, то это грозное предпочтение католичества и исключение русских от прав едва ли только не на бумаге существовало: все, что входило в область Литовского княжества, было отдано удельной власти Витовта[12], а этот благоразумный князь, всю жизнь стремившийся устроить независимость русско-литовского государства, понимал, что отдельность Руси от Польши в религиозном отношении способствует его политическим видам. При нем, в 1415 году, церковь русская в иерархическом отношении отделилась от московской избранием особого киевского митрополита[13]. В землях южнорусских, принадлежавших Польше при Ягелле, католичество успешнее делало шаги к господству, но более чрез увеличение массы иноземцев, получавших в стране должности, а не чрез обращения русских. Сам Ягелло не был фанатиком; и где приходилось ему действовать в исключительную угоду католичеству, там он поступал по требованию окружавшей его среды, а не по собственному побуждению. Папы побуждали его, как и Витовта, обращать православных в католичество. Король действительно строил католические церкви в русских землях, давал там земли и староства природным полякам, но все-таки сделал мало существенного в этом вопросе. В одной грамоте к католическому епископу в Червоной Руси он поручает ему не обращать русских в католиков, а католиков не допускать крестить детей по обряду восточной церкви. Это служит доказательством, что переселение иноземцев в русские края не удовлетворяло в XIV и в XV веках намерениям окатоличить русскую страну, и что, напротив, поселенцы, составлявшие меньшинство народонаселения, уступали влиянию большинства. Притом в XV веке вообще не все сильные мира сего были расположены смотреть неприязненными глазами на восточное православие. Тогда католичество потрясал опасный враг - чешское гуситство[14], находившее себе сочувствие в владениях короля Ягелла. Опасно было раздражать православных, чтобы не загнать их толпами в ряды таборитов[15], особенно после того, как один из литовских князьков с толпою удальцов, в которой было очень много, а может быть, более всего русских, под знаменем гуситства покушался уже вырвать из императорских рук чешскую корону. Конечно, с намерением отклонить от себя дружбу русских с гуситами император Сигизмунд[16], приехавши в Луцк, торжественно заявлял в присутствии русских, что православная вера в святости своих догматов не уступает римско-католической и православные от католиков в сущности отличаются только бородами да женами священников. Голос императора в то время значил много.

Наследник Ягелла Владислав II уничтожил всякое стеснение греческой религии и дал равные права ее исповедникам с последователями римской. Тогда совершилась первая уния на Флорентийском соборе[17]. Митрополит Исидор[18], изгнанный из Москвы, провозгласил унию в литовских владениях; католическое правительство не могло этому не благоприятствовать, но православные люди приняли нововведение дурно. Исидору неудобно оказалось жить в Южной Руси, и он должен был удалиться в Рим. Митрополитом после Исидора был Григорий в продолжение тридцати лет[19]. К сожалению, мало известна внутренняя история Южнорусского края в те времена, и нельзя решить, в какой степени были успешны усилия католичества и в каком размере противодействовал им народ. Во всяком случае нельзя думать, чтоб католичество могло одержать верх в Южной Руси тогда, когда ею правил Свидригелло[20], ревностный покровитель православной веры. Впоследствии униаты и католики, желая дать унии, введенной в конце XVI века, авторитет древности, представляли церковные дела XV века в таком виде, как будто бы тогда господствовала уже уния. Они с этой целью толковали разные привилегии великих князей литовских, данные православной греческой церкви, так, как будто они относятся исключительно к той части этой церкви, которая признавала над собою главенство папы. За митрополитом Григорием следовали; с 1474 по 1477 г. Михаил, потом, с 1477 по 1482 г. Симеон, с 1482 по 1490 Иона Глезна. Католические духовные конца XVI и начала XVII века называют последних двух униатами: одного на том основании, что в его время было к папе посольство, а другого потому, что тогда цареградский патриарх, которому подчинялась русская церковь, принял унию. Следовавшего за ним Макария, причисленного к лику святых и почивающего в храме св. Софии в Киеве, также признавали униатом[21]. Вообще униатство этих владык очень сомнительно, потому что мы не имеем о том известий беспристрастнее тех, которые явно хотят для своих видов представить их униатами, хоть бы и с натяжками. Более правдоподобным, по-видимому, кажется известие о митрополите Иосифе Солтане, следовавшем за Макарием. Когда римские епископы стали склонять его к соединению, он послал в Цареград спросить об этом у патриарха Нифонта, а тот растолковал ему, что церковь греческая давно соединена с римскою. Впоследствии сторонники унии приводили письмо патриарха в свою пользу, напирали особенно на то, что московитяне называли митрополита Иосифа латинником, и этим думали униаты доказать, что митрополит Иосиф убедился объяснением патриарха и признал, что единство русской церкви с католическою совершилось прежде; уже то самое, что русский митрополит не знал об этом и вследствие своего неведения посылал к патриарху по тому случаю, что к нему обратились римско-католические духовные,- не показывает ли, как мало в то время занимал умы этот вопрос, как мало было известно на Руси флорентийское дело? Следовательно, уния XV века более существовала в воображении немногих, чем в религиозной жизни и церковном управлении. Великий князь Казимир Ягеллонович[22] в своих привилегиях не делал разницы между последователями греческой церкви, признающими и не признающими унию. Сын его Александр[23], на которого Иван Московский[24] пошел войною под благовидным предлогом защиты веры, дал привилегию на свободное отправление богослужения греческой веры и так же, как отец его, не делал и не сознавал различия между признавшими и отвергавшими единство восточной церкви с западною. Без сомнения, признавать его и не признавать было все равно в то время.

При обоих Сигизмундах все вероисповедания пользовались равенством прав и безусловною свободою. Защитники унии, говоря об этих двух царствованиях, не в силах уже никак натянуть и вести свою унию далее и сознаются, что она исчезла.

Тогда в Польше, а особенно в Литве распространилось реформатство[25]; оно год от году более и более угрожало ниспровержением католической религии. В Польше нашло приют и свободу учение, повсюду гонимое, отвергавшее троичность божества и видевшее в Иисусе Христе не бога, а только учителя и благодетеля человечества, избранного промыслом возвестителя вечных истин; такое учение называли арианством[26]. Эта секта завела школы в Ракове, Киселине и грозила не только католичеству, но и православию. Арианское сочинение Симона Будного было переведено по-русски, и не только светские, но и духовные хвалили его. С другой стороны, подобную ересь занесли в литовскую Русь выходцы из Московщины[27], последователи бродивших в разных формах остатков древнего новгородского и псковского вольнодумства[28]. Правительство все терпело, ничему не мешало, ничего не преследовало. Дворяне-католики, оставаясь верными своей религии, не поднимали голоса против свободы мышления, потому что считали ее драгоценнейшим правом своего сословия. Самые католические духовные не смели вопиять против общего направления и старались только об удержании своих материальных выгод. Для некоторых было все равно - хоть бы вся Речь Посполитая отпала от католичества, лишь бы не отнимались имения, приписанные к духовным должностям. Так, по кончине Сигизмунда Августа[29] куявский епископ на конвокационном сейме[30] предложил утвердить постановлением полную свободу религиозных мнений и равенство прав последователей каких бы то ни было толков; себе взамен снисходительный иерарх требовал укрепления за духовенством церковных имуществ. Предложение его было принято и многими духовными, и большинством светских. 6 января 1573 г. последовало постановление о свободе вероисповеданий и равенстве прав их последователей[31]. Это было сделано для того, чтобы обязать будущих королей идти по следам Ягеллонов. Новый король Генрих[32] присягнул в соблюдении такого закона. После его бегства из Польши в следующее затем бескоролевье государственные чины повторили прежнее постановление, обязавшись клятвою за себя и за своих потомков хранить и защищать на вечные времена свободу мысли и убеждений[33]. Стефан Баторий[34], протестант, принявший католичество, при вступлении на престол присягнул в смысле такого закона и обязался хранить его свято во все царствование. В 1589 году вступил на польско-литовский престол Сигизмунд Ваза[35], католик тем более ревностный, что с мыслью о протестантстве у него соединялись тяжелые воспоминания о семейных несчастиях и несправедливостях, понесенных отцом его. Но сделаться польским королем он не мог иначе как произнеся, подобно своему предшественнику, присягу сохранять свободу мысли и веры.

Польша гордилась и имела право гордиться, что нет в мире страны, где бы так ценилась свобода совести, мысли, слова и дела. Но всегда почти бывало в истории, что свобода, достигши высшей степени развития, уничтожив всякие границы, губит себя, допуская такие стихии, которые, пользуясь слабыми сторонами общественного строя, берут верх над всем и потом господствуют уже насильно. Так вышло и в Польше. Безграничная свобода, которою так гордилось шляхетское сословие, воспитала против себя в своем недре враждебное свободе начало. Сигизмунд Август по ходатайству кардинала Гозиуса допустил ввести во владениях Речи Посполитой орден иезуитов[36]. Король поступал последовательно. Приняв за правило оказывать терпимость всякому толку, всякому религиозному товариществу в государстве, нельзя было отказать в законном покровительстве обществу, действовавшему в пользу той церкви, которую исповедовал сам король пред лицом всего света. Гозиус (иначе Гозен; он был немецкого происхождения) был одним из ученейших, способнейших и деятельнейших борцов за потрясенный свободою мысли древний авторитет верования и предания. Он был епископом в Пруссии, боролся там с возраставшею реформациею и, наконец, чтобы остановить ее успехи, увидел единственное средство призвать иезуитов.

О степени его разборчивости в средствах к достижению цели можно судить из того, что, по уверению его биографа Гресциуса, он советовал королю Генриху Валуа не стесняться данною им присягою в пользу разноверцев, представлял в пример Давида[37], которому не поставлено в грех, когда он, неосторожно поклявшись, нарушил клятву; кардинал доказывал королю, что король именно тем и согрешил, что дал неосторожно присягу, какой не следовало давать: и теперь, чтобы загладить свое прегрешение, должен эту присягу нарушить, подобно Давиду. Сначала иезуиты вступили исключительно в Пруссию, но в 1564 г. вошли в Великую Польшу, призванные туда познанским епископом Конарским, и водворились в Брунсберге; потом, в 1570 г., вошли в Литву и явились в Вильне, вслед за тем при Стефане Батории в Полоцке, а потом проникли и в Южную Русь Батории оказывал им покровительство не с целью содействовать их задушевной мысли - истреблять все некатолическое, а потому, что считал их способными к воспитанию юношества. Иезуиты твердили, что их единственная цель - распространение просвещения. Они повсюду заводили школы и ничего не брали за ученье. Впрочем, при такой бессребренной раздаче умственных даров они не оставались в накладе; они брали от родителей учившихся у них детей в виде подарков и приношений хлеб, рыбу, овощи, мед, полотно, сукна, сосуды и проч. и получали, таким образом, столько, сколько бы им не могла дать определенная плата за ученье, а между тем эта видимая бесплатность их школ поддерживала доброе о них мнение в народе. Они искусно подделывались к духу господствующих понятий. Большинство уважало и любило их, хотя проницательные люди очень скоро поняли настоящее их направление и предвидели, что они принесут больше вреда, чем пользы. Цель их была подчинить Речь Посполитую власти апостольского престола в церковном отношении и вывести из нее несогласные с католичеством учения. Сначала, пока они еще не укрепились на польской почве, чтобы не подать на себя подозрения, они, заманив детей протестантов в свои школы, выпускали их протестантами и уверяли, что, заботясь единственно о просвещении, иезуиты не хотят обращать никого в католичество; но когда получили довольно силы, начали дело обращения быстро, стараясь толковать так, как будто собственно не они виною обращения, а их ученики сами, получивши образование, узнавши истину, додумались, отреклись от заблуждений и возвратились к лону истинной церкви. Но потом сами иезуиты возбуждали в обращенных фанатизм и даже подстрекали к насилиям. Так же действовали они против православия, и сначала приступили к нему еще мягче, чем к протестантству. Они не только не показывали неуважения к греческой церкви, напротив, доказывали, что обряды ее и догматы, установленные боговдохновенными мужами, святы и достойны уважения, но для греческой церкви необходимо было бы вступить в древнее единство с римскою. Идея сама по себе не была противна православной церкви, которая постоянно просит бога о соединении церквей. Ревностнейшие православные не отвращались от мысли о таком соединении, тем более что видели в нем средство к улучшению церковного устройства и благолепия и к просвещению своего духовенства.

Князь Константин Острожский[38], по своему влиянию, происхождению, богатству бывший важнейшим лицом в Южной Руси, разделял эту мысль и дружелюбно толковал с иезуитами о соединении церквей. Петр Скарга[39], написавши свою книгу о единстве веры, посвятил ее Острожскому: по его свидетельству, дети этого православного вельможи - дочь Екатерина и сын Януш были уже в царствование Степана расположены к латинству. Завлекая вообще церковь в соединение с латинством, иезуиты старались вместе с тем, пока духовенство не поддастся на их уловки, отрывать от церкви ее последователей поодиночно. и, таким образом, бросать рознь и смуту между русскими. Тот же Скарга в том же своем сочинении дает такое нравоучение светскому человеку греко-русской веры: "Если сами духовные не хотят церковной любви - отступись от них, ибо они сами отступились от папы; считай их людьми иной веры, упрямцами,отщепенцами, вошедшими в духовный сан воровством, мимо ключей св. Петра; у них нет права отпускать грехи; от них не получишь спасения; если же тебе нравятся греческие обряды, можешь их соблюдать по булле папы Александра VI[40] с дозволения твоего исповедника; безопаснее, однако, для тебя принять латинские обряды, исполненные большего величия, сердечного и духовного благочестия". Православному духовенству они представляли выгоды и всеобщее уважение, какими оно будет пользоваться наравне с католическими духовными, если соединится с римскою церковью, изображали в черных красках унижение, в каком, по их толкованию, находилась православная церковь, признавая над собою верховную власть константинопольского патриарха, раба турецкого султана, и через то самое подчиняясь воле неверных. Между тем они внушениями незаметно подготовляли людей, способных занять важные духовные места в православной церкви, чтобы потом посредством их достичь предположенной цели. Так вели свое дело иезуиты во времена Батория. Но при этом короле невозможно было приступить к какому-нибудь явному, всеобщему насилию. Баторий ласкал иезуитов, но в то же время был очень далек от введения унии. Когда ему представляли выгоды соединения русской веры с католической для политической целости и крепости Речи Посполитой, Баторий с редким благоразумием не поддался на эту ловушку и выразился так:"Мы хвалим бога, что, прибывши в Польское королевство, нашли русский народ великий и могучий в согласии с народами польским и литовским. У них один промысел, у них одно равенство, они уважают друг друга. Между ними нет зачатков вражды. В римских костелах и греко-русских церквах отправляется богослужение равно спокойно и беспрепятственно. Мы радуемся этому согласию и не считаем нужным принуждать к соединению с римской церковью русскую церковь. Мы не знаем, что из этого может выйти и что вырастет впоследствии, но думаем и предвидим, что вместо единства и согласия водворим раздор и вражду между Польшею и Русью и поведем их обеих к беспрерывным несчастиям, к упадку и окончательной погибели".

Ян Замойский[41], заправлявший при Стефане всеми делами, говорил диссидентам: "Я католик, и отдал бы половину жизни за то, чтобы и вы были католики, но отдам всю свою жизнь за ваши права и свободу, если б вас стали насиловать и принуждать быть католиками". Когда вступил на престол Сигизмунд III, иезуитам стало гораздо удобнее: Скарга был духовником короля. Иезуитское внушениепобуждало короля приобресть венец бессмертия на небеси и вечную славу в истории совершением спасительного подвига соединения христиан во единое стадо. Иезуиты убеждали политических людей в выгодности церковного соединения для целости государства, ибо тогда Русь, составляющая в Речи Посполитой особую народность, может слиться с Польшею, и уничтожится нравственно-духовная связь, соединяющая с Москвою русские области Речи Посполитой, связь, которую уже тогда дальновидные люди находили опасною в будущем для государственной прочности.

Плану иезуитов способствовали тогдашние отношения русской церкви к константинопольскому патриарху. Отправляясь из Греции в Москву, тогдашний патриарх Иеремия испросил у короля Сигизмунда III дозволения употребить в дело свое право судить и рядить по церковному управлению; и низложил киевского митрополита Онисифора Дивочку, потому что он до своего посвящения, находясь в светском звании, был женат на второй жене; а посвящать двоеженцев было противно церковным правилам. Вместе с тем митрополита обвиняли в нерадении к делам церкви. Вместо него патриарх по желанию некоторых панов, особенно Скумина-Тишкевича, посвятил в сан митрополита минского архимандрита Михаила Рагозу, креатуру иезуитов, тайно расположенного к унии, но искусно принимавшего личину ревностного православного и даже простачка. Проницательному патриарху не совсем понравился этот новый митрополит, но он не стал противиться желанию просивших за него и, посвящая его, сказал: если он достоин, то пусть будет по вашему слову достоин, а если он недостоин, а вы его представляете за достойного, то сами знаете, а я чист[42]. Укоряя русское духовенство в беспорядочной жизни в уклонениях от церковного благочиния, патриарх грозил по своем возвращении из Москвы учинить розыск и сделать то же с другими церковными сановниками, что он сделал с митрополитом Онисифором, а пока, для примера, патриарх лишил чина архимандрита супрасльского Тимофея Злобу, которого обвиняли в убийстве.

Иеремия ознаменовал проезд свой через Южную Русь утверждением Львовского братства; это было явление новое и чрезвычайно важное. Мысль о братствах перешла к русским от западной церкви, где в обычае было составлять добровольные корпорации на религиозных началах. Иезуиты особенно любили учреждать братства, которых цель ограничивалась чтением известных молитв, соблюдением таких или иных правил благочестия и воздержания; к этому обязывали себя вступившие в братство, которые давали при вступлении известный положенный вклад, в потом ежегодно жертвовали в общую кружку. Подобно тому завелись братства и в православной церкви, но приняли здесь значение высокое. Львовское братство завелось при церкви Успения Богородицы и монастыре св. Онуфрия в 1586 г. по благословению антиохийского патриарха Иоакима[43]. Членом этого общества мог быть всякий православный, плативший ежегодно в общую кружку шесть грошей. Из этих вкладов и из добровольных пожертвований образовалась сумма, которую употреблять следовало на вспоможение тем из братии, которые пришли бы в состояние, требующее поддержки. Эти братья сходились в определенное время, выбирали каждогодно четырех начальников всего братства, обязывались помогать друг другу. Братство львовское по воле благословившего его учреждение патриарха антиохийского присвоило себе надзор над благочинием и порядком всей русской церкви. Братья обязаны были всюду наблюдать и следить за порядком церковного, религиозного и нравственного быта, все узнавать и обо всем доносить своему собранию. Живет ли не по закону священнослужитель или причетник - члены братства обличали его пред епископом; но если братство находило, что и епископ ведет себя не так, как следует, или поступает несправедливо, то имело право обличать его и в случае неисправления не признавать его власти, противиться ему, как врагу истины. Братство смотрело также за нравственностью мирян, особенно обязывало себя преследовать волшебников и чаровниц и передавать их епископскому суду. Епископ не смел противиться постановлениям братства. Епископ после призвания над ним св. Духа был бессилен перед приговором толпы, состоявшей, кроме духовных и дворян, из мещан, пекарей, чеботарей, воскобойников и другого рода ремесленников и торгашей. Это не могло нравиться епископам. Патриарх Иеремия не только утвердил устройство, данное братству Иоакимом, но еще расширил права его. Он постановил, чтобы братство находилось вне всякой зависимости от местного епископа или от какого-нибудь другого иерарха, кроме патриарха константинопольского, и во Львове дал ему монополию воспитания; там не дозволялось быть иному православному училищу, кроме братского, где предположено учить детей св. писанию, а также славянскому и греческому языку, если для этого найдутся учители. Частный человек мог иметь у себя учителя для своих детей, но не должен был брать чужих детей, и никакому священнику в своем доме не дозволялось учить более одного или двух детей. Вместе с тем братство получило право печатать священные и церковные книги и ученые: грамматику, риторику, пиитику и философию. Патриарх не дозволил, однако, братству судить никого вместо епископа, но это все-таки ставило епископа со своим судом в зависимость от братства, ибо над судом его братство имело надзор. Патриарх поощрял заводить такие же братства повсюду, но оставил первенство между братствами за львовским. Таким образом заведено было Троицкое братство в Вильне, а за ним и многие другие в городах православного края.

Понятна цель, какую имел патриарх. Такое общество, завися исключительно от власти патриарха, давало ему возможность знать все, что происходит на Руси, и держать в руках русскую церковь. Каких бы доверенных лиц ни поставил патриарх на епископских местах,- живучи вдали, он всегда мог опасаться, что эти лица увлекутся своими личными и местными интересами в ущерб церкви, тогда как разнородное общество с правом надзора над епископами станет крепко держаться воли вдалеке пребывающего патриарха, как ради независимости от ближайших властей, так и потому, что для братств не было иного пути проводить свои намерения и предположения, как через покровительство патриарха.

По возвращении из Московского государства патриарх остановился в Замостье. Патриарх был человек ученый и умный; его знали в Европе, и знаменитые профессора протестантской Европы с уважением к его сану входили с ним в состязание, пытаясь: нельзя ли отпадшим от западного католичества сойтись с восточною церковью; ученый патриарх указал существенные различия, которые не дозволяли православию сойтись с протестантством в том виде, в каком последнее остановилось, сбросив с себя власть римского первосвященника. Неудивительно, что со своей ученостью Иеремия зажился у Яна Замойского, великого гетмана и канцлера. Он понравился Замойскому, который, будучи тогдашним государственным человеком, обладал обширным ученым образованием. Живучи у Замойского, патриарх поручил митрополиту созвать синод для следствия над поведением духовных лиц, обличаемых братством. Митрополит медлил, проволакивал дело, боялся чтобы на этом синоде не было доносов и на него самого. Владыки чувствовали за собой грехи и также просили митрополита не созывать собора. Говорят, что по тайному приказанию луцкого владыки посланный патриархом к митрополиту в Вильно писарь митрополичий Григорий был ограблен в пинских лесах; у него взяли патриаршие письма, которые, таким образом, не доходили до митрополита. Тут, не дожидаясь собора, явился к патриарху в Замостье львовский епископ Гедеон Балабан[44], обвиненный также братством, и доносил в свою очередь на луцкого епископа Кирилла Терлецкого[45], что его в народе обвиняют в наездах, буйстве, разврате, делании фальшивой монеты. Гедеон вообще хотел настроить патриарха так, чтобы тот обратил в дурную сторону все, что услышит о луцком владыке; но патриарх вместо того, чтобы в свое время воспользоваться известиями, сообщенными Гедеоном и получить предубеждение против Кирилла, как хотелось Гедеону Балабану, потребовал к себе Кирилла и свел его с глазу на глаз с Гедеоном. Тогда Гедеон не стал обвинять Кирилла, а уверял, что все, что говорят о нем в народе,- клевета, восхвалял святую жизнь луцкого епископа и в присутствии патриарха обращался с ним по-братски, дружелюбно. Патриарх отпустил Кирилла милостиво. Гедеон после того, пользуясь тем, что патриарх не умеет читать и писать по-русски и по-польски, подсунул ему к подписи бумагу, гдезаключалось обвинение на Кирилла. Патриарх подписал, а потом, узнавши, что его обманули, составил Кириллу оправдательную грамоту, где повелевалось не верить тому, что прежде написано было на Кирилла Терлецкого; в знак своего особого благоволения он нарек луцкого епископа своим экзархом, или наместником, на предстоящий собор, которого он долго ждать не решался. Само собою разумеется, что это сделано в ущерб достоинству митрополита. Собор под председательством нареченного экзарха мог судить всех владык и самого митрополита. Кажется, патриарх, заметив хитрость над собою, последовал здесь известному правилу: divide et impera и, кроме братства, зависевшего от него, хотел еще иметь в руках непосредственно одного из епископов, который бы по особым личным к нему отношениям, мимо официального порядка, вел с ним сношения о делах церкви. Гедеона, на которого восстало львовское братство, патриарх оставил под запрещением до покаяния. Тогда Гедеон отправился к львовскому католическому епископу Соликовскому, кланялся ему, объяснял, что патриарх притесняет владык, желая с них что-нибудь сорвать, советовался о средствах избавить русскую церковь от неволи и тут же высказал мысль, как бы хорошо было подчинить русскую церковь папе; она бы избавилась на будущее время от произвола константинопольских иерархов.

Патриарх уехал, не открывши собора. Отъезжая, он послал к митрополиту своего епископа грека Дионисия и просил у митрополита 15 000 аспр, что составляло незначительную сумму 250 тал., за издержки на посвящение. "Если бы твоя милость,- говорил Дионисий митрополиту от лица патриарха,- поехал сам к патриарху, то стало бы дороже. Патриарх должен был содержаться на твоем хлебе и потому справедливо возвратить ему, что он издержал. У патриарха нет фольварков, ни сел, ни маетностей". Митрополит, как выражается современное повествование[46], рассудил, что уже теперь не нужно пастыря, когда он сам сделался пастырем, и отвечал, что он не обязан ничего давать. Русские духовные говорили, что патриарх затевал розыски над поведением духовных только для того, чтоб иметь возможность придираться и брать поборы. Находясь под властью Турции, патриархи и вообще греческие духовные были поневоле в таком положении, что нуждались в подаянии, собираемом преимущественно в независимых православных странах. "Мы были у них такими овцами,- говорит один современник,- которых они только доили да стригли, а не кормили"[47]. Православный Восток терял к себе уважение по мере того как духовные чины, носившие звание архимандритов, игуменов и даже епископов, блуждали по Литве и Руси, собирали милостыню, выпрашивали себе у правительства и у знатных вельмож места к ущербу туземцев и часто затевали смуты и несогласия. Заведение братств, не зависимых от епископов, русские иерархи считали для себя оскорблением и вообще унижением духовных властей. Между тем иезуиты указывали на все это русским духовным и доказывали, что присоединение к римской церкви есть единственное средство избавиться от зависимости патриарху, рабу неверных.

Время, когда происходили эти события, было время перелома общественного жизненного строя. Польша тянула к Западу и стремилась впитать в себя и переработать по-своему образованность романских и немецких народов. Русь тянула за Польшею. Русь почуяла недостаток своей старой жизни: жажда обновления захватила ее - Русь хотела просвещения. В ее положении при соединении с Польшею для нее возможно было только такое просвещение, которое бы согласовалось с привычками, обстановкою быта, нравами и предрассудками высшего класса. В темной громаде народа не было и зародыша стремления к иному образу быта, к иным понятиям, к иному воспитанию. Общество делилось на "урожоных и подлых"; между ними были подразделения: как из урожоных были такие, которые стояли выше своих собратий привилегированного сословия, так и из подлых были подлейшие и менее подлые. Просвещение стало потребностью только человека урожоного, потому что только человек урожоный имел возможность расширить круг своей деятельности до знакомства с более образованным миром понятий и действий; только человек урожоный, участвуя в делах политических и общественных, мог ощутить необходимость знать и понимать более, чем знал и понимал до тех пор, и жить сообразно расширенному кругозору понятий. Без просвещения его происхождение стало терять свое достоинство; его гербы и грамоты могли сделаться предметом смеха; при всей его знатности, при всех его богатствах он не мог играть видной роли; ему нельзя было доверять чего-нибудь значительного; он не мог дать доброго совета в общественном собрании; его чуждались и в дружеских беседах, потому что он не умел ни держать себя, ни говорить с образованными людьми. Польша была образованнее Руси, а Русь была соединена с Польшею: естественно было Руси стремиться к равной образованности с Польшею, и вот Польша вскоре охватила Русь своим влиянием нравственным и умственным. Польша побеждала Русь своей цивилизацией. Короли Ягелловой крови, будучи чужеродцами в Польше, подчинились перевесу последней. Еще Сигизмунд I, по свидетельству стариков, с умилением вспоминавших о нем чрез долгие времена после его смерти, верен был литовско-русскому происхождению своих предков, немцев не терпел как собак, ляхов не любил за их хитрости, но любил зато сердечно Русь и Литву. Не такого отзыва заслужил от тех же стариков сын его Сигизмунд Август. "Его,- говорили они,- и между добрыми людьми считать не нужно. Он полюбил неметчину более нас; что наши старые короли собрали, то новые - и он первый между ними - немцам раздали!" Недовольные присоединением южнорусских земель к Короне, ревнители старины говорили о Сигизмунде Августе: он погубил Волынь и Подлясье, называя сам себя ляхом[48]. Что возбуждало в стариках XVI века недобрые отзывы о Сигизмунде Августе, то составляло общие черты детей и внуков этих стариков. Русское дворянство из потребности просвещения стало изо всех сил стараться быть похожим на польское и вместе с ним, в известных, однако, отношениях,- на немцев, т. е. вообще на западных европейцев. Поляки почуяли, что для них в Руси настает время играть роль цивилизаторов, и толпами стремились в страну, гостеприимную для них настолько, насколько Польша была гостеприимною для западных европейцев. Можно сказать, что если поляки, при влиянии на них Западной Европы, не подпадали, однако, этому влиянию до раболепства, то этому помогла, кроме свободного образа правления, связь с Русью: здесь поляки считали себя выше других, а в народеболее всего поддерживает национальность возможность оказывать влияние на другую народность, коль скоро войдет в сознание мысль, что эта другая ниже своей по развитию. Лях для русского стал существом высшим, да и лях начал считать себя таким. Богатые паны - литовские и русские - завели у себя во дворах притоны для пришедших ляхов-цивилизаторов; одни служили у них в качестве дворян, или оршака, другие - в низшем качестве слуг, или борвы. Но слуга лях далеко был не то, что слуга русин или литвин. "Давай ему,- говорит приверженец старины[49],- фалендышевую сукню, корми его жирно и не спрашивай с него никакой службы: только и дела у него, что убравшись пестро, на высоких каблучках скачет около девок да трубит в большой кубок с вином. Пан за стол, и слуга себе за стол; пан за борщ, а слуга за толстый кусок мяса; пан за бутылку, а слуга за другую, а коли плохо ее держит, то из рук вырвет. А когда пан из дому, то, гляди, и к жене приласкается". В домашней жизни, в приемах обращения, в нравах - все, составлявшее признаки русской старины, становилось, по современным тогдашним понятиям, признаками грубости и невежества; все польское и западное служило вывескою образованности и хорошего обращения. Старинные русские однорядки и корзны показались безобразными и неудобными; их стали заменять вычурные наряды, заимствованные поляками из Германии, Венгрии, Испании и Италии, под названиями цуг, кабатов, страдеток, делий, китлей и проч. нарядов, до чрезвычайности разнообразных по вкусу и прихоти каждого, то длинных до земли, то коротких немного ниже пояса, то совсем без воротников, то с такими огромными воротниками, что трудно было разобрать: воротник пришит к платью или платье к воротнику,- нарядов со множеством разновидных строчек и пуговок, вышивок, нашивок, кистей, бахромы, лент, плетениц, шнурков... кто где что подметил, тот и наряжал себя так. У всех народов были национальные одежды, говорит современник[50], только у поляков их не стало, и кто-то, рисуя народные уборы, не нашел ничего уместнее для польского убора, как нарисовать поляка с куском ткани. Это разнообразие нарядов, поражавшее всякого, кто посещал Речь Посполитую в XVI веке, как нельзя более соответствовало внутреннему строю польских понятий, верований, воспитания и нравов. Трудно было сказать в то время - какая господствующая вера в Польше, потому что там терпимы были и развивались всевозможнейшие учения и толки; трудно было произнесть приговор о степени образованности этой страны, ибо там можно было встречать образцы самой обширной учености и самого полудикого невежества, самой мягкой кротости и человеколюбия и самого резкого варварства, самых высоких понятий о свободе и правах человеческой личности и самого грубого самовластия, самого раболепного подражания иноземщине и самой гордой и сознательной поддержки своесторонщины. Наружность всегда бывает выражением того, что внутри, и польская одежда справедливо была вывескою внутренней жизни края. Эта-то пестрота заменила в Руси тогда однообразие и простоту древней русской одежды. Напрасно добрые старички уверяли, что старые наряди и покойнее, и красивее новых; их длинные балахоны, их дикорастущие волосы и бороды на смех подымали щеголи с подбритыми головами и с искусно подстриженными бородками и эспаньолками, и старички сами остерегались являться в обществе в прадедовском виде; они наряжались только по желанию у себя дома, называли это: убраться по-домовому, и утешались тем, что если молодежь смеется над стариною, то, по крайней мере, их добрые старухи жены натешиться и насмотреться не могут, когда они наденут одежду, напоминающую им времена молодости. Непристойными для дворянского звания стали казаться старинные помещения русских панов: то были деревянные дома, покрытые дубовою гонтою, с огромными сенями посредине и с светлицами по обе стороны сеней, где по белым стенам не было других украшений, кроме образов, где стояла зеленая поливаная печь, и не было иной мебели, кроме лавок вокруг стен и простых некрашеных столов, покрытых цветными коврами. Старики любили жить просторно, но просто; у иного было на дворе несколько небольших домиков, но все они блистали только опрятностью, а не богатством. И вот стали возвышаться пышные палацы, построенные и убранные во всевозможнейших вкусах Европы. Уже не довольствовались русские дворяне угощать своих гостей борщом да кашами. У них на пирах появились вычурные выделки львов, слонов, людей, деревьев, приготовленные со всею хитростью западноевропейской поварни, чрезвычайно пестрые, раскрашенные, раззолоченные и нездоровые, тем более что, по замечанию современника[51], что готовилось в пятницу, то подавалось на стол в воскресенье. Заветные наливки на туземных ягодах и прадедовские меды уступили место венгерским и испанским винам. Для панских выездов начали служить роскошные мудреные коляски, лектики, брошки с богатыми цветистыми коврами, с вышитыми бархатными подушками. Женщины, как всегда бывает в такие времена, с увлечением кидались на новизну, оставляли простым мещанкам донашивать неуклюжие русские летники и опашни и стали прельщать сердца итальянскими и испанскими биретами, феретами, фалбанами, фордыгалами; по западному обычаю знатные русские пани стали ходить с длинными хвостами, которые несли за ними мальчики. Сначала это возбуждало смех, но потом помирились и с этим русские, объясняя себе, что того требуют хороший тон и образованность. Женщины стали падки к ляхам-цивилизаторам, и не один муж поплатился семейным счастьем этим просветителям земли своей.

Вся эта наружная пестрота была, как мы сказали, вывескою внутреннего переворота. Дворянская Русь чувствовала потребность воспитания. Чтобы получить образование, нужно было или отдать детей в польское заведение, или держать в доме учителей из поляков и иностранцев. В обоих случаях молодой русин воспитывался в ущерб своей народности. Все, что составляло круг образованности: понятия о гражданственности, о праве, о литературе, о науке, все принималось и все становилось в противоречие с русским житьем-бытьем. Язык южнорусский подвергся сильному влиянию польского, и ему грозила впереди неминуемая гибель, так как уже в конце XVI века самые ревностные русские говорили и писали по-польски больше и охотнее, чем на своем языке. Этому способствовали браки; где только входила полька в русский дом, за нею входил в семью и получал господство польский язык. Тогда был обычай у поляков: по окончании учения в отечестве ездить для высшего образования на несколько лет за границу, слушать курсы в заграничных университетах и присматриваться к быту образованных народов. Это сделалось до того всеобщим обычаем, что не было в Польше почти никого, кто бы принадлежал по рождению к знатному и богатому дому и не посещал в молодости разных европейских государств, преимущественно Италии и Франции. Немцев (германцев) вообще не любили поляки, сохраняя к ним общую славянскому племени вражду, и с отвращением отвергали все, что считали немецкой выдумкой[52]. Русские паны последовали тому же примеру, но разница была та, что поляки с запасом разностороннего, по тогдашнему времени, образования, возвращались домой часто более поляками, чем были бы тогда, когда переняли бы иноземщину от посещавших их край чужестранцев; для русских же такие путешествия были дальнейшим средством к утрате своей народности, потому что они, первоначально воспитанные по-польски, отправлялись за границу уже не русскими, а поляками.

Воспитываемые иностранцами, получив просвещение не в своесторонной форме, русские привыкли скоро видеть во всем, что составляло сущность их старой умственной жизни, противоположность просвещению. Покинуты были родные обычаи, русский образ домашней жизни; изменялся и забывался родной язык. Оставалась затем своя русская православная вера. По стечению обстоятельств и она не сильна была устоять против рокового напора чужой цивилизации, ломавшей все русское, особенно если на нее покусится какая-нибудь из западных вер - будь это католичество или протестантство. В те времена новые языки еще не получили господства в науке. Еще существовало везде понятие, что наука должна быть излагаема на языке отжившем, языке с неизменяемыми формами и притом на языке общем для ученых всех стран, каким был латинский, а не на живых наречиях, унижаемых вульгарною речью черни, известных только в одном каком-нибудь крае. Православная Русь в сущности и прежде держалась того же начала: все, что имело в ней признак умственного труда и мысли, выражалось не на обычном вседневном, а на богослужебном ученом языке славянском. Это был для нее язык учености, умственного труда. Когда Русь столкнулась лицом к лицу с европейской западной образованностью и ученый язык Руси - славяноцерковный язык - столкнулся с языком науки на Западе, с латинским, то латинский язык с его богатою письменностью, с роскошными воспоминаниями антического мира оказался слишком великим пред языком славянским. Латынь поражала своим величием, уничтожала в прах бедное славянство своим видимым превосходством. Ученые презрительно улыбались, когда им заикались о литературе славянского языка; иезуит Скарга громил его, называл источником и причиною темноты и невежества русского. "Еще не было,- говорит он в своем сочинении[53],- на свете академии, где бы философия, богословие, логика и другие свободные науки преподавались по-славянски. С таким языком нельзя сделаться ученым. Да и что это за язык, когда теперь никто не понимает и не разумеет писанного на нем? На нем нет ни грамматики, ни риторики и быть не может. Попы русские на нем отправляют богослужение, а сами не в силах объяснить, что они в церкви читают, и даже принуждены бывают у других спрашивать объяснений по-польски. У них с славянским языком и вся наука в том, чтобы выучиться читать кое-как: в этом их все духовное совершенство. Вот откуда и невежество и заблуждения; с этим языком выходит, что слепой слепого ведет".

Славянский язык со своими архаизмами делался предметом смеха и для самих русских. И православные ревнители не могли в защиту его сказать ничего такого, что примиряло бы с ним возникшую потребность научного просвещения. "По диавольскому навождению,- говорит один монах того времени[54] [55],- славянский язык обмерзел многим; его не любят и хулят; но он есть плодоноснейший и любимейший Богом язык человеческий именно за то, что нет на нем ни грамматики, ни риторики, ни диалектики, ни прочих коварств диавольского тщеславия: этот язык приводит к Богу простым прилежным чтением без всяких ухищрений: он созидает в нас простоту и смирение". Западное просвещение щеголяло тогда изобилием умственного развития и смеялось над скудостью славянства, а православие не запиралось в этом, но в свою очередь указывало на литературу и науку как на греховное дело. "Соблюдайте,- говорит тот же монах,- соблюдайте ваших детей от яда. Истинно вам говорю: кто с духом любви прильнет к этим поганым мечтательным догматам, тот наверное погрешит в вере и отпадет от благочестия; что с нами и делается, как только вы начали лакомиться на латинскую мерзкую прелесть! Не лучше ли тебе изучить часословец, псалтырь, октоих, апостол, евангелие и другие церковные книги и быть простым богоугодником и приобресть вечную жизнь, чем постигнуть Аристотеля, Платона и прослыть в сей жизни мудрым философом, а потом отойти в геенну? Рассуди сам: лучше ни аза не знать, да к Христу достигнуть, а Христос любит блаженную простоту и в ней обитель себе творит и упокоевается". Если православные духовные, увлекаясь требованиями века, обращались к западной науке,- тотчас встречали обличение сторонников старины: "вот,- вопияли они,- вместо евангельской проповеди и апостольской науки водворяются поганые учители: Аристотели да Платоны и другие подобные им машкарники и комедийники".

Эта черта тогдашних понятий показывает, что русская национальность с ее главнейшим признаком, православием, становилась в противоречие с требованиями века. Наука западная все еще вращалась около богословия; то были времена борьбы и господства то тех, то других вероисповедных понятий. Люди мыслящие делились по вероучительным толкам; они назывались: католики, лютеране, кальвины, ариане; по этим названиям судили, каковы должны быть их убеждения и поступки во всех отраслях человеческого знания и человеческой умственной и нравственной деятельности. Всякая наука становилась тогда под какое-нибудь вероисповедное знамя. Православие не могло распустить никакого знамени. Просвещение тогда было панское; только человек высшего происхождения считал за собою право чувствовать потребность быть образованным: образованность соединялась с блеском, роскошью, богатством, со всем тем, чем мог выказаться пан. Западная нравственность не была строга к мирским сладостям, как нравственность восточная; церковь западная гордилась признаками земной власти, силы и величия. "Вот,- говорили латинники,- посмотрите на нас: если б наша церковь не была истинная, мы бы не были так многочисленны и св. отец не обладал бы такою силою; могучие цари и великие народы покоряются воле папы. Богатства стекаются к тем, которые исповедуют нашу веру". Католическая Испания изумляла тогда мир неисчерпаемыми сокровищами и неизмеримыми землями Нового Света. Расширение ее владений было расширением католической веры. Успехи обращения туземцев Америки представлялись Европе в исполинских образах. Потери, которые понесло католичество от протестантства в Европе, казались ничтожными в сравнении с тем, что оно приобретало в Америке и в Азии. Эти успехи, это земное могущество служили католичеству свидетельством благодати, почивающей на западной церкви. При таком воззрении понятно, что католичество вполне уживалось со всеми признаками панства, величия и господства. Если протестантство не могло гордиться такими победами, то по духу своей доплатики еще более льстило земному благоденствию человека. Протестантство разрешало человечество от тех уз воздержания, поста, духовного труда, молитвы, усмирения разума, которые католичество только ослабило по снисхождению, но не дозволяло отрешиться от них вовсе. Как ни были разнообразны виды протестантства, они были согласны между собою только в том, что тянули к земле... Одна восточная церковь оставалась путем к неземному; она не величалась ни многознанием и педантством протестантства, ни земным могуществом, как римская церковь; это была церковь смирения, молчания, духовного уничижения, блаженного нищедушия. Монашество православное на Руси не походило на западное. Уже по своей одежде, похожей на мешок, русский монах казался пугалом; его клобук, его длинные волосы, нерасчесанная борода чересчур делали его непохожим на польского ксендза с выбритым подбородком, опрятно и щегольски одетого в красивый сутан. Наружный вид последнего более сходился с видом тогдашних светских щеголей в красивых магирках с перьями. Невытертые, намазанные дегтем чеботища русского духовного лица стучали черезчур резко для ушей тех, которые привыкли ходить в шелковых башмаках на тоненьких подошвах с высокими звонкими подковками. Но еще более отвращал светских уровень образования тогдашнего русского монаха или попа. "Русский духовный,- говорили они,- тот же хлоп; не умеет держать себя в хорошем обществе; и поговорить с ним не о чем!" Зато православный монах раздражался против мирской прелести, когда светские люди смеялись над его невытертыми черевиками и чеботищами. Он в свою очередь говорил: "Я на своем чеботище твердо стою, а ты, кривоногий башмачник, на своих тоненьких подошвах переваливаешься с бока на бок, а особенно когда перед паном стоишь: оттого, что у тебя в носках, загнутых кверху, бес сидит. Инок с тобою не умеет беседовать, потому что не о чем: ты добродетели учился у прелестницы, благочестию навыкал у шинкарки; что ты слышать мог умного от дудки и от скрипки? С кем ты мог вести разговоры о духе и о духовных предметах? с трубачом, сурмачом, пищальником, шамайником, органистом, регалистом, инструменталистом или бубенистом? Кто тебя учил богословию? охотники - собачьи пастухи, или скакуны, или повара да пирожники?" [56]

Правда, большая часть духовных, и черных, и белых, не отличалась на деле тою постническою строгостью, какую одобряли по книгам. Монахи, как люди, поддавались искушениям - к соблазну светских, которые, подмечая что-нибудь хоть малое, не пропускали случая рассказать подмеченное с возможною чернотою. "Монахи корыстолюбцы,- вопияли светские,- они дают нам взаймы деньги и берут большой рост. Они нам про пост твердят, а сами в монастырях учреждают пиры и попойки и напиваются до упаду, а иные по корчмам шатаются".

- Что же,- отвечали им иноки,- бывает и с нами грех; случаются и пиры и пьянство; да зато не бывает у нас проклятой музыки; притом если инок когда-нибудь напьется, то не разбирает и не привередничает, горькое или сладкое попадется ему, пиво ли мед... все равно, лишь бы хмельно и весело было, а бывает это разве в большие праздники, зато в посты проживают очень воздержно, вкушают капусту и редьку, пищу покаяния достойную, а у вас - что среда - то рождество вашему чреву, что пятница - то велик день, веселие, празднование жидовское совершаете. По старосветски собравшись в беседу, поесть, попить, повеселиться - это еще половина греха: дедовская простота соблюдается; человек не пристращается к земному;- а вот как выдумывать способы веселья и насыщения - вот первый грех.- Или не знаешь,- говорит православный хранитель старины светскому любителю роскоши,- в твоих серых, красных, белых поливках и юшках, в твоих дорогих венгерских винах, аликантах, мушкателях, малвазиях, ревулах, медах, пивах разнородных - конец благочестию и погибель душе[57].

Ревнители православия в то время соболезновали о состоянии церкви, сознавали недостаточность ее управления и не находили возможности обновить ее влиянием Востока. Между тем высшие духовные сановники русской церкви, находясь в стране, соединенной политически с католическою страною, принимали такие черты, которые были обычны в средневековой истории западной церкви, но чужды и соблазнительны для православия. Происходя из дворянских фамилий, они ж отличались смирением и простотою древних русских пастырей и сохранили под архиерейскою одеждою мирские привычки. Вместо того, чтобы, сообразно православным обычаям, проходить в монастыре долговременную школу воздержания и поста, они получали места не по испытании, а по связям и покровительству сильных, часто посредством подкупа расположив к себе королевских придворных. По правилам святых отцов, епископы при избрании должны были представлять свидетельство о своей достойности. "А за вас кто свидетельствовал? - восклицает современный обличитель[58].- Свидетельствовали о вас румяные червонцы да белые большие талеры, да полуталеры, да орты, да четвертаки, да потройники, что вы давали знатнейшим секретарям и референдариям, льстецам и тайным шутам его королевского величества, и они свидетельствовали, что вы достойны панствовать и своевольствовать над имениями и селами, принадлежащими к епископским местам... Завернете в бумажки червончики; тому в руки сунете, другому сунете;... мешочки с талерами тому, другому, третьему ... кому поважнее;... а писари не гнушаются и потройниками да грошами - берут и дерут: вот ваши ходатаи!" Архиереи вступали в духовное звание только для приличия и тотчас же производились в звание иерархов, управляли церковными имениями со всеми правами и проявлениями светского суда и светского произвола;подобно старостам держали у себя толпы слуг и вооруженные отряды и нередко делали на соседей наезды, по обычаю светских владетелей, которые в случае ссор дозволяли себе самоуправства. Нравственность их не внушала уважения. Поступки Гедеона Балабана, приведенные выше, дают о нем невыгодное мнение; впоследствии он выказался полнее. Кирилл Терлецкий не пользовался в свое время доброю славою. До нас дошло[59] несколько жалоб, обвиняющих его в отвратительных преступлениях, напр., в изнасиловании проезжавшей через его имение девушки; соседние с его церковными владельцы во Владимирском повете жаловались на буйство. Семейство Сышевских жаловалось, будто Кирилл с толпою человек до двухсот, вооруженных гаковницами, полгаками, ручницами и сагайдаками, да с крестьянами своими, взятыми от плуга, напал и захватил чужую землю. Другой сосед, Ян Жоравицкий, в своей просьбе, поданной на епископа в суд, рассказывает, что велебный отец напал на него со своей дворовою челядью, состоящей из угров, сербов, волохов, с пушками, ружьями и секирами. Правда, ни по одной жалобе не обвинили Терлецкого, а один священник, подавший на него жалобу, впоследствии сознался, что епископ поступил с ним хотя сурово, но справедливо по вине его; однако возможность многих подобного рода жалоб на духовного сановника показывает, что епископ не отличался такими достоинствами, которые по духу православной церкви ставили пастырей выше земных страстей. Хотя Кирилл и остался прав пред польским судом, но это его не освобождает от подозрений по суду истории, потому что польские суды не отличались строгим беспристрастием, коль скоро касались споров сильных со слабыми. Сами современные поляки это резко высказывали. Пусть, говорит Рей[60], придут в суд один в бараньем тулупе, другой в лисьей, третий в собольей шубе; лисица всегда получает первенство над бараном, а соболь над лисицей. Православные недруги Кирилла обвинили его в тайных убийствах. "Пощупай только свою лысую голову, пане ксёнже бискупе Луцкий,- говорит в своем обличительном послании к тогдашнему духовенству Иоанн из Вишни,- сколько ты отослал к Богу живых людей во время твоего священнодейства; тех секирою, других водотоплением, а иных изгнал из сей жизни огнепальною смертью. Припомни и Филиппа, маляра многоденежного; где делись его румяные червонцы после его невольного отхода из мира сего? В какой темнице сидят они?"

У владык и архимандритов были дети, братья, племянники, которым они раздавали церковные имения, и вообще владыки смотрели на свои епархии и монастыри, как смотрели светские люди на каштелянства и староства: считали их для себя доходными статьями. Были примеры, что знатные дворяне испрашивали себе у короля епископские и игуменские места и оставались непосвященными много лет, пользуясь невозбранно церковным хлебом, как тогда говорилось. "Правила святых отец,- замечает современник,- запрещают принимать и посвящать в иереи моложе тридцати лет от роду, а у нас допускали много пятнадцатилетнего. Всякий знает, что тогда случалось, у него молоко на губах не обсохло, а уж его пастырем величают! Он еще по складам читать не может, а уж его посылают слово Божие проповедовать, он своим домом не управлял, а ему церковный порядок поручают!" Понятно, что при таких правителях в церкви повсеместно совершались беспорядки. Так, вместо неразрывности брака, которую признает православная церковь, нигде не было такого множества разводов, как на Руси, и, к соблазну благочестивых, часто можно было встретить, что у иного две и три живых жены сошлись с другими мужчинами, а сам он живет с четвертою женщиною. Уже давно укоренился в православной церкви обычай, что архиереи посвящались из монашествующих лиц; в польских владениях этот обычай нарушался:холмский епископ Дионисий Збируйский, пинский Леонитий Пелчицкий жили с женами, перемышльского епископа Михаила Копыстенского возвели в епископский сан, когда у него была жена[61],- говорит извет львовского братства на русских архиереев, поданный в 1592 году константинопольскому патриарху Йеремеи. Вопреки церковным правилам священники были двоеженцы, а иногда вовсе не женились и жили с наложницами[62]. Игумены монастырей открыто жили с любовницами, не таясь, имели и воспитывали детей, и у них в монастырях чаще можно было встретить пьянство и шумные оргии, чем подвижничество.

Роскошное житье, которое себе дозволяли духовные по своему дворянскому происхождению, заставляло их извлекать побольше доходов из своих церковных имений, а это вело к утеснениям подданных. "Ваши милости,- говорит тот же Иоанн из Вишни русским архиереям, архимандритам и игуменам,- отнимаете волов и лошадей из обор бедных поселян, выдираете от них денежные дани, дани пота и труда, лупите их, мучите, гоните до комяг[63] и шкут[64] зимою и летом в непогодное время, а сами, как идолы, сидите на одном месте, а если и случится ваши идолотворенные трупы перенести с одного места на другое, то переносите их в колясках, и во время дороги вам - как дома, а бедные подданные день и ночь на вас трудятся и страдают; высасывая из них кровь, вы одеваете фалендышами, утрофимами и каразиями своих приставников и слуг, любуетесь их убором, а у бедных подданных и сермяжки порядочной нет, чем бы прикрыть наготу свою".

Беспорядки в церковном строе увеличивались от произвольного вмешательства светских лиц. До чего доходило своевольство старост, может служить образчиком вражда Кириллы Терлецкого с луцким старостою. Поссорившись с епископом, староста не пускал его служить в соборную церковь, стоявшую в замке, в великие дни страстной субботы и пасхи, для потехи завел музыку в церковных притворах, а своевольные гайдуки его стреляли в церковный купол.

Состояние низшего духовенства было плачевно. Владыки обращались с ним грубо, облагали налогами в свою пользу, наказывали тюремным заключением и побоями, не давая никому отчета. Из монастырей, приписанных к архиерейским кафедрам, владыки поделали себе хутора и содержали там псарни. Духовные терпели от произвола старост и владельцев тех имений, где были их приходы. Пан заставляет приходского священника ехать с подводами, берет в услужение его сына, забавляется над ним и над его семьею и по произволу угнетает налогами наравне со своим хлопом. В особенности состояние духовных было подвержено лишениям там, где пан был католик или протестант. Там помещики облагали самое богослужение пошлинами; так, священники должны были платить по 2 и по 4 (если он протопоп) злотых. Этого, говорит современник, не несли ни жидовские синагоги, ни татарские мечети. Иной русский, обратившись в протестантство, из фанатизма уничтожал церковь вовсе, а здание, где она находилась, обращал в хлев. Православные при своей холодности не заступались за своих единоверцев.

Негде было священникам приобретать воспитание, приличное их званию; они оставались в крайнем невежестве, и не могло быть речи о поучении народа. До такого презрения дошло звание пресвитера, говорит православный писатель Захария Копыстенский[65], что честный человек стыдился вступать в него, и трудно было сказать, где чаще бывал пресвитер: в церкви или в корчме. Неудивительно, что даже самое богослужение от неведения искажалось, так что не стало в обрядах единообразия. Большею частью духовные не имели ровно ничего священного, кроме одежды во время богослужения да сноровки кое-как с грехом пополам отслужить обедню, в которой ничего не понимали, ибо славянскому языку им негде было выучиться, и священник невольно еретическим образом объяснял непонятные слова писания. Один из современников выражается в таких чертах о невежестве духовенства, как высшего, так и низшего[66] [67]: Некоторые из наших пастырей разумного стада Христова едва достойны быть пастухами ослов! Не пастыри они, а волки хищные, не вожди их начальники, а львы голодные, пожирающие овец своих. О, несчастное стадо! Как может быть учителем такой пастырь, который сам ничему не учился и не знает, чем он обязан богу и ближнему, когда он с детских лет занимался не изучением св. писания, а не свойственными духовному званию занятиями: кто из корчмы, кто из панского двора, кто из войска, кто проводил время в праздности, а когда не стало на что есть и во что одеться и нужда ему шею согнула, отогда он начинает благовествовать, а сам не смыслит, что такое благовествование и как за него взяться. Церковь наша наполнена на духовных местах мальчишками, недоростками, грубиянами, нахалами, гуляками, обжорами, подлипалами, ненасытными сластолюбцами, святопродавцами, несправедливыми судьями, обманщиками, фарисеями, коварными иудами!

Мудрено ли, что в век всеобщего прозелитства такие ловкие на диалектику проповедники, какими были иезуиты, не встречали себе достойного отпора, а обращаемых ими из православия некому было поддерживать в отеческой вере? "Из духовных греко-русской веры,- говорит современник,- не нашлось бы десятка во всей Руси, чтобы умели объяснить: что такое таинство, чистилище, папская власть и пр., а когда владыки и игумены порывались показать свое просвещение, то возбуждали смех, когда какую-нибудь просто народную польскую или русскую поговорку приписывали какому-нибудь Солону или Пифагору".

При таком состоянии духовенства простой народ только по имени был христианским; а были такие, что без крещения оставались во всю жизнь. Народ жил своею старою жизнью, нераздельно от природы, без первоначальных понятий о сущности христианской религии. Как предки его за восемьсот лет - этот народ в XVI веке измерял время года и свою обыденную жизнь по языческим празднествам, и они были ближе его сердцу, чем христианские. Праздник рождества для него был празднеством колядок; новый год он праздновал языческим щедрым вечером; обряды с пирогами, похожие на древнее языческое богослужение Святовита, были ему знакомее и ближе к сердцу, чем водоосвящение церковное в крещение; на маслянице Русь праздновала языческого козла - встречу весны; пасха Христова была народу дорога не воскресением Спасителя, а шумным волочинням (теперь уже почти пропавшим): "выволочите это проклятое волочиння из ваших сел,- говорит монах-обличитель,- не хочет Христос, чтобы в дни его славного воскресения были смех и диавольское ругание"; на Георгиев вешний день народ отправлял шумное, веселое языческое празднество в полях с плясками, песнями, играми, к прискорбию св. великомученика и к утехе диавольской, по выражению благочестивых; троицын праздник знали только по завиванию венков; в день рождества Иоанна Предтечи Русь тешилась языческим скаканием через огонь, на Петра и Павла - качелями, которые благочестивые люди честили названием виселиц; по окончании жатвы отправлялись языческие обжинки. Свадьба, по народному понятию, утверждалась не венчанием в храме божием, а заветными свадебными обрядами и песнями; память покойников почиталась не церковными за них молениями, а поставленном на могиле пирогов и яиц, шумными оргиями на кладбищах - остатками языческой тризны. Везде во всем еще господствовал языческий строй понятий и верований. Понятия о душе и загробной жизни сохранялись от времен отдаленных и почти чужды были христианского рая и ада. Русский поселянин воображал, что души умерших летают по деревьям, превращаются в деревья, в птиц, в зверей, блуждают по лесам, болотам и полям, а потом уходят в отдаленную страну где-то на востоке солнца; духовный мир населялся не христианскими ангелами и бесплотными духами, а теми безразличными существами языческого миросозерцания, которые назывались лесовиками, домовиками, болотяниками. Божество рисовалось в неопределенном образе верховной силы, без ясного сознания: является ли эта сила в одном или во множестве образов.

В дворянстве греческой веры развилась холодность к отцовской религии, переходившая часто и скоро в убеждение о превосходстве над нею других христианских вероисповеданий: православная церковь беспрестанно теряла своих членов дворянского происхождения. Во время Сигизмунда Августа, когда в Польше и Литве распространялась реформация, многие покидали веру отцов и принимали кальвинство[68] или арианство, другие хотя явно не переходили в иноверство, но оставались без всякой сердечной и нравственной связи со своею верою и почти так же были ей чужды, как и перешедшие в другую;коль скоро русский шляхтич получил воспитание или даже только воображал себя воспитанным,- у него понятия и чувства обращались к иному миру, и он старался быть чуждым православию. С тех пор как иезуиты накинули на Речь Посполитую свою католическую сеть, русские стали переходить преимущественно в католичество. Но прежде чем иезуиты не взяли господства над протестантством, последнее для православия было опаснее католичества.

В Южной Руси отцу семейства невозможно было найти учителя, который бы преподавал закон божий и первоначальные сведения, и родители поневоле поручали воспитание детей иноверцам, а те, по духу прозелитизма, общему тогда всем толкам, старались воспитанникам внушить предпочтение чужой вере. Такими учителями часто были кальвины, потому что пользовались добрым мнением о их нравственной деятельности. Князь Острожский с уважением отзывался о деятельности протестантов, у которых были школы, типографии, богадельни, больницы при молитвенных домах, а пасторы их отличались христианским добронравием; с сердечною болью князь противопоставлял им упадок церковного благочиния в русской церкви, невежество священников, материальное своеволие архипастырей, леность и равнодушие мирян к делам веры. "Мы к вере охладели,- говорил он,- правила и уставы нашей церкви в презрении у всех иноверцев, а наши не только не могут постоять за Божию церковь, но сами смеются над нею. Нет учителей, нет проповедников Божьего слова, повсюду глад слышания слова Божия, отступление от веры; ничто не утешает нас; приходится сказать с пророком: кто даст воду главе моей и источник слез очам моим".

Но эти слезные возгласы о запустении православной церкви не препятствовали, однако, тому же Острожскому в одном из писем к своему внуку Радзивилу[69] назвать кальвинов последователями истинного закона Христова (wyznawcy prawdziwego zakonu Chrystusowego). Ясно, что самый ревностнейший поборник православия мало надежды мог подавать на себя, когда произносил такие противные духу православия суждения об исповедании, которое, напротив, с точки православной должно было почитаться мерзкою ересью.

Острожский завел у себя школу, типографию[70], всех православных дворян побуждал делать то же. Но мало было охотников следовать его примеру, да и трудно было. Учителей негде было набирать на всю Русь. Своих нет; с Востока также получить нельзя было; в Московщине то же невежество; а приглашать иноверцев - значило губить веру. Естественно было поддаваться иезуитским внушениям и приходить невольно к мысли о соединении с римскою церковью; иначе протестантство разъело бы до костей православную Русь.

Митрополит в 1590 г. (а по некоторым в 1591) созвал в Бресте синод для совета об улучшениях в церкви. Он жаловался, что константинопольская кафедра занимается по произволу турецкой власти, указывал на тягость зависимости от патриарха. С ним совещались: Кирилл Терлецкий, уже давно расположенный к латинству и настроенный, как кажется, краковским епископом Бернатом Мацеёвским, пинский епископ Леонтий Пелчицкий, холмский Дионисий Збируйский и Львовский Гедеон Балабан. Все нашли, что было бы полезно для церкви исполнить ее древнее желание - соединения с западной. Тогда епископы, но без митрополита, составили запись, где изложили, что, по своему долгу заботясь о приведении своих порученных им богом овец к христианскому согласию, они желают признать власть римского первосвященника, если только божественная служба и весь церковный устав восточной церкви останутся ненарушимыми вовеки. Это было первое и исходное дело унии.

Митрополит уклонился от составления записи, давши епископам косвенно побуждения к ней; он показывал вид, будто ничего не знает, а когда ему сообщили, он стал играть роль упорного православного, которого надобно уговорить. Его наставники и руководители иезуиты писали к нему такое тайное нравоучение: "Велика будет честь вашей милости, когда вы воссядете рядом с примасом католического духовенства в сенате, яко первопрестольник Восточной Церкви; а это возможно только тогда, когда вы перестанете признавать власть патриарха, находящегося под влиянием неверных; иначе это было бы противно чести короля и коронным уставам. У вашей милости есть королевская привилегия, в Короне и Литве связи, родство, приятели;- вся католическая церковь станет за вас горою и никто не поколеблет вашего седалища. По примеру западных епископов и прелатов вы можете избрать себе коадъютора с тем, чтобы сделать его своим преемником. Ему будет готова привилегия еговеличества, лишь бы он пошел по следам вашим. Не смотрите, ваша милость, на ваше духовенство и на глупое упрямство неразумной черни. С духовенством вашей милости легко сладить. Заместите все вакансии людьми незнатными, чтобы они не кичились,- людьми простыми, которые бы от вашей милости во всем зависели, а упрямых, непослушных и противящихся вам лишите должностей и на их место назначьте достойных. Берите с каждого поборы, чтобы они не разжирели; подозрительных тотчас отсылайте в другие места. Недурно также иных под видом почести отправлять в далекие путешествия и посольства на их собственный счет. Вообще на попов наваливайте побольше налогов под предлогом общей пользы церкви; остерегайтесь, чтобы они не делали сходок и не собирали складчин без воли вашей милости; а тех, кто преступил это приказание,- запирайте в тюрьму. Со светскими и особенно с чернью ваша милость вели дело благоразумнейшим образом; так и вперед ведите и старайтесь, чтобы не было ни малейшего повода проникнуть ваши намерения, между тем передовые головы следует всевозможными средствами заманить и привязать к себе или лично, или через посредников, либо оказавши им какую-нибудь услугу, либо расположивши к себе подарками. Не вводите новых обрядов в церковь; обряды постепенно изменятся сами собою. Позволяйте себе диспуты и споры против западной церкви, чтобы таким образом затереть следы своего предприятия и не только черни, но и шляхте глаза залепить. Для их молодежи пусть будут особые школы; лишь бы они не запрещали детям своим посещать костелы и получать последующее высшее воспитание в школах наших отцов. Слово уния должно быть изгнано; нетрудно выдумать другое слово сноснее для человеческих ушей. Недаром остерегаются носить красное платье те, которые около слонов ходят, как рассказывают".

Послание это поручает митрополиту отвлекать православных от общения с протестантами. Оно оканчивается такими полными надежд выражениями: "Положимся на Бога, на бдительность его величества,от которого зависит раздача церковных имений, положимся на ревность коронных чинов, которые, владея правом патронатства над церквами в своих имениях, станут допускать к отправлению богослужения одних униатов. Будем надеяться, что наш благочестивый и богобоязненный государь и преданный католической вере сенат станут стеснять отступников от католической веры в судах и на сеймах, и таким образом упорнейшие русские схизматики поневоле покорятся власти св. отца, а мы все законники (т.е. принадлежащие к ордену иезуитов) будем помогать не только молитвами, но и трудами"[71].

Так и действовал митрополит до конца своего предприятия. Между тем установленные патриархами братства расширялись и грозили епископам правом общественного мнения. Находясь под ведением патриарха исключительно, эти братства могли разрастись до того, что вся Русь находилась бы под непосредственною зависимостью и влиянием константинопольского патриарха. Владыки потеряли бы всякую тень самостоятельности; положение их было шаткое; по всякому доносу братств патриархи бы сменяли их; и потому они поневоле должны были находиться в самой непосредственной подчиненности патриарху и стараться делать все ему угодное. Это учреждение беспрерывно оскорбляло их, унижало их сан и значение епископов. "Как,- говорили они,- сходке пекарей, швецов, крамарей, седельников, кожемяк, неучам, не знающим ничего в делах богословских, дают право пересуживать суд посвященных церковью властей и делать постановления о церкви Божией!" Это казалось нарушением коренных оснований церкви, чистым протестантством.

В 1593 г. умер владимирский владыка Мелетий Хребтович-Богуринский, которого, как видно, не склонили к принятию унии. Тогда король поручил митрополиту посвятить на его место Адама Поцея, брестского кастеляна[72]. Это было лицо совсем уже готовое для унии и теперь получившее епископский сан исключительно с целью вводить ее. Он происходил из знатной фамилии. Папский нунций Коммендони обратил его из православия в католичество; потом, настроенный иезуитами, он снова обратился в православие с намерением посвятить себя делу унии. Чтобы заявить себя истинным православным, он в прошлом перед тем году заложил сам православное братство в Бресте, наподобие львовского. Король приказывал рукоположить его немедленно, уверял митрополита в учености и благочестии Поцея и избавлял от труда поверятькоролевскую рекомендацию. Права и обычаи церкви пренебрегались на этот раз, как уже не раз делалось. Бывши в марте месяце брестским кастеляном, находясь, таким образом, не только в светской, но даже в военной должности, в апреле Адам Поцей, нареченный в монашестве Ипатием, произведен в отцы велебные.

Православные, ненавидя его, рассказывали впоследствии, что когда его постригали в монахи и, по обычаю, вели в церковь в одной рубахе, то вдруг подул ветер и заворотил ему заднюю часть рубахи на голову. Это служило (так рассказывали, объясняли) предзнаменованием, что при этом срамовидном архиерее церковь божия испытает смуты и гонения.

Подобно митрополиту Рагозе, Поцей по возведении своем в сан епископа и прототрония (титул владимирского владыки) сначала не показывал явно, что думает об унии, и ожидал, пока обстоятельства дозволят ему высказаться гласно, а между тем пытался расположить к этому делу Острожского. Согласие магната, имевшего силу в Южной Руси, столько же способствовало успеху, как несогласие могло вредить предприятию. Некоторые говорят, что Поцей был по жене родственник князя Острожского, и король, подставляя его на епископское место, имел, между прочим, в виду и это обстоятельство, но другие отвергают это известие. Как бы то ни было, Поцей был известен и близок Острожскому. Князь уважал его за хорошую нравственность, ученость и благочестие.

Поцей вступил с ним в переписку и задумал вести дело так, чтобы не зачиная речи об унии, Острожский сам высказался прежде об этом и пожелал унии, чтобы впоследствии можно было владыкам показывать вид, что не они сами замыслили унию, а пристали к желанию других светских панов. Способ этот сначала удался. Острожский, в своих письмах беседуя с Поцеем о мерах, посредством которых можно исправить церковный порядок, остановился на соединении восточной церкви с западною. Но уния в планах Острожского была не такова, какую готовили Руси иезуиты и их пособники. Острожский признавал православную церковь вселенскою, а не национальною, не исключительно церковью Руси, соединенной с Польшею. Острожский считал правильным соединение церквей только в таком случае, если бы к этому соединению приступили и в других православных странах. Поэтому он предлагал владимирскому епископу прежде всего отправиться в Москву поговорить с тамошним патриархом и с московским государем, а Львовскому епископу ехать к волохам. Самое соединение с римскою церковью, по убеждению Острожского, должно совершиться с таким условием, чтобы не только восточная церковь оставалась при всех существующих обрядах, но для ограждения ее на будущее время надлежало постановить: отнюдь не принимать из греческой веры в римскую и не допускать приневоливать к принятию католичества, как это, по замечанию князя, случалось при браках. Острожский высказывал, что в его видах главная цель предполагаемого соединения есть основание школ, образование проповедников и вообще распространение просвещения между православными. Вместе с тем Острожский высказал, что на него оказали влияние протестанты; в письме к Поцею, где изложены были все эти предположения об условиях, на которых, по мнению князя, могло бы совершиться соединение церквей, было замечено, что следует также многое исправить и изменить в церковном устройстве, обрядах, кое-что относительно св. тайн и отделить от церкви человеческие вымыслы. Поцей, получив такое письмо, сейчас обратил внимание на это неправославное замечание и особенно на то, что касалось св. тайн; он отвечал Острожскому: "Церковь восточная совершает таинства правильно; ни осуждать, ни исправлять в ней нечего"[73]. Он, таким образом, становился охранителем благочестия. Что касается до унии, то Поцей показывал вид, что принимает пока холодно желание других и именно Острожского. "Это великое дело,- писал он,- невозможно и не нашему веку суждено его исполнить; я не смею говорить об этом митрополиту, знаю, что он не расположен; а в Москву я ни за что не поеду; с таким посольством под кнут попадешь, а лучше ваша милость, как первый человек в нашей вере, старайтесь об этом сами у короля"[74].

Владимирский владыка, давно посвятивший себя унии, в это время хитрил не только пред Острожским, но даже перед своими товарищами, притворялся, будто не знает ничего о том, что они совещались о соединении с римскою церковью, и встретившись с луцким епископом, как услышал от него об этих совещаниях, то показал вид, будто слышит что-то новое, поразившее его своею необычностью. Не он других склонял, а его самого приходилось убеждать, и луцкий владыка уговаривал его так: "Патриархам дорога отворена в Московщину; для великой милостыни они будут часто туда ездить, а едучи туда и оттуда и нас не минут; а как у них есть привилегии от покойного короля Стефана и от нынешнего господаря, то не забудут показывать над нами свою власть и станут нас возмущать: вот уже одного митрополита отставил, а другого поставил, обесчестил первого, да еще и братства установил; а братства будут гонители на владык; хоть чего и не будет за ними, они выдумают и обвинят; а, сохрани Бог, кого-нибудь и отрешат из нас... Какое это бесчестие! Сам посуди! Господарь король дает должности до смерти и не отбирает их за какую-нибудь маловажную вину, разве когда кто смертной казни заслужит; а патриарх по оговору обесчестит и отнимет уряд! Какова эта неволя... Сам посуди!.." [75]

И владимирский владыка, как будто невольно и мало-помалу, поддавался представлениям луцкого.

И львовский владыка также хитрил. Замечая, что русское дворянство не слишком показывает охоту к римской церкви, когда стали носиться неясные слухи о том, что епископы подумывают об унии и что, съезжаясь в 1590 г., они составили какое-то письменное определение об этом предмете, Гедеон говорил, что не знает, не ведает ничего,- его товарищи давали ему подписывать какие-то чистые пергаментные листы: он подписал, а что там пишется - он не знает.

Таким образом, благоразумный владыка оставлял для себя лазейку заранее, чтобы в случае неуспеха дела об унии на других вину свалить, а себя очистить.

В 1594 году митрополит с целью толковать о предполагаемом соединении назначил собор в Бресте к 24 июня, но примас королевства, управлявший делами в отсутствие Сигизмунда, который тогда уезжал в Швецию, запретил этот съезд на том основании, что сеймовою конституцией не дозволялось в отсутствие короля заводить такого рода собраний. Так как впоследствии оказалось, что Сигизмунд хотел, чтобы уния совершилась без собора и тем избежать споров, то, вероятно, и примас тогда поступил по воле короля, тем более, что Острожский хотел собора, а король рассчитывал, что участие Острожского и светских лиц на соборе не допустит повести дело так, как хотелось ему и иезуитам. Приехавши в Брест, митрополит застал там одного Поцея. Здесь, по совету с последним, он изрек приговор запрещения на Гедеона Балабана под предлогом несправедливостей, которые он причинил львовскому братству, по жалобе, поданной львовскими мещанами, членами этого братства. Кажется, что митрополит сердился на него, подозревая, что он станет противиться его затеям. Но когда митрополит поражал Гедеона в Бресте, Гедеон поехал в Сокаль и там 27 июня съехался с владыками луцким, холмским и перемышльским: они совещались об унии. В декабре того же года представлено было королю два предложения: одно от митрополита, другое от владык, съезжавшихся в Сокале. Из них видно, что прежде положительного согласия на подчинение папе они хотели получить от короля побольше выгод для себя и обеспечить свое положение на будущее время. На первом плане ставилось сохранение уставов и богослужебных обрядов восточной церкви; затем иерархи хотели получить места в сенате наравне с римскими епископами, домогались, чтобы сделано было постановление посвящать по смерти епископа преемника ему по благословению папы, чтобы угрозы патриарха и проклятия, которых можно было ожидать, не имели силы, чтобы не дозволялось по Руси разъезжать греческому духовенству и волновать народ против русских архиереев и, наконец, чтобы была уничтожена самостоятельность братств и независимость их от епархиальных властей.

Узнал Гедеон о декрете, произнесенном на него митрополитом в Бресте, и подал в суд протестацию; он обвинял митрополита в незаконности его поступков, как за намерение созвать собор вопреки сеймовому определению, так и за декрет против него. Но потом Гедеон нашел, что лучше ему во что бы ни стало помириться с митрополитом, потому что у него былсильный домашний враг - братство львовское, которое ненавидело, обличало его и преследовало. Гедеон должен был где-нибудь искать опоры.

В январе 1595 года пригласили во Львов несколько архимандритов и игуменов и в том числе печерского Никифора Тура, супрасльского Илариона Массальского и дерманского Геннадия, да несколько особ белого духовенства. Они толковали об унии и положили просить митрополита привести к концу желанное дело. Митрополит был так доволен этим, что пригласил Гедеона к себе на свидание в Слуцк, восстановил его в достоинстве и написал к Острожскому, что львовский владыка известил его, что владыки предпринимают что-то недоброе против православия; по этому поводу он, митрополит, прежде низложивши Гедеона, опять возвел его в прежний сан во уважение к его преданности православной вере и в надежде, что он будет наблюдать над замыслами изменников и доносить ему обо всем.

Светским людям трудно было распознать правду в этой путанице. Где-то была опасность, измена, но где - неизвестно; владыки друг друга подозревают, каждый себя оправдывает, каждый порознь - блюститель православия, и каждый другого боится. Казалось, можно ли было чему-нибудь составиться в таком хаосе!

Вслед за тем митрополит назначает опять владыкам съезд в Кобрине, а между тем сам медлит: он ожидает, какой ответ произнесет король на предложения, представленные в декабре, он следит - какое положение принимает в этом деле канцлер Ян Замойский, которому он писал и просил покровительства, притом митрополит хотел как можно дороже продать правительству и латинству свою услугу. Поцей, ожидая его в Кобрине, писал к нему в таких выражениях: "Ваша милость сами подвинули нас на это дело, а теперь оставляете: если вы не приедете к нам в Брест, то отдадите нас на бойню; но знайте, что, погубивши нас, не воскреснете и сами"[76]. Митрополит, не дождавшись от короля ответа, должен был ехать в Брест. 12 июня неизвестно где составлено владыками письмо к папе с предложением унии; оно вручено было Поцею и Терлецкому; их избрали послами в Рим. На письме к папе были подписи Поцея, Терлецкого, Балабана, Збируйского, Копыстенского, пинского епископа Пельчицкого и кобринского архимандрита Ионы Гоголя; последний подписался на одном и том же письме два раза: кобринским архимандритом и нареченным пинским епископом. Заподозревается даже историческая действительность этого съезда на следующих основаниях: 1) Иона Гоголь подписался вдвойне архимандритом кобринским и нареченным епископом пинским, когда жив был Леонтий Пельчицкий и подписался на том же акте; 2) есть письмо митрополита к Скумину-Тишкевичу из Новогрудка от 14 июня; следовательно, митрополиту едва ли возможно было повидаться 12 июня в Кобрине или Бресте. Но на первое можно возразить, что Пельчицкий при жизни своей еще прочил Иону себе в преемники, и последний, желая удержать за собою вперед поступление в сан, подписался нареченным епископом. Второе же легко объясняется тем, что митрополит, как показывает его письмо к Скумину, желал перед этим паном скрыть свое участие в деле унии и написал, что не был на соборе, куда звали его, а потому письмо его подписано из Новогрудка, когда в самом деле его самого там не было. Напротив, письмо к нему Поцея из Кобрина, которое вызывало митрополита, показывает, что владыка без него не мог тогда окончить своего дела, а когда то дело, за которым его звали, было окончено с его подписью, то без сомнения, что и он был на соборе.

Владыки увидели необходимость во что бы то ни стало еще раз попытаться расположить к делу важнейших панов. Митрополит обратился к литовскому пану Федору Скумину-Тишкевичу, а Поцей к южнорусскому, Константину Острожскому. Митрополит отправил к Скумину-Тишкевичу копию с согласия епископов, где не было его имени; и прикидывался православным и неповинным, поставил, как сказано, на письме ложно из Новогрудка, жаловался, что все это настроил Кирилл Терлецкий, которому хочется быть митрополитом, и уверял, что сам он, митрополит, не приступит ни к чему решительному без воли и согласия пана воеводы.

Поцей, снова взявши на себя склонить Острожского, поступал с ним так же, как митрополит со Скуминым-Тишкевичем: начал с того, что выставлял себя православнее своих товарищей, роптал, что на него сочиняют небылицы - будто он хочет ввести в православное богослужение римские опресноки, и вообще перетолковывают в дурную сторону съезды епископов. Он прислал князю копию с предложения об унии и припомнил, что Острожский еще прежде духовных особ подавал мысль о соединении церквей, и если кто первый поднял речь об унии, так это он сам.

Не обманул митрополит Скумина. Тот отвечал ему: "Вы пишете мне, что это начинается от владык, мимо вашего соизволения. Но ко мне пришло известие, что у короля были послы от всего нашего духовенства, и прежде всего королю показывали на письме соизволение ваше. Я тому не верил; но ко мне прислана уже копия со статей о том, как быть этому соединению, утвержденных королем и отправленных назад от короля. А теперь вы моего совета требуете! Трудно советовать после того, как сговорятся и королю поднесут предложение, а король его утвердит. Мой совет теперь был бы напрасен, разве на смех"[77].

Острожский отвечал Поцею суровее, чем Скумин митрополиту: замечал, что Поцей недостоин быть пастырем церкви, но присовокупил, что он, Острожский, сам и теперь, как прежде, не прочь от соединения церквей, только не иначе как посредством собора. Рассерженный на митрополита и владык за их хитрости, Острожский еще до получения известия о соборе, но уже зная, конечно, о сношении с королем, написал от 16 июня знаменитое послание ко всем христианам, где называл епископов волками и злодеями и возбуждал единоверцев стоять непоколебимо в отеческой вере. Острожский хотел в такое время помирить львовское братство с Балабаном, потому что только от львовского епископа ожидал отпора затеям других иерархов. Тогда Балабан, увидевши, что Острожский и вообще знатные и сильные дворяне не склоняются к унии, счел за лучшее еще раз и уже окончательно попятиться назад и оговорить товарищей открыто, юридически в том, о чем он прежде только распускал слухи, приготовляя себе на случай отступление.

1 июля 1596 г. Гедеон во владимирском градском суде подал в присутствии Острожского и многих русских дворян протестацию: в ней рассказывалось, что 24 июня 1590 г. Гедеон и с ним епископы пинский и холмский избрали из среды своей луцкого епископа ходатаем пред правительством по церковным делам и вручили ему четыре бланковых листа с подписью рук своих и с приложением печатей от каждого епископа. Луцкий епископ получил от них уполномочие написать и представить королю и чинам Речи Посполитой жалобу на утеснения, какие терпят последователи греческой веры в городах и селениях от католиков, которые часто не дают им отправлять праздничные обряды по уставам православной церкви; вместе с тем он должен был от имени всего русского духовенства изложить просьбу о сохранении прав и преимуществ, какими пользовалась издревле православная церковь в краях Речи Посполитой. После того, в 1594 г. июня 27 числа (рассказывается в той же протестации) владыки львовский, перемышльский (Михаил Копыстенский), луцкий и холмский собрались в городе Сокале. На епископов был тогда недоволен митрополит по наговору некоторых лиц; они посоветовались о своих делах и поручили снова луцкому епископу ходатайствовать за всех перед отцом митрополитом и просить его благосклонности и благословения, а вместе с тем дали ему снова четыре бланковых листа (четырех мамрамов) под своими печатями и с подписями рук своих "не на иншую жадную потребу одно абы на них писати до его королевской милости пана милостивого и до их милости панов сенаторов яко духовных, так и свецких о кривды и долеглости многие, которые ся деют з многих станов и особ законови и церквам светым релии греческое"[78]. Гедеон извещал, что потом до него дошло, будто луцкий владыка написал на данных ему мамрамах совсем не то, чего они хотели, а что-то нарушающее законы, права и преимущества церкви, и отправил написанное к королю и к духовным особам римско-католической религии; поэтому он, Гедеон, протестует против таких самовольных поступков луцкого владыки; со своей стороны, он ни луцкому епископу, ни другому кому бы то ни было отнюдь не доверял ничего такого, что бы могло клониться к нарушению древних постановлений церкви, и признает, что ни митрополит, ни епископы не имеют права без позволения старейшины своего, константинопольского патриарха, и без согласия собора, составленного не только из лиц духовного звания, но также из лиц мирского звания греко-русской религии, приступать к каким-нибудь изменениям и нововведениям.

Гедеон, как показывают эти поступки, обеим сторонам угождал разом и обеим сторонам вредил. Перед сторонниками папской власти он имел право указывать на свою подпись в числе других епископов и выставлять себя участником соединения церкви русской с римскою;перед православными он мог указывать на свою протестацию и выхваляться своею верностью отеческой церкви. Та или другая сторона выиграет,- Гедеон спешил дать себе такое положение, чтобы во всяком случае выиграть самому, оставив себе возможность стать на торжествующей стороне.

Острожский, вооружая своими посланиями Русь против замышляемой унии, грозил даже употребить силу, если б нужно было, а у него была в распоряжении вооруженная сила; могло дойти до междоусобной войны: на стороне Острожского было политическое право; не только православные, но и дворяне других вер могли обвинять способ действия владык, потому что решать важные дела церковные, гражданские и политические можно было только общим согласием. Поцей видел крайнюю необходимость сойтись с могучим князем и остаться с ним в дружелюбных отношениях, по крайней мере до тех пор пока посольство не будет отправлено в Рим; не следовало подавать повода стране слишком резко и ощутительно заявить свое нежелание принимать церковное главенство папы, прежде чем епископы русские явятся пред лицом папы от имени всей Руси с желанием подчиниться ему. Поцей прибегнул к посредничеству князя Заславского и через него устроил с Острожским свидание в Люблине. Поцей не говорил Острожскому ни о существовании прежнего предположения об унии в 1590 году, ни о письме к папе, составленном недавно с подписями владык; он показал ему только предположение, составленное епископами в 1594 г. в Сокале, о котором и писал перед тем, и которое, как видно, написано было не так резко и решительно. Поцей клялся в своей искренней преданности православию и говорил: "ваша милость подали нам сами эту мысль; мы без вашей милости не думаем ничего делать; все в воле вашей милости; сами вы начали дело, сами его теперь и оканчивайте, а мы станем поступать по вашему указанию. Теперь вы можете это все сжечь; как прикажете, ваша милость, так мы и будем делать".

Эти слова сопровождались слезами и поклонами; старый вельможа стал ласковее и говорил:

"Надобно стараться у его королевской милости, чтобы собран был собор; на этом соборе будем все стараться привести дело наше к окончанию, для славы Вожией и для блага всего христианства".

Владыка владимирский расстался с князем дружелюбно и с его согласия поехал вместе с Терлецким к королю Сигизмунду III в Краков, как будто бы только для того, чтобы просить дозволения открыть собор.

Между тем, еще до приезда Поцея в Краков, король, узнавши, что все епископы подписали письмо к папе, издал универсал от 31 июля, извещающий о правах и преимуществах русских иерархов;кроме подтверждения старых прав в нем предоставлялось русскому духовенству пользоваться такими же знаками уважения, какие составляли отличие римско-католического духовенства в Речи Посполитой; учреждались при владыках капитулы, подобно как они находились при римско-католических епископах, запрещалось всем светским властям вмешиваться в церковные суды и церковное управление и повелевалось светским властям оказывать епископам всякое содействие по их востребованию. Король был уверен, что после подписи епископов дело слажено. Но когда Поцей и Терлецкий явились к королю и известили его, что Острожский слышать не хочет об унии иначе как при посредстве собора, и притом такого собора, где бы наравне с духовными имели голоса и светские, то Сигизмунд пришел в раздумье. С одной стороны, дозволить делу совершаться без собора - значило раздражить Острожского, а за ним и все южнорусское дворянство, на которое Острожский имел громадное влияние: подан был бы чрез то повод к ропоту на стеснение прав свободы убеждений, которыми еще так дорожило все шляхетское сословие; это могло бы поставить против унии не одних православных, но и все вообще шляхетство, даже горячих католиков, потому что и те были столько же католики, сколько свободные граждане польской Речи Посполитой. С другой стороны, дозволить собраться собору - значило дозволить светским обсуждать дело унии, а это значило подвергнуть дело это неизбежному разрыву: тогда начались бы нескончаемые толки; они бы отдаляли только возможность окончания; надобно было ожидать, что Острожский потребует, чтобы прежде сношений с папой снестись с восточными патриархами и с московским, а это могло бы пробудить усыпленные временем недоумения; к церковным вопросам приметались бы и политические, и вместо соединения произошли бы новые раздоры.

Таким образом, хоть так, хоть иначе, а Сигизмунду в обоих случаях было опасно; приходилось ему отложить дело еще на неопределенное время и оставить вопрос в таком положении, в каком он находился до тех пор.

Но Острожский сам дал повод Сигизмунду выйти из затруднения. Готовясь к созванию собора, Острожский отправил своего дворянина Лушковского в Торн на протестантский собор пригласить диссидентов к совместному противодействию католичеству. Послание, которое повез от князя Лушковский, написано в духе чрезвычайно благосклонном к протестантству и чрезвычайно враждебном к католичеству. Православный князь выразился так: "Все признающие Отца, Сына и Св. Духа, люди одной веры. Если б у людей было больше терпимости друг к другу, если б люди с уважением смотрели, как их собратия славят Бога каждый по своей совести, то меньше было бы сект и толков на свете!"

Он призывал диссидентов к общению с православными во имя свободы убеждений и совести. "Мы должны сойтись со всеми, кто только отдаляется от римлян и сочувствует нашим страданиям; идет дело о том, чтобы защищаться всем христианским исповеданиям против римских папежников, назвавших себя неправильно похищенным у нас титулом католиков".

Острожский даже не пренебрегал указывать в случае нужды и на возможность действовать оружием. "Если мы будем дружно сопротивляться и упираться,- писал он,- то его королевское величество не захочет допустить нападать на нас, потому что у нас самих может явиться двадцать и, по меньшей мере, пятнадцать тысяч вооруженных людей, а я не думаю, чтобы гг. папежники могли выставить столько же; если они могут превзойти нас в числе, то разве множеством кухарок, которых ксендзы держат у себя вместо жен. С нами сойдется много дворян из литовских, перемышльских, львовских, киевских, польских, белорусских земель; везде братья наши пришли в большую тревогу: идет теперь дело не об имениях, не о делах, а о душах и о вечном спасении. Из мастерских и цехов люди также явятся".

Князь роптал, что король держит сторону папистов и не расположен к своим подданным других вероисповеданий; в письме к протестантам были такого рода выражения: "Его королевское величество, почтеннейший и благочестивейший государь наш не велит нам составлять с вами конфедераций, говорит: за это нам грех. Напротив, гораздо больше греха не держать присяги; не только христианские, но и неверные государи ее держат, коль скоро произнесут перед Богом. Монарх отвечает за нее жизнью или утратою короны. В Швеции, своем наследственном королевстве, его величество ничего не мог сделать, даром что папский легат венчал его на царство; а в нашей Короне люди более свободны, чем в Швеции... Его величество обязан держать присягу, данную им при своем вступлении на престол".

В то же время Острожский отправил посла своего по имени Грабкович к королю просить дозволения открыть собор. Но случилось, что содержание письма к протестантам сделалось уже известно королю. Предлог был благовидный отделаться от собора. Теперь во всяком случае королю должно было казаться невозможным согласиться на собор, когда светские члены этого собора готовятся явиться туда с вооруженным войском; это значило допустить в государстве междоусобие. Сигизмунд приказал (вероятно, подканцлеру) написать Острожскому, что король очень Оскорблен его возмутительным посланием к еретикам, что Острожскому неприлично отзываться так дерзко и оскорбительно о короле и о вере, которую исповедует король. Замечено было, что и намек на кухарок также не понравился королю. Острожскому написали в том же письме, что его величество король сам готовился было собрать собор и уже хотел было дать знать князю о своем желании через пана Каменецкого, но после оскорбительного письма он не допустит этого, тем более что письмо Острожского к еретикам не показывает ни малейшей склонности к соединению вер, напротив, дышит упорством в отщепенстве. Вместо собора король выдал универсал от 21 сентября ко всему русскому духовенству и народу. Он был писан, как в нем и объяснено, для того чтобы те, которые желают соединения церквей, радовались вместе с королем, а те, которые не выразили еще такого желания, дополнили бы радость короля, последовав примеру своих пастырей. Извещая о поездке иерархов в Рим, король напомнил, чтобы никто не объяснял этого в дурную сторону и не затруднял бы дела неправильными толкованиями. Но митрополит первый толковал неправильно это дело. Он по-прежнему не решался еще высказаться в истинном виде; напротив, когда уже повсеместно знали, что он отступник, явилось его универсальное послание от 1 сентября, где он ропщет, что на него возводят клевету: будто он намеревается вводить какие-то небывалые обычаи в русскую церковь,- а он на самом деле об этом не помышляет и ни за что не хочет пренебрегать патриаршим рукоположением. Спустя месяц после того Рагоза писал Острожскому, что хоть епископы и уехали в Рим, но он их от этого удерживал и уговаривал не предпринимать ничего без согласия со светскими[79].

--------------------------------------------------------------------------------

[2] Речь идет о смерти Андрея и Льва - сыновей галицко-волынского князя Юрия I Львовича (1250-1308, по др. сведениям 1315). Как они умерли-не установлено. Согласно слову "interitus" (гибель), которым польский король Владислав Локотек (1260-1333) определил их конец, возможно, они пали в битве с татарами или с Литвой. В хронике Швейцарца Ивана из Винтертура (Витодурана) есть туманное известие, что татарский хан отравил двух "поганских королей". Можно предположить, что речь идет об Андрее и Льве.

[3] Болеслав Тройденович, Юрий II (около 1306-1340) - галицко-волынский князь (около 1324-1340), сын мазовецкого князя Тройдена II и Марии, дочери Юрия Львовича. Поддерживал союзнические взаимоотношения с Тевтонским орденом, имел дипломатические сношения с Московским княжеством. Стремясь укрепить свою власть, опирался на мещан, в том числе колонистов. Отправлен боярами-заговорщиками.

[4] Казимир III Великий (1310-1370) -польский король (с 1333) из династии Пястов. В 1340 г. организовал поход польско-венгерских войск в Галицко-Волынское княжество, который окончился неудачей. В 1349 г. захватил и присоединил к Польше Галицкую землю. При Казимире III начался захват Волыни.

[5] Людовик Венгерский (1326-1382) "король венгерский (с 1342), польский (с 1370), сын венгерского короля Кароля Роберта и Елжбеты Локотковны. Польский трон занял после смерти Казимира III Великого.

[6] Владислав Опольский (?-1401) - князь опольский (с 1356), сын Болеслава II Опольского. В 1372 г. получил Галичину, в 1377 г. был провозглашен королем Польши.

[7] Францискане, францисканцы - монахи католического "нищенствующего" ордена, основанного в 1209 г. в Италии Франциском Ассизским. Наряду с доминиканцами принимали участие в инквизиции. В Польше обосновались в 1237 г. И поныне являются одним из наиболее влиятельных орденов в Европе.

[8] Любарт Гедиминович (православное имя Димитрий; ?-1384) - князь литовский, младший сын Гедимина. После смерти Юрия И бояре провозгласили Любарта галицко-волынским князем. Любарт вел длительную борьбу против Польши и Венгрии. При помощи великого князя литовского Кейстута Любарт овладел Волынской, Холмской и Белзской землями. Во время княжения Любарта в Луцке была сооружена крепость - так называемый Замок Любарта.

[9] Ягелло, Ягайло (около 1350-1434) "великий князь литовский (1377-1392 с перерывом), король польский под именем Владислава II Ягайла (с 1386 г.), родоначальник династии Ягеллонов. Сын Ольгерда, внук Гедимина. В 1380 г. заключил соглашение с Золотой Ордой, направленное против Московского княжества, был союзником Мамая в Куликовской битве 1380 г. Вел в Великом княжестве Литовском борьбу за власть с дядей Кейстутом, которая закончилась в 1382 г. пленением и убийством Кейстута. Кревская уния Литвы и Польши 1385 г. была скреплена браком Ягайла с польской королевой Ядвигой. В 1387 г. захватил и присоединил к Польше Галицкую Русь.

[10] Ядвига (около 1374-1399) - польская королева с 1384 г., младшая дочь короля Венгрии и Польши Людовика (Лайоша) Великого.

[11] На Городленском сейме, состоявшемся 2 октября 1413 г. в г. Городле (на Западном Буге), было подписано соглашение между великим князем Литвы Витовтом и польским королем Ягайлом, которым подтверждалось право Литвы иметь своего государя под верховенством польского короля. Был также выработан порядок избрания польского и литовского монархов. Городленская уния укрепила силы Литвы и Польши для борьбы с агрессией Тевтонского ордена, но в то же время облегчила польским феодалам проведение захватнической политики в украинских и русских землях.

[12] Витовт (1350-1430) - великий князь Литвы (1392-1430). После Кревской унии 1385 г. боролся за независимость Литвы от Польши и добился от польского короля Ягайла признания за собой (на правах наместника) Великого княжества Литовского. Ликвидировал на территории Украины и Белоруссии удельные княжества и создал вместо них области с литовскими наместниками. Создал католические епископские кафедры в Луцке и Каменце-Подольском. Захватил и присоединил к Литве Смоленск (1404). В битве с татарами у р. Ворсклы (1399) Витовт потерпел поражение, но в 20-х годах XV в. ему удалось расширить владения Литвы до Черноморского побережья.

[13] На соборе православных епископов украинских и белорусских земель, состоявшемся в 1415 г. в Новогруде (Новогрудке), киевским митрополитом был избран известный писатель, проповедник и защитник восточной церкви Григорий Цамблак (1364-после 1420). Родился в Тырнове (Восточная Болгария), в 1400 г. был посвящен в сан иеромонаха под именем Григория. Большую часть своей жизни прожил в Молдавии. В 1409 г. приехал в Киев. Цамблак был сторонником идеи объединения европейских государств, прежде всего Молдавии, Валахии, Польши, Венгрии, Литвы и итальянских республик против агрессии султанской Порты. Он оставил много проповедей и историко-литературных произведений. Известия о Цамблаке обрываются на 1420 г., когда он, возможно, и умер. Существует версия, что после 1420 г. он бежал в Молдавию и там жил до 1450 г.

[14] Речь идет о гуситских войнах - антифеодальном, национально-освободительном и антикатолическом движении в Чехии в первой половине XV в., входившей в состав Священной Римской империи. Недовольство чехов положением в стране нашло отражение в деятельности мыслителя и идеолога чешской реформации Я. Гуса (1371-1415). Происходил из крестьянской семьи, был профессором и ректором Карлова университета в Праге (1402-1403, 1409). Весть о казни Гуса в Констанце (6 июня 1415) всколыхнула все слои чешского народаи вызвала ряд антицерковных выступлений. 30 июля 1419 г. началось восстание в Праге во главе с Я. Желивским. Повстанцы разгромили католические церкви и дома немецких патрициев. Борьба длилась по 1437 г.

[15] Табориты - левое крыло гуситов, отражающее интересы крестьян и городского плебса; опорой их был г. Табор. Во главе таборитов по 1424 г. стоял Я. Жижка (1360-1424), а после его смерти-Прокоп Великий (Большой).

[16] Сигизмунд I (1361-1437) "император Священной Римской империи (1410-1437). Сын императора Карла IV. В 1378 г. наследовал маркграфство Бранденбург. После брака с дочерью венгерского короля Лайоша I Великого Марией стал венгерским королем (с 1387). В 1396 г. возглавил крестовый поход против турок, был разбит. Вел борьбу против гуситского движения, санкционировал казнь Я. Гуса. В 1419 г. признан чешским королем, в 1421 г. низложен с чешского престола Чаславским сеймом, вновь провозглашен королем в 1436 г. сеймом в Йиглаве. Всеобщее возмущение в Чехии политикой Сигизмунда I заставило его бежать. По пути в Венгрию он умер.

[17] Флорентийский собор - вселенский собор католической церкви, созванный папой Евгением IV в противовес Базельскому собору. Открылся в Ферраре (1438-1439), перенесен во Флоренцию (1439-1442), закончился в Риме (1443-1445). В соборе приняла участие многочисленная делегация восточной (православной) христианской церкви. Важнейшей задачей Флорентийского собора было преодоление главных догматических разногласий и заключение унии между западной (католической) и восточной церквами. На соборе разгорелись догматические споры. Усиление турецкой опасности вынудило византийцев к заключению Флорентийской унии (июль 1439) на условиях признания супрематии (верховенства) папы, принятия догм католического вероучения с сохранением лишь обрядов восточной христианской церкви.

[18] 17. Исидор (?-1462) - митрополит всея Руси. Игумен византийского монастыря, грек или огреченный болгарин. В 1437 г. константинопольский патриарх Иосиф назначил Исидора митрополитом русской церкви, чтобы подготовить ее к унии с Римом. Во время Флорентийского собора 1439 г. Исидор защищал унию, но встретил сопротивление со стороны единственного светского представителя России - тверского посла Фомы. Русские князья отвергли унию; Исидора заточили в темницу. В 1441 г. бежал в Италию; был кардиналом католической церкви.

[19] Григорий Болгарин был киевским митрополитом в 1458-1475 гг. С этого времени церковная жизнь на Украине обособливается от Московского государства.

[20] Свидригелло, Свидригайло, Швитригайло (православное имя Лев, католическое Болеслав; 1355-1452) - великий князь литовский (1430-1432), сын Ольгерда. Владел Витебским уделом. Вел борьбу против Витовта и Ягайла. В 1420 г. пришел к соглашению с ними и получил Новгород-Северский и Брянский уделы. Став великим князем, привлекал к государственному управлению украинских и белорусских феодалов. Попытки завладеть Литвой в 1432-1435, 1437 и 1440 гг. окончились неудачей.

[21] Miscell. rerum. Cojalow, 46.- Obrona jednosci cerk., 64.

[22] Казимир IV Ягеллонович (1427-1492) - великий князь литовский (с 1440) и король польский (с 1447). В 1447 г. издал привилегию, расширившую права и вольности шляхты. В 1452 г. превратил Луцкое, а в 1471 г. Киевское княжества в литовские провинции. Основал монастырь бернардинцев в Вильно, который добивался унии православной и католической церквей. Казимир IV жестоко расправился с восстанием под предводительством Мухи в 1490-1492 гг.

[23] Александр Казимирович Ягеллон (1460-1506) - великий князь литовский с 1492 г., король польский с 1501 г. В 1492 г. дал феодалам привилегию, значительно ограничившую власть великого князя панской радой. Сближение Литвы с Польшей завершилось избранием Александра польским королем. В 1505 г. ввел общий свод законов - Радомскую конституцию, ограничившую власть короля в интересах магнатов. В 1494 г. после неудачной войны с Русью заключил с ней договор, скрепленный браком с дочерью Ивана III Еленой. Новое обострение литовско-русских отношений привело к войне (1500-1503), в результате которой под власть Москвы перешли пограничные земли, города Чернигов, Стародуб, Новгород-Северский, Брянск и др.

[24] Иван Московский, Иван III Васильевич (1440-1505) -великий князь московский с 1462 г., старший сын Василия Васильевича Темного. С 1450 г. упоминается как великий князь - соправитель отца. При Иване III завершилось формирование основной территории Русского централизованного государства. К Москве были присоединены Ярославское (1463), Ростовское (1474) княжества, Новгородская феодальная республика (1478), Тверское великое княжество (1485), Вятская (1489) и большая часть Рязанской земель.

[25] Реформатство, реформация - антифеодальное и антикатолическое общественно-политическое и идеологическое движение, охватившее в XVI- XVII вв. большинство стран Западной и Центральной Европы. Отражало необходимость приспособления религии к задачам установления новых, буржуазных общественных отношений. Через Польшу реформация проникла на Украину. Идеологи реформации отрицали власть папы римского, монашество, культ святых, иконы; требовали создания национальных церквей, проведения церковных богослужений на родном языке; источником вероучения считали только священное писание (Библию), отрицали решения церковных соборов. Реформация имела три основных направления: бюргерско-буржуазное (М. Лютер, Ж. Кальвин, У. Цвингли), крестьянско-плебейское (Т. Мюнцер) и королевско-княжеское.

[26] Арианство -течение в христианстве, основателем которого был священник Арий из Александрии. Отрицало церковный догмат о единстве бога-отца и бога-сына (Христа), поскольку последний, являясь творением бога-отца, низший по сравнению с ним. Вселенские соборы 325 и 381 гг. осудили арианство как ересь. В XVI-XVII вв. в несколько измененном виде оно имело место в Польше; было известно и на Украине. В Чернигове, Проскурове, Хмельнике, Гоше и других городах до середины XVII в. существовали арианские школы.

[27] Antelenchus, 51.

[28] По-видимому, речь идет о приверженцах движения стригольников, возникшего в середине XIV- первой половине XV в. в Новгороде и Пскове. Происхождение названия точно не установлено. Активными участниками движения были посадские люди и низшее духовенство. Стригольники отвергали церковную иерархию и монашество, а также таинства причащения, покаяния, крещения, исполнение которых сопровождалось большими поборами в пользу духовенства. В проповедях стригольников проступали и социальные мотивы: они порицали богачей за порабощение свободных людей. Церковь при поддержке государственной власти подвергала вольнодумцев жестоким преследованиям, однако их учение продолжало бытовать в Новгороде, Пскове, а также Твери. Своего наибольшего развития стригольничество получило в середине XVI в.

[29] Сигизмунд II Август (1520-1572) король польский (с 1530) и великий князь литовский (с 1548). Происходил из династии Ягеллонов. Во время его правления православные украинские и белорусские феодалы были уравнены в правах с феодалами-католиками. В 1564 г. Сигизмунд II допустил в Польшу иезуитов. При его участии была заключена Люблинская уния 1569 г. В низовьях Днепра на острове Малая Хортица Сигизмунд распорядился соорудить замок с целью прекратить побеги крестьян в Запорожскую Сечь, а в 1572 г. на государственную службу впервые были взяты 300 казаков, которых стали называть реестровыми.

[30] Конвокационный сейм - в Речи Посполитой XVI-XVIII вв сейм, созываемый после смерти короля. Задачами конвокационного сейма были поддержание законности до избрания преемника, определение срока и подготовка избрания нового короля, которое производилось на другом, элекционном (выборном) сейме.

[31] Vol. leg., 842.

[32] Генрих (1551-1589) - король польский, затем французский; сын Генриха II, короля Франции. Избран польским королем в 1573 г. Прибыл в Польшу в январе 1574 г. После пятимесячного пребывания в Польше, получив известие о смерти своего брата, французского короля Карла IX, тайно бежал, чтобы занять французский престол.

[33] Vol. leg. 11917: pro nobis et successoribus nostris in perpetuo sub vinculo juramenti fide, honore et conscientus nostris.

[34] Стефан Баторий (1533-1586) - семиградский (трансильванский) князь (1571-1576), польский король (с 1576) и полководец. В 1578 г. сделал попытку уничтожить Запорожскую Сечь. Готовясь к войне с Россией, замышлял использовать в ней украинских реестровых казаков, увеличив их количестводо 600 человек. После заключения в 1582 г. перемирия с Россией правительство Батория проводило усиленную полонизацию Левобережной Украины.

[35] Сигизмунд III Ваза (1566-1632) - король польский и великий князь литовский с 1587 г. Воспитанник иезуитов, Сигизмунд III содействовал утверждению в Польше католической реакции. В 1592-1599 гг.- король шведский. Низложен с престола протестантским шведским дворянством. С помощью Брестской унии 1596 г. Сигизмунд III стремился добиться полонизации Украины и Белоруссии. Правительство Сигизмунда III жестоко подавило крестьянско-казацкие восстания К. Косинского (1591-1593), С. Наливайко (1594-1596), Т. Федоровича (1630) и др.

[36] Орден иезуитов основан в 1534 г. в Париже мелким испанским дворянином, религиозным фанатиком Игнатием Лойолой и утвержден под названием "Общество Иисуса" папой Павлом 1П в 1540 г. Вскоре после основания орден иезуитов стал одной из главных опор папства в борьбе против реформации, оплотом клерикализма. Иезуиты участвовали в деятельности инквизиции.

[37] Давид - полулегендарный царь израильско-иудейского государства (конец XI в.- около 950 г. до н. э.).

[38] Острожский Константин (Василий) Константинович (1526-1608) - украинский магнат, киевский воевода, деятель культуры, князь. Владел большими имениями на Правобережной Украине. Враждебно относился к антифеодальным движениям, принимал участие в подавлении крестьянско-казацких восстаний под руководством К. Косинского и С. Наливайко. Был активным сторонником православной церкви. По инициативе Острожского в Остроге был создан кружок антиуниатских литераторов и публицистов. Основал школы в Турове, Владимире-Волынском, Остроге.

[39] Скарга (Павенский) Петр (1536-1612) - польский политический деятель, ксендз-иезуит. С 1579 г.- ректор иезуитской академии в Вильно, с 1588 г.- надворный проповедник Сигизмунда III. Использовал свое влияние на короля для усиления католической реакции в Польше. Один из инициаторов Брестской унии 1596 г., сторонник укрепления королевской власти. В своих проповедях осуждал возрастающее своеволие магнатов.

[40] Александр VI (в миру Родриго Борджа; около 1431-1503) - папа римский с 1492 г. С 1456 г.- кардинал. В 1493 г. издал буллу, поделившую мир между испанцами и португальцами.

[41] Замойский Ян (1542-1605) -польский коронный канцлер (с 1578) и великий коронный гетман (с 1580). Был одним из инициаторов составления в 1573 г. "Генриковых артикулов", допускавших участие всей шляхты в избрании короля, и "Пакта конвента" (условий избрания короля). Содействовал избранию на польский престол Стефана Батория.

[42] Пересторога. А. 3. Р., IV, 206.

[43] Существует мнение, будто львовское братство основалось еще в XVI в., но это мнение не подтверждается несомненными свидетельствами, а если что и было подобное, то все-таки братство получило свое звание только в конце XVI в.

[44] Балабан Гедеон (Григорий; 1530-1607) - украинский церковный и политический деятель. Происходил из украинской мелкой шляхты. В 1565 г. получил епископскую кафедру во Львове. В 1582 г. выступал против введения на Украине григорианского календаря. В 1585 г. помог львовскому братству возобновить типографию И. Федорова. С 1590 г. вместе с некоторыми православными епископами вел тайные переговоры о введении унии, однако в 1595 г. порвал с ее сторонниками. В начале XVII в. открыл в своем имении в с. Стратине (теперь Рогатинского р-на Ивано-Франковской обл.) греко-славянскую школу и типографию.

[45] Терлецкий Кирилл Семенович (?-1607) - украинский церковный деятель. Принадлежал к верхушке православного духовенства, ориентировавшегося на шляхетскую Польшу. Около 1572 г. польское правительство назначило его епископом пинским и туровским. С 1585 г.- епископ луцкий и острожский. В 1595 г. Терлецкий побывал в Риме где договорился с папой Климентием VIII об объединении православной церкви с католической. На Брестском церковном соборе 1596 г. Терлецкий и его единомышленники провозгласили введение на Украине и в Белоруссии унии.

[46] Пересторога. А. 3. Р., IV, 262.

[47] Obrona jedn., 72.

[48] Из речи Мелешки, продан, на сейме (по рукоп.).

[49] Мелешко.

[50] Rey. Lyw. pocz. czlow.

[51] Rey. Lyw. poczc. czl.

[52] Piasecid, chr., 40.

[53] О Jednosci wiary.

[54] Иоанн из Вишни (Рукопись Имп. Библ., напечатанная в актах южн. и зап. России, т. II).

[55] Иоанн из Вишни, Вышенский Иван (между 1545 и 1550 - после 1620) - украинский писатель-полемист. Родился в Судовой Вишне (ныне Львовская обл.). Главные произведения - "Послание к утекшим от православное веры епископом", "Обличение диавола-миродержца", "Послание до всех обще в Лядской земли живущих". В них Вышенский выступал против польско-католической реакции, униатства, разоблачал польских и украинских феодалов-крепостников, остро критиковал тогдашний общественно-экономический строй.

[56] Иоанн из Вишни.

[57] Иоанн из Вишни.

[58] Иоанн из Вишни.

[59] См. Архив Юго-зап. России, I, 233-239, 394, 426.

[60] Lyw. pocz., czt.

[61] А. Зап. Рос., IV, 45.

[62] А. Зап. Рос., VI, 39.

[63] Плоты.

[64] Речные суда для перевозки хлеба.

[65] Копыстенский Захария (Азария; -1627) - украинский писатель, культурный и церковный деятель. Родился в Перемышле. Образование, видимо, получил во Львовской братской школе. В 1616 г. переехал в Киев, где развил издательскую и литературно-полемическую деятельность. С 1624 г.- архимандрит Киево-Печерской лавры. Автор "Часослова" (1617), трактата "Книга о вере единой..." (1619-1621), проповедей, полемического произведения "Палинодия, или Книга обороны..." (1621-1622), направленных против католицизма и унии.

[66] Lament cerkwi wschodniej. (Мелет. Смог.)

[67] Смотрицкий Мелетий (Максим; около 1578-1633) - украинский писатель-полемист, филолог, церковный деятель, просветитель. Родился в с. Смотричи (теперь Дунаевецкого р-на Хмельницкой обл.) в семье писателя и педагога Г. Д. Смотрицкого. В 1610 г. в Вильно напечатал (под псевдонимом Тимофей Ортолог) богословско-полемический трактат "Плач", в 1619 г.- "Грамматику", которая неоднократно переиздавалась на Украине и в России. Выступал против попыток подчинения православной церкви униатской. После посещения Рима Смотрицкий в 1627 г. принял унию.

[68] Имеется в виду кальвинизм - протестантское вероучение, возникшее в XVI в. в процессе реформации. Основатель - Жан Кальвин (1509- 1564). В основе кальвинизма лежат две доктрины - идея абсолютного предопределения и идея божественного невмешательства в закономерность мира. Кальвинизм отстаивал "дешевую церковь", "мирской аскетизм". Из Женевы - родины кальвинизма - распространился в Англии, Шотландии, Нидерландах, некоторых областях Германии, Франции, Венгрии, Польши.

[69] Имп. Публ. Библ., рук. польск. IV, № 223.

[70] Острожская школа - греко-славяно-латинская коллегия, первая украинская школа высшего типа. Основана около 1576 г. князем К. К. Острожским. Первым ректором школы был Г. Смотрицкий. При школе действовали типография и научно-литературный кружок, издававшие учебники, церковную литературу, памятники греко-византийской письменности, антикатолические полемические произведения Г. Смотрицкого, В. Суражского, X. Филалета и др. Печатание книг в Остроге длилось с перерывами по 1612 г.

[71] Dzieje kosc. Helw. Lukaszewicza.

[72] Поцей (Потий) Адам Львович (1541-1613) -униатский митрополит (1600-1613), один из основателей униатской церкви на Украине. Родился в с. Рожанка в семье богатого украинского шляхтича. Учился в кальвинистской школе и Краковской академии. Находясь на службе у князя Радзивилла, перешел в кальвинизм, в 1574 г. возвратился в православие. В 1580 г. стал земским судьей в Бресте, в 1589 г.- сенатором и брестским кастеляном. В 1594 г. принял иночество под именем Ипатия. Годом раньше при содействии К. Острожского был назначен владимирским и брестским православным епископом. В 1595 г. совместно с К. Терлецким вел переговоры с польским королем Сигизмундом III и римским папой об унии. Принимал участие в Брестском церковном соборе 1596 г. Став киевским митрополитом (1600-1613), активно насаждал униатство. Написал в защиту унии ряд трактатов ("Апология Флорентийского собора", "Гармония, или Согласие веры"), ряд писем и статей.

[73] Antirr., 47 и далее.

[74] Ibid.

[75] Перестор. А. 3. Р. IV, 211.

[76] А. 3. Р. IV, 93.

[77] А. 3. Р., IV, 96.

[78] Арх. Юго-зап. Рос., II, 455.

[79] Акты западной России, изд. Арх. комиссиею, т. IV; Архив юго-западной России, ч. III, т. I, 1863; Памятники киевской комиссии, т. I; Antirrchesis albo apologia przeciwko Krysztofowi Philaletowi ktory wydal xiazke imieniem starozytney Rusi religii greckiey. 1610; Skargi. O jednosci kosciota Bozego. 1576; Smotrickiego. Lament cerkwi wschodniey. 1610; Skargi. Na threny i lamenty. 1610; Morachowski. Paregoria albo utulenie uszczypliwego ptaczu. 1612; Antigrafi albo odpowiedz na skript uszczypliwy przeciwko ludziom starozytney Religii Greckiej od apostatow cerkwi wschodniey, wydany 1608; Захария Копыстенского Палинодия. (Рукоп. Имп. Публ. Библ.); Имп. Публ. Библ., рукопись славянок. № 243. Сочинение Иоанна из Вишни; Имп. Публ. Библ. рукоп. польская № 223. Письма Острожского; Ostrowskiego. Dzieje kosciota polskiego. 1793; Kojatowicz. Miescellanea rerum ecclesiasticarum. 1650; Jednosc swieta cerkwie wschodniej i zachodniej. 1632; Obrona jednosci cerkiewney albo dowody ktorymi sie pokazuje iz Grecka Cerkiew z Lacinska ma bye zjednoczona. 1617; Pocieja. Prawa i przywileje od najjasniejszych krolow nadane obywatelom Korony polskiej i W. X. Litewskiego Religii Greckiej w jednosci z Sw. kosciotem Rzymskim bedacym. 1652; Stebelskiego Zywoty ss. Eufrozyny i Parascewij z Genealogia Xiazat Ostrozskich. 1783; Kulzynski, Specimen Ecclesiae Ruthenicae. 1733; Antenlenchus to jest odpis na scrypt uszczypliwy zakonnikow cerkwie odstepnej. 1622; Volumina legum; Rostowski. Societatis Jesu Historia. 1669; fcukaszewicza Historia szkot w Koronie i Litwie. 1844-1851; Dzieje kosciota Helweckiego w Litwie. 1843; Krasinski. Histoire religieuse des peuples slaves; Baronii Annal. eccles., t. IX; Начало унии (см. моск. общ. ист. и древн. № 17); Поли. собр. лет. т. II; Шараневича история Галицко-Владимирской Руси. 1863; Wapowski Dzieje Korony Polskiey i W. X. Litewskiego. 1847; Reya Zywot cztowieka poczciwego 1822; Gornicki. Dworzanin polski. 1822; Жизнь князя Курбского на Волыни. 1849; Szajnocha. Jadwiga i JageHo. 1861; Имп. Публ. Библ., автогр. № 63 (рук.); Речь каштеляна Мелешки на сейме в Варшаве (рукоп.); Sacchini Historia Societ. Jesu; Преосв. Евгения. Описание киево-соф. собора и ист. киевск. иерархии. 1825; Engels. Geschichte der Ukraine. 1789.

Вторичное жилье в Подмосковье: купить квартиру в пущино вторичное жилье недорого - ИНКОМ.