РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЮЖНАЯ РУСЬ В КОНЦЕ XVI ВЕКА.

КОСТОМАРОВ Н.

 

БУНТЫ КОСИНСКОГО И НАЛИВАЙКА [80]

Между тем, когда православное шляхетство с сильным запасом внутренней слабости собиралось оказать противодействие католическому и королевскому произволу, в Южной Руси все более и более разверзалась под самим шляхетством пропасть, которая грозила со временем поглотить его. Казацкие своевольства делались чаще и шире. Надобно заметить, что произвол вообще в Польше начинал господствовать, когда после прекращения дома Ягеллонов утвердилось в Польше избирательное правление. С тех пор Польша начала расползаться. Явились вмешательства иноземных держав; при избрании нового короля иноземные послы старались, чтобы поляки выбрали короля из того дома, которого они были представителями, или, по крайней мере, домогались вытребовать от Польши выгод для своих государств. Это производило между панами партии; распри стали неизбежны в каждое бескоролевье. В описываемое время Польша пережила уже три бескоролевья, и партии под руководством важнейших панов становились друг против друга вооруженною силою. Времена бескоролевья давали возможность разнуздаться всяким страстям, всякому удалому порыву. Когда сменялись обычные суды, тогда все приходило в движение, вопросы волновали край, собирались копы то одна, то другая, иногда поддерживали такую безурядицу в стране, выходившей из обычной колеи, в продолжение нескольких месяцев, приучали широкую свободу превращаться в своеволие: "можновладство" брало силу, стремилось к господству; шляхетство, хотя по правам равное с князьями и знатными панами, на деле падало в зависимость от них; толпы шляхтичей проживали по дворам знатных панов и служили им в надворных командах; паны жили между собой несогласно, и кто только из них чувствовал за собой силу, тот порывался показать ее при первом случае. Поссорится пан с паном, собирает свою команду из шляхты и людей, делает наезд на имение соперника, грабит, увозит драгоценности, утоняет скот; нередко достается крестьянам, живущим в имении пана-соперника; своевольная команда, делая набег, не спускает молодицам и девчатам, иногда сожигает села; "паны скублись, а у людей чубы болили", говорит поговорка об этом старом времени.

Шляхетство сходилось с можновладством, иногда и косилось на него. Но против знатного панства и шляхетства равно становилось враждебно казачество со своим товарищественным устройством, со своим равенством и со своим несочувствием к писанным постановлениям и актам, не признающее никаких прав, кроме вольной рады (старого веча), словом, с воскресшими и преобразившимися в иных формах, но в прежнем духе, вечевыми признаками старинной Руси - казачество грозило охватить своими началами всю Южную Русь. Его ядро продолжало находиться на Запорожье, но население Запорожья поддерживалось и увеличивалось побегами. Ограничение в Украине казачества реестрами не достигалось; кроме реестровых было повсюду множество называвших себя казаками. Это поддерживали сами паны-можновладцы, потому что держали у себя вооруженные толпы тоже под названием казаков. Тогда кроме запорожцев было три рода казаков: панские, реестровые[81] (под начальством гетмана запорожского, имевшего официальную власть и над Запорожьем, которое, однако, слушало его только до тех пор, пока хотело) и, наконец, нереестровые - вольные, нигде не записанные, те, что в Московском государстве, где одновременно с Польшею и Литвою также возрастало казачество, назывались часто воровскими казаками, люди, в Польше преследуемые ревнителями порядка под именем своевольных людей: они наполняли и приднепровские степи, и Запорожье, и по Украине бродили вольными "купами". Шляхетство, хотя по сословному духу противное казачеству, поодиночно сближалось с ним: в толпы казацкие бежали шляхтичи, коль скоро были недовольны жизнью у пана иливообще не уживались в своем шляхетском земстве; и они тогда жертвовали своим происхождением казацкому равенству и братству. Люди политические много раз твердили, что расширение казачества опасно и для внешней безопасности, и для внутреннего спокойствия. Казаки нападали на турецкие пределы и, ведя беспрерывные драки с крымцами, которые считались данниками Турции, возбуждали притязания со стороны Турции против Польши. Во время бескоролевья пред избранием Сигизмунда III среди распрей панов, готовых вступить один с другим в междоусобное сражение, принесли на сейм известие, что казаки самовольно взяли Очаков и разорили Козлов; Турция ропщет, жалуется на Польшу и грозит войною.

В сентябре 1589 года ворвались в Южную Русь полчища татарские, передовые полки турецкой завоевательной силы; их вел и указывал им дорогу поляк, шляхтич Белецкий; при Стефане Батории он уехал в Турцию и там ему по душе пришлось мусульманство, но тем не менее он все-таки хотел оставаться поляком и вернулся на родину в надежде, что свобода убеждений и совести дозволит ему почитать Мухамеда посреди христиан. Действительно, Стефан Баторий поступил с ним сообразно польскому свободомыслию. Король даже счел, что он будет полезный человек для государства, ибо знает по-турецки и по-татарски, соединен с мусульманами верою и обычаями и может с успехом быть употреблен в сношениях с Востоком. Король не только дозволил ему жить во владениях Речи Посполитой, но дал ему имение на Подоле. Однако явление это чересчур было исключительным; паны не потерпели, чтобы отщепенец от Христа (что было тогда несказанным злодеянием) жил между ними - и прогнали его. Белецкий ушел к своим единоверцам и теперь вел их на свое отечество. Сигизмунда не было тогда в Польше; он уехал в Ревель для свидания с отцом, шведским королем. Татары пустились опустошать Червоную Русь. Их нашествие было стремительно и неожиданно, так что шляхта и не успела собраться с духом, с силами, чтобы отразить врагов. Кварцяное[82] войско стояло по квартирам в разных местах и собралось не прежде как тогда, когда татары уже порядочно разорили русский край. Сверх того, воеводы киевский и брацлавский, собравшись каждый со своим ополчением, ссорились между собою и не хотели соединиться вместе. Передовой отряд польского войска сразился с неприятелем под Баворовым, был разбит; много было взято пленных и в их числе были люди знатной породы. Особое перед другими счастье послужило тогда одному из них, пану Корыцинскому. Белецкий знал его прежде и по старой памяти выпустил.

Казаки расправились с татарами удачнее шляхты. Когда вслед за баворовской победой татары шли, раздробившись загонами, казаки один загон разбили в прах. Но едва они успели покончить с этим загоном, как на них нахлынула многочисленная орда. Казаки увидели, что нельзя справиться с неприятелем в поле; по своему обыкновению сейчас образовали укрепление из запряженных возов, связанных вместе, принялись стрелять, отбили приступы татар, которые потеряли в битве с ними много людей. Но это были только цветики. Услыхали поляки, что вслед за тем переправляется через Дунай сильное турецкое войско под начальством беглербега. Тогда Замойский (гетман и канцлер) отправился во Львов, поспешно приказал укреплять город, собирал и побуждал к вооружению панов русского воеводства, отправил гонцов в другие воеводства с убеждениями вооружаться и поспешить на помощь в русское воеводство, а католического львовского епископа Соликовского послал к архиепископу гнезненскому в Великую Польшу просить собрать тамошнее дворянство на конвокацию и уставить особый денежный сбор на составление войска, наконец, отправил к королю посланца и просил поскорее воротиться в Польшу. В письме к королю Замойский описывал плачевное положение Русской земли. Между тем к Замойскому прибыл Юрий Мнишек, воевода сандомирский[83]. За Мнишком пришли его родные, Стадницкие; прибегала шляхта из русского воеводства. В Каменец послал Замойский гарнизон под начальством Язловецкого[84]. Собравши несколько войска, Замойский пустил вести, будто у него войска чрезвычайное множество. Эти вести должны были по его распоряжению дойти до турок; в то же время Замойский отправил к беглербегу предложение приостановить военные действия, пока от короля и Речи Посполитой не прибудет посол для заключения мирного договора; и так как главный повод к вражде со стороны Турции были казацкие набеги, то Замойский тогда же послал обещание, что Речь Посполитая будет удерживать казаков от походов на Черное море. Беглербег, обманутый слухом об огромности польского войска, не пошел далее и приостановился. Нужно было поскорее воротить в Польшу короля, но с королем не скоро сладили. Отец не пускал его из Ревеля, как ни просили поляки. Отец хотел при своей жизни венчать сына на царство в Швеции, чтобы обеспечить за ним шведский престол. Поляки догадывались, что Сигизмунд - иностранец для Польши и подобно Генриху французскому чувствует, как тяжело ладить с вольными привычками поляков, а поэтому хочет улизнуть от престола. В самом деле, не привыкшему еще к польскому строю, недавно избранному королю шведского происхождения было душно в новой атмосфере; он рассчитывал, что гораздо лучше обеспечить себе корону отцов своих, чем бояться потерять ее и остаться в таком государстве, где королевская воля чересчур была ограничена. Сигизмунд и тогда, как несколько лет потом, думал уступить польскую корону австрийскому дому за выгодные условия для Швеции. В это пребывание его в Ревеле сенаторы, убеждая его воротиться, грозили, что иначе поляки приступят к новому выбору и, по всем вероятиям, выберут московского государя, а тогда соединение Московии с Польшею будет небезопасно для Швеции. Отнимется у ней не только Эстония, но и Финляндия. Сигизмунд и после этих представлений не хотел было возвращаться, ссылаясь на волю родителя, который хотел непременно взять его с собою в Швецию; он сдался только тогда, когда шведские сенаторы рассудили, что в самом деле плохо будет для их отечества, если поляки выберут в короли московского государя, и решились просить своего короля отпустить сына в Польшу. Как мало избранному королю в то время ложились на сердце опасности его нового королевства, доказывает лучше всего, что он, получив весть о татарах не в Ревеле, а еще на дороге в Ревель - в Вильне, не только не воротился назад, как бы требовалось от польского короля, но еще не стыдился просить денег на свое путешествие в Ревель. По возвращении Сигизмунда тотчас отправили в Константинополь послом Уханского. Сломав себе ногу на дороге, этот посол не мог ехать скоро и пролежал больной во Львове; только 22 ноября доехал он до Силистрии и там виделся с беглербегом. Турки и татары не останавливали военных действий, хотя не решались идти на Замойского; они сожгли и разорили Снятии, напавши на него во время торга. Сам беглербег не был заклятый враг поляков и в разговоре с Уханским выразился, что главная причина несогласия одни казаки; пусть только Речь Посполитая укротит их, не допустит более делать морских набегов, тогда твердый мир последует. Больной Уханский продолжал через силу следовать в Константинополь и как только приехал туда, тотчас и умер, 1 декабря. Оставшиеся его товарищи, Чижовский, Лащ и Мышковский, не имели от своего правительства полномочия продолжать посольство. Визирем был тогда Синан-паша, фанатический враг христианства вообще, а на Польшу за казаков былзол особенно. Он объявил им такой приговор: "Выберите одного из вас и пошлите в Польшу; пусть что-нибудь одно выбирают поляки, либо через сорок дней пригонят нам сто коней, навьюченных серебром, и будут давать каждый год такую же дань, либо все пусть примут мусульманскую веру. А если не будет ни того, ни другого, так мы вас сотрем и землю вашу пустою сделаем; уже мы примирились с персами и государь их послал нашему в залог своего племянника; испанцы умоляют нас о мире; немецкий цесарь платит нам дань и теперь должен заплатить за три года разом все, что не уплатил прежде. Такова наша вера, чтобы все псы гяуры либо нам дань платили, либо нашей веры были! Ты, Чижовский, ступай в Польшу: ты не жирен; тебе легко скоро туда съездить!" Послы вздумали было сослаться на прежний мирный договор и просили послать от имени падишаха к королю и Речи Посполитой Чауша, но визирь свирепо закричал: "Вы, псы, нарушили договор; теперь либо дань платите, либо все в нашу веру поступайте". Поляки просили, чтобы им дали более продолжительный срок, сначала просили год, потом полгода; но им объявлено от имени государя: "Нет вам иного срока, только сорок дней. Есть ли у вас ум? Кто может со мной бороться? Персы меня боятся, венециане трепещут, испанец умоляет о пощаде, немец должен дать все, что я прикажу. Я на вас пошлю все татарские орды, молдаван, волохов, пашу будинского, темешварского, беглербега из Силистрии с двумястами тысяч войска. Сам пойду с войском, с тремястами тысяч. А вы еще думаете мне сопротивляться! Свет трепещет предо мною!" Опечатали имущество поляков, самих окружили стражею, и когда они осмелились сделать представление против такого нарушения посольского права, то им сказали: не противьтесь, иначе половина вас повиснет на крюке, а половина будет работать на галерах!

Чижовский был отпущен вперед и прискакал в Польшу в начале 1590 года, когда там начался сейм.

Сообщенное Чижовским донесение сделало ужасный переполох во всей Речи Посполитой. Постановили собрать поголовную подать со всех жителей Речи Посполитой, начиная от важнейших лиц - примаса, гетмана, воевод, до последнего хлопа, соразмерно состоянию и средствам каждого, так что высшая сумма приходилась на примаса - 600 злотых, на гетмана и воевод - по сто злотых, и кончалась одним грошем с бедных женщин и детей. Сколько с кого надлежало взять, было расписано на сейме без местной оценки имуществ. Тогда же постановлено было собрать посполитое рушенье со всех воеводств. Казаки в числе двадцати тысяч были подняты на ноги. Так как для содержания этих сил недоставало ни поголовной подати, ни обычных поборов, то постановили еще сделать заем. А между тем, желая испробовать еще раз счастья, послали секретаря королевского, Замойского, родственника канцлера, в Турцию с предложением мира.

Замойскому в Турции помогло, во-первых, то, что ненавистник поляков Синан-паша был лишен визирства и на его место поставлен Фергет-паша, который был согласнее на примирение, и, во-вторых, то, что случился тогда в Константинополе английский посланник, который сходился с турецким двором по поводу взаимной вражды - как Англии, так и Турции - к Испании. Этот посол уладил дело между визирем и Замойским. Постановили по-прежнему быть миру между Польшей и Турцией; Польша должна была заплатить сто сороков соболей за вред, который нанесли Оттоманской Порте казаки своими набегами. Таким образом отделались поляки от тучи, собиравшейся над их отечеством. Она тем казалась грознее, что поголовная подать и посполитое рушенье еще прежде войны производили всеобщее неудовольствие.

После такой передряги естественно было принять более строгие меры к укрощению казаков. В 1590 году правительство принуждено было построить на Днепре город и поместить в нем вооруженный гарнизон для того чтобы прерывать сообщение Украины с Запорожьем, чтобы, с одной стороны, украинские беглецы не увеличивали запорожской вольницы, нападавшей беспрестанно на турецкие пределы и подававшей повод к недоразумениям и вражде с Турцией; с другой стороны, чтобы из низовых степей не делали набегов на южнорусские земли, находившиеся во власти шляхетства. Начальником над этим гарнизоном поставлен был Николай из Бучача Язловецкий, староста снятинский; набрать гарнизон следовало из жителей разных держав (владений), находящихся при Днепре; соседи обязаны были давать этому гарнизону содержание по четверику муки с каждого двора.

Вообще о казацком устройстве состоялось на сейме такое строгое постановление. Казаки ограничиваются шеститысячным числом реестровых и находятся в зависимости от коронного гетмана. Их начальники и сотники должны быть непременно из шляхты. Без позволения гетмана они не смеют переходить через границы королевства ни водою, ни землею, не должны принимать в свое товарищество никого без воли своего старшого, а их старшой без воли коронного гетмана, а если б казак оставил службу, то другой на его место может поступать только тогда, когда старшой сообщит об этой перемене коронного гетмана, у которого должен находиться письменный реестр всех казаков. Не следует принимать в казаки ни в каком случае людей осужденных и к смерти приговоренных. Казаки не должны быть допускаемы в местечки иначе как с позволения старшого или сотника и притом с письменным от него свидетельством. Чтобы преградить путь своевольным людям наполнять казацкие ряды и составлять шайки, постановлено, чтобы старосты и державцы (т. е. князья и паны в своих родовых имениях) имели урядников, которых бы должность состояла в том, чтобы не пускать никого из городов и местечек и сел на низ и за границу, и если кто убежит и возвратится с добычею, у того добычу отнимать, а самого бродягу казнить; следует им наблюдать, чтобы никто из казаков никому не продавал пороха, селитры, оружия и живностибез позволения старшого, а добычи отнюдь. Непослушные и нестарательные урядники подвергаются наказанию наравне с своевольниками; также и владельцы, если бы против воли гетманской ходили в поле с войском, делали набеги на соседние земли и нарушали мир с соседями, подвергаются наказанию. Сейм учреждал дозорцев, двух числом, которые каждый в своем участке должны наблюдать, чтобы не начиналось какого-либо своевольства, о низовых казаках доносить гетману, а о тех, которые жительствуют в панских владениях, уведомлять владельцев, и паны без всяких проволочек должны карать смертью как своих подданных, так и безземельную шляхту, состоящую у них на службе.

Эти меры не укротили казачества, а только раздражили и тем самым расширяли его. Казаки после того вздумали было идти на Молдавию. Нашелся какой-то самозванец, который назывался сыном бывшего господаря Ивонии; толпы казаков готовы были вести его на воеводство. Но Язловецкий стал с ними переговариваться и убедил выдать самозванца. Выданный казаками, он был послан в заточенье в Мальборк (Мариенбург). Тем не менее никогда до того времени не выказали казаки своей противности королевству и дворянству в такой степени, как это случилось после сурового сеймового постановления. Лишение казаков возможности вырываться вне государства обратило их удаль внутрь этого самого государства. Казаки, во-первых, были военное общество, а во-вторых, всегда, когда им представлялась возможность воевать, вольница наполняла ряды казацкие. Казачество расширялось прежде и было занято внешней войною, но коль скоро дорога к внешней войне была пресечена, то это вольное общество, естественно ища свободы своей деятельности, стало расширяться внутрь, стремилось захватить для себя возможно более поля в королевстве и сломить противоположные себе начала шляхетского строя. Казачество ударилось на шляхетство и панство, на государственно-аристократический строй Польши, потому что эти начала ему мешали жить, так как оно им мешало жить своим ростом. Еще недавно умный и проницательный Стефан Баторий предсказывал, что из этих юнаков казаков будет самобытная речь посполитая. Теперь они именно к этому и стали выказывать стремление.

В 1593 г. явился у казаков гетманом Криштоф Косинский. Родом он был шляхтич русской веры из Подлясья. Как он попал в казачество - мы не знаем; равно неизвестно, какого рода казаками он первоначально начальствовал. Он кликнул клич, и к нему обратилась разнородная вольница Украины. Явилось много предводителей шаек И признало его предводителем. Как бы его ополчение ни составилось - оно считало себя и называлось казацким. Восстание распространилось разом по трем воеводствам южнорусским: киевскому, брацлавскому и волынскому. Старосты в киевском воеводстве послали против своевольных казаков отряд, но казаки разбили его. Казаки нападали на панские и шляхетские дворы. Вместе с золотом и серебром они забирали непременно пергаменные документы дворян и истребляли их; казаки всегда были враги всякого писаного закона, всякого исторического и родового права. На то у них вольность, равенство, общий приговор; они ненавидели то, что поддерживалось привилегиями,- происхождение и право дворянской власти над людьми. В панских имениях и староствах рабы, почуяв,что можно сбросить с себя ярмо, помогали казакам нападать на панов.

В начале 1592 г. король, слыша, что восстание охватило всю Русь, выдал универсал, которым назначил особых комиссаров для розыска причин: откуда истекают эти страшные своевольства, какие люди волнуют народ; урядники городские и земские должны были помогать сыщикам доставлять сведения о беспокойных людях и самих их предавать суду, а отсутствующих записывать и преследовать после. Эта комиссия ничего не сделала. Косинский в тот же год овладел Киевом, потом Белою Церковью: там укрепления были в небрежении. Острожский, на попечении которого лежала эта обязанность, оправдывался тем, что доходы для поправки были недостаточны. Замечательно, что в долгое воеводство Острожского крепость киевская постоянно находилась в небрежении, и еще давно Сигизмунд Август укорял его за это[85]. В Киеве Косинский взял порох и все огнестрельное оружие, какое там было приготовлено. За Киевом и Белою Церковью покорились Косинскому другие городки. После занятия украинских городов Косинский стал выказывать умысел отторжения Руси от Польши. Казаки не только разоряли панские дворы, но брали и королевские замки и города и принуждали к присяге на свое имя; противников убивали и мучили. Шляхта воеводства волынского, собравшись в Луцке и Владимире в январе 1593 года, постановила: ввиду угрожающей не только им, но всей Речи Посполитой опасности прекратить все свои тяжбы и споры и ополчиться. Король оповещал всем вообще лицам шляхетского сословия воеводств киевского, брацлавского и волынского, чтобы все шли на сбор под Константинов для укрощения своевольства. В королевском универсале говорилось, что Косинский не только грабит и убивает,- всего важнее, он принуждает к присяге и послушанию себе людей шляхетского и мещанского звания, ополчается, таким образом, на достоинство короля и на всеобщее спокойствие государства. Дворяне спешили защищать и свои маетности, и свои шляхетские преимущества. Сам Косинский с пятью тысячами вторгся в имения Острожского и опустошил их. Старик Острожский соединил под Константиновым прибывшую к нему шляхту, поручил идти на Косинского сыну своему Янушу. Историк Лубенский говорит, что у Януша была толпа мужиков и, сверх того, только шестьсот человек отборного войска - конных копейщиков, или гусар. У них на Волыни произошло несколько стычек с казаками; одолевали казаки. Теперь Косинский осаждал город Пяток и там напал на него Януш Острожский. Сначала и на этот раз повезло было Косинскому: казаки разогнали острожан, но Януш двинул на них своих копейщиков на крепких конях, с длинными копьями. Они врезались в казацкие ряды и смешали их. Был тогда глубокий снег; казацкие кони были слабее шляхетских. Казаки не могли скоро бежать; их разбили. Говорят, что погибло их около 3000 и взяли у них двадцать пушек. Потом казаки предложили мир. Острожский объявил, что им даруется мир, но они должны сменить Косинского с гетманства. Составлен был договор. По этому договору казаки принесли повинную князю Острожскому, сознавали, что он всегда был благосклонен к их войску, а они, забывши эти благодеяния, наделали ему много зла и неприятностей, обязывались сменить Косинского и в продолжение четырех недель поставить нового предводителя, не делать более разорении в державах и маетностях князей Острожских, в имении князя Александра Вишневецкого и других панов, находившихся в ополчении Острожских, выдавать беглых слуг этих панов, возвратить вещи, взятые в их имениях, также возвратить орудия, забранные в замках, кроме Триполья, отпустить от себя челядь обоего пола, которая находилась у казаков, и пребывать в милости у этих панов. В исполнении этих условий присягнул Косинский 10 марта. Достойно замечания, что волынские паны, победившие его, постановили мирный договор с казаками только по отношению к себе, то есть к тем лицам, которые против казаков находились в битве, а не обязывали казаков воздерживаться от неприязненных поступков с другими панами. Следовательно, паны смотрели на ссору с казаками не так, как король, не так, как на государственное дело, а как на домашнюю распрю. Вероятно, проигрыш казаков не был очень велик, и они мирились с панами, чувствуя еще свою силу; иначе Косинского бы не выпустили живым.

Косинский, возвратившись в Украину, не хотел, по условию, отречься от начальства и замышлял снова набеги, думал проучить тех, которые подавали Острожскому помощь, и злился особенно на старосту черкасского Вишневецкого. Но Вишневецкого предупредили впору. Косинский вошел в Черкассы с четырьмястами, а по другим известиям, с тремястамипятидесятью человеками своих единомышленников; он думал овладеть Черкассами и ожидал, что к нему прибудет больше казаков. Но люди Вишневецкого убили его пьяного в том доме, куда он пристал. Весь отряд его перебили. Восстание Косинского повлекло новые стеснительные меры со стороны правительства. Сеймовою конституцией) было объявлено, что те люди, которые осмелятся собираться самовольно в купы, чтобы делать наезды на чужие государства или производить бесчинства внутри своего королевства, считаются заранее врагами отечества; кварцяное войско может без особого предписания или судебного приговора укрощать их оружием, а старосты и державцы (вотчинники) имеют право громить и уничтожать их в видах охранения своих маетностей и не отвечают отнюдь за убитых. Сверх того, было поставлено, что всякий, поймавший беглого слугу или холопа, имел право оковать его и приневолить к своей работе, с тем что когда пан этого беглого потребует, то передержчик обязан возвратить, получив от пана 12 грошей. Эти постановления давали чересчур широкие поводы ко всевозможнейшему произволу и не только не могли прекращать своевольств, но умножали их. Одни наполняли ряды казаков сверх реестра; другие скрывались в днепровских пустынях, готовые на первый клич мятежа явиться в Украине;третьи составляли своевольные шайки в Украине.

На Угрию напали турки. Император Рудольф[86], чтобы отвлечь силы своих неприятелей, подослал к казакам возбуждать их напасть на турецкие владения. Агентом императора в этом случае был некто Хлопицкий; прежде он служил у короля Стефана Батория коморником, потом перешел к запорожцам, сделался у них полковником; и неизвестно, по желанию ли запорожского коша или по собственному побуждению, отправился к императору Рудольфу, представил ему об охоте казаков служить императору, а потом от имени императора привез в Сечь знамя, цесарскую грамоту и деньги 8000 червонцев[87] [88].

Казацкий гетман Григорий Лобода повел казаков на Дунай и разорил Джурджево, где происходила большая ярмарка, знаменитая в оное время на юго-востоке Европы. Казацкие загоны рассеялись по окрестностям и разоряли селения. Уловка Рудольфа клонилась к тому, чтобы запутать Польшу волею-неволею в войну с Турциею, в союз с империею. По этому поводу он отправил посольство к Речи Посполитой, просил не пропускать татар чрез польские владения в Угрию и предлагал союз против Турции. В то же время прибыл и турецкий чауш, просил пропустить татар через земли Речи Посполитой, жаловался на казаков и требовал не допускать их делать вред турецким областям. Тогда еще король не воротился из Швеции, куда уехал по смерти отца. Примас и сенаторы воспользовались предлогом, что короля, главы государства, нет в государстве, сказали ни то ни се обоим враждебным между собою посольствам, а императору поставили на вид, что Речь Посполитая очень недовольна за то, что он поднимает казаков против Турции и хочет против собственной воли Польши втянуть ее в войну; Польша вовсе не хочет нарушить мира с Турциею и мешаться в чужие распри; что касается до пропуска татар, то Польша по той же причине не позволит им проходить, тем более что они стали бы разорять ее собственные области.

Чаушу дали ответ самый миролюбивый, уверяли, что Польша желает сохранить навсегда соседственвое дружество с Оттоманской империей, но отклоняли требование пропускать татар; о казаках сказали, что правительство прикажет пограничным старостам надзирать над спокойствием края и не пропускать казаков в турецкие владения; но это народ своевольный: трудно за него поручиться. При этом поляки заметили, что татары делали нападения и опустошения в землях Речи Посполитой: этим хотели показать, что если турки имеют право жаловаться на своевольство Лободы, то Польша могла роптать на своевольства татар, и, таким образом, взаимные равные притязания уничтожают взаимно одно другое. Но этим не удовольствовались мусульмане. Синан-паша, бывший визирь, повел войско в Угрию, разбил эрцгерцога Маттиаса на переправе через Дунай, взял Яворин, потом Паппу и в конце октября осадил Коморну. Загоны татарские опустошали край до Вейскирхена близко Вены; на жителей Австрии, Моравии, Чехии напал такой страх, что думали - приходит всем конец. В это лето татары вошли в Волошину: казаки было погнались за ними, да не догнали. Из Волошины татары ворвались в польские владения в Покутье, взяли Снятии, Жуков, Тлумач, Цецибисы, Тисьменицу. Галицкий замок защитил воевода бельзский, Влодек. Татарские загоны сожигали села, убивали тех, кого не хотели брать, и брали в неволю женщин и девушек. Ту девицу ведут привязавши к коню, другую привязавши к возу (живописует такой набег народная песня). Та плачет и кричит: Боже мой, коса моя, коса моя желтенькая! не матушка тебя расчесывает - татарин бичом растрепывает! Другая плачет и кричит: Боже мой, ножки мои! не матушка их моет: песок пальцы разъедает, кровь пучки обливает!

Паны были виноваты в этом неожиданном несчастии. Замойский предостерегал всех; можно было ожидать, что не простят неверные похода Лободы; а на границе не было поставлено войска, не взято мер к обороне. Замойский выступил против татар тогда, когда они уже успели наделать бед в Червоной Руси. К Замойскому присоединились брацлавский воевода Януш Збаражский, сандомирский воевода Юрий Мнишек со своими ополчениями. Татары взяли Калюжу и Долину и приблизились к Самбору, владению Мнишка. Поляки остановились под Самбором; Замойский велел окопаться и намеревался здесь удерживать татар и отбиваться от них, пока не подойдет войско под начальством польного гетмана Станислава Жолкевского[89]. Татары наткнулись на поляков и также окопались, но только для того чтобы обмануть поляков; они довольно уже ограбили польские владения, через которые проходили только мимоходом, не хотели вступить в сражение и думали, как бы уйти из польских владений. Цель их была Угрия. Они натыкали значков по окопам, побросали хромых лошадей в окопах: полякам могло показаться, что окопы остаются заняты, а сами татары тихо ушли к угорской границе. Поляки целые сутки не узнали, что врагов нет, а узнавши, что их нет в окопах, не тотчас проведали, по какому пути они отправились, наконец, осведомились, что татары выбрали путь самый тесный и неудобный, через Бескиды на Густов. Замойский погнался за ними, но не догнал; русские пленники-хлопы прочищали татарскому полчищу дорогу: за это некоторых татары отпустили, а других изрубили в благодарность за труды. Польские войска по следам татар перешли через Бескиды и очутились на Семигородской земле. Замойский, положивши не мешаться в дела Угрии, не счел уместным преследовать татар на чужом поле и воротился.

Это происходило летом 1594 года, а в следующую за летом осень, как выше было сказано, турки встрясли Угрию: татары, проходившие через польские владения, помогли туркам опустошить Угорский край.

Проводивши от себя татар, поляки вновь должны были ожидать этих гостей. Татарам приходилось ворочаться тем же путем, а потому полякам нужно было принимать меры, чтобы их побить на повороте. Мир с Турциею был нарушен. Польша хоть и не вступила с императором в союз, как бы хотелось последнему, но все-таки он заставил ее действовать ему в угоду, ибо теперь Польша имела одних с ним врагов. Ожидая, что татары пойдут назад через Червоную Русь, паны южнорусские: Острожские (отец, старик Константин с меньшим сыном Александром, воеводою волынским), князь Збаражский, воевода брацлавский; князь Заславский, воевода подляский, Юрий Мнишек, воевода сандомирский (защищавшие в Южной Руси свои имения) стали у Бескидов, с тем чтобы перерезать татарам путь и наказать их за опустошение Руси. С другой стороны, Язловецкий, которого король в 1590 г. поставил начальником новопостроенного Кременчуга, подал правительству мысль напасть на Крым и сам взялся исполнить ее, а для этого пригласил казаков. Таким образом, когда Замойский готовился поражать татар у подошвы Карпат, Язловецкий собирался их громить в самом их гнезде. Но татары, бывшие в Угрии, не пошли назад через польские владения, а возвратились через Волошину прямо. Замойский с панами, собравшимися к нему, стоял на границе всю осень и часть зимы и воротился уже в конце декабря. Язловецкому еще менее удалось отличиться: казаки пошли было с ним; но они на дороге отстали от Язловецкого и самовольно пошли в Волощину. И на этот раз подстрекательство к ним было, как прежде, от императора Рудольфа. Казаки сожгли Тегинь (Бендеры), не могли, однако, сладить с крепким замком в этом городе, рассеялись загонами по Молдавии, обратили в пепел более пятисот поселений, взяли в полон до четырех тысяч татарского и турецкого населения обоего пола и ворочались домой. Но на переправе молдавский господарь с 7000 своего войска соединился с татарами; на переправе отгромили у казаков всю добычу. "Смотрите же,- кричали молдаванам казаки,- мы сделаем вам пакость; даем вам рыцарское слово и сдержим его!" Они соединились с самим гетманом Лободою, снова ворвались в Молдавию, догнали молдавского господаря и сдержали свое рыцарское слово: разбили его и потом воротились в Русь. Язловецкий после отхода от него казаков не мог продолжать своего предприятия. Он воротился, и ему было очень стыдно и досадно после того как он так самонадеянно собирался в поход; и эта неудача так его потрясла, что он скоро умер от скорби.

Полчище казаков после молдавского похода стало в Брацлавщине. То было осенью 1594 года. Начальствовал им Северин Наливайко. Он был предводителем вольницы, а не реестровых казаков, но был в ладах с Лободою, гетманом реестровых, как показывает их совместный поход в Молдавию. По современным известиям, родной брат его Дамиан[90] был попом в Остроге; с ним жила мать его, сестра и брат. Служа у князя Острожского, он воевал против Косинского и бывших с ним казаков. Но после смерти последнего помирился с запорожцами, отдавши им на мировую целый табун отбитых им у татар лошадей. У него уже была заклятая ненависть к панам, возбужденная семейным делом. У отца его был грунт (поземельное владение). Пан Калиновский в Гусятине отнял имение Наливайкова отца и самого хозяина так отколотил по ребрам, что тот умер от побоев. Наливайко, ожесточенный против панского произвола, задумал продолжать дело Косинского и поднять восстание против шляхетского строя Польши. Мещане брацлавские сочувствовали ему и впустили казаков в город. Казаки стали собирать стацию, т. е. лошадей для подвод, да волов и коров для пропитания себе. Брацлав был отнят у старосты Струся и передан во власть казацкого гетмана Лободы; от всех окольных владельцев потребовали стацию. Шляхтичи, полагая, что казаков немного, храбрились и через посланного Цурковского такой ответ послали: мы не станем давать стации, чтобы нас не причли к вашим пособникам. Цурковский имел поручение - мещан отвернуть от казаков; но казаки задержали его. Был тогда октябрь месяц. Приходило время отправлять судовые рочки: шляхта съезжалась в свой поветовый город для решения тяжеб и для рассуждения вообще о своих делах. Шляхта поэтому была в сборе и должна была ехать в Брацлав. Не дождавшись своего посланца Цурковского, собрание шляхтичей, ехавшее на рочки, двинулось к Брацлаву и остановилось неподалеку ночевать на земле брацлавского хорунжего. Вдруг мещане города Врацлава со своими выборными городовыми чинами - войт, бурмистр, райцы - все, что составляло законное правительство в городе, нападают на дворян, а с мещанами - и Наливайко со своей шайкой; захваченных врасплох бьют, мучат; одного из них до смерти истязали, других ранили, того острием оружия укололи, того дубиной огрели; всех разогнали; имущества их забрали себе.

В эту осень Лобода женился и притом по-казацки. У некоего Оборского жила в доме родственница жены его, сирота. Она приглянулась Лободе, и родственники-воспитатели против ее воли отдали девицу насильно за казацкого гетмана. Не надеялись знавшие близко Лободу никакого счастья из этого брака, да и самое положение казацкого вождя не представляло тогда ничего прочного. После своей женитьбы Лобода отправился в Волошину. И Наливайковы казаки вышли из Брацлава; одни говорили тогда: пошли они к волохам, другие - к черкесам. "Куда бы они ни ушли, лишь бы от нас подальше были",- писал о них Константин Острожский своему зятю.

Казаки пограбили Волошину и воротились в Украину. Наливайко со своею шайкою отправился в Семигородскую землю. В придунайских краях завязывалась тогда путаница. По наущению Сигизмунда Батория, семигородского князя, сторонника и родственника Габсбургов, молдавский и валахский господари покусились освободиться от вассальной зависимости Турции. Этим союзом руководила Австрия, которой было в то время выгодно и подручно поднять против Турции врагов около себя как можно поболее. Двое союзников послали послов своих на польский сейм 1595 г. Но Замойский неохотно погнался за этим предприятием. Постоянный противник союза с Австрией, Замойский не видел, чтобы силы Речи Посполитой были достаточны для решительной борьбы с оттоманским могуществом. Прежде надобно было устроиться и приготовиться. Но главное, что, по мнению Замойского, тогда нужно было прежде всего сделать, это - укротить казацкие своевольства и лишить казаков возможности нападать на соседей и бесчинствовать в государстве. Замойский не терпел их и при всяком случае твердил о необходимости держать их в строгости. Сеймовые послы также неохотно поддались на убеждения и не согласились наложить на шляхту большие поборы, каких бы потребовало ведение войны. Но во всяком случае, нельзя было оставить дела придунайского княжества без всякого внимания по отношению к Польше. Замыслы румынских господарей должны были произвести перевороты слишком близко к ее границам. Можно было предвидеть, что в неравной борьбе румынов с Турцией победителями останутся турки; Замойский считал опасным, если турки покорят Валахию и Молдавию и уничтожат их автономию.

До сих пор эти два княжества по крайней мере не давали сходиться непосредственным турецким границам с польскими. Молдавия считалась в вассальной зависимости от Польши и, по всей справедливости, не следовало смотреть на ее судьбу равнодушно. Сверх того, если война начнется в придунайских княжествах, то надобно было ожидать, что пойдет туда орда и может снова зацепить пределы Речи Посполитой. Поэтому Замойский счел нужным идти с войском на границу, чтобы не допускать хана. Он приглашал было идти к нему с войском Лободу. Казацкий гетман сначала показывал вид, будто хочет того же. Весною он писал Острожскому, что казаки пойдут заодно с молдавским господарем против врага Христова.

Но когда Замойский потребовал его к коронному войску не для того чтобы тотчас начать войну, а только для того чтобы оберегать границу, то Лобода не захотел. "Так я приказываю,- сказал Замойский казацким посланцам,- не смейте, казаки, беспокоить Турции. Я вам это запрещаю".

Когда Замойский дошел до молдавской границы, в Молдавии произошел переворот.

У молдавского господаря Аарона был угорский полк, а над ним начальником был Розван; отец его был цыган, мать валашка. Стакавшись с семигорским князем, Розван изменнически схватил Аарона с женою и детьми и отослал к семигорскому князю, себе захватил его богатства, провозгласил господарем Сигизмунда Батория, а сам стал властвовать в Молдавии как его наместник. И семигорский князь, и Розван просили Замойского помогать им против турок. Замойский отказал обоим. Вслед за тем молдавские бояре, не желая повиноваться Розвану и страшась турок, просили Замойского дать им господаря от руки польского короля. Тогда Замойский вошел в Молдавию и по желанию молдавских бояр посадил в Яссах господарем Иеремию Могилу из знатных бояр молдавских.

Был октябрь 1595 г.

Находили татары. Замойский окопался при Пруте, у Цецоры, и приготовился встречать татар боем, если нужно будет. Но когда подошли неприятели, то он предложил турецкому санджаку, бывшему с ханом, войти в переговоры с Польшею за Турцию, отдельно от хана. Турок согласился, и тогда заключен был очень выгодный для Польши договор.

Турки оставляли молдавским господарем того, кого поставил Замойский, и татары должны были выйти из Молдавии. Причиною такого удачного дела было то, что хан с ордою поспешил в Молдавию прежде, чем мог соединиться с турками.

Турки не принялись как следует за это дело, потому что у них в Диване была рознь. Хан с ордою не решался на войну с Замойским в чужой земле; подходила осень, и татары могли лишиться продовольствия; у татар притом было в обычае на зиму уходить в свои жилища. При договоре была речь о казаках. Турки извиняли набеги татар на королевство тем, что на турецкие владения нападают казаки, и требовали укротить их, чтоб не было более поводов к войнам. "Казаки,- отвечал Замойский,- поступают не по королевскому повелению; они люди своевольные, делают много зла и королевским подданным. Король не станет более их терпеть и пошлет на них своих людей".

Замойский воротился зимою в отечество и застал там казацкое возмущение в разгаре. Наливайко возвратился из Семигорья осенью 1595 г. и открыто пошел против Польской короны. Его возмущение принимало уже религиозный оттенок, хотя в слабой степени. То было время, когда владыки собирались ехать в Рим и по Руси распространились слухи о подчинении русской церкви папе; некоторые были за нововведение, другие горячо восставали; читалось послание Острожского и возбуждалось православное благочестие. Злоба казаков к знатным и богатым привлекала к ним все мелкое и угнетенное - теперь они могли надеяться на большое народное сочувствие, когда прикрывалисвои своевольства знаменем веры. Есть вероятие, что сам Острожский если не покровительствовал явно мятежу, то смотрел нанего сквозь пальцы, по крайней мере насколько своевольники могли пугать отщепенцев православной веры. Наливайко вступил на Волынь, напал на Луцк и ограбил его так, что впоследствии Сигизмунд по просьбе луцких мещан, в уважение к разорениям, понесенным от казаков, простил им годовую плату чопового[91].

Луцк был епископский город; здесь были сторонники и слуги епископа Кирилла Терлецкого, и на них особенно обратилась казацкая злоба. И в Луцке, как и в других городах, Наливайко находил себе друзей. Посещение казацкое подняло в городе и в окрестностях дух своеволия. Наливайко зазывал к себе охотников в казаки; составлялись сотни, избирались сотники и атаманы. Кто не хотел потакать казачеству, того грабили. Сам Наливайко отправился на север в Белоруссию. И там восстание находило себе сочувствие; панские слуги и крестьяне сбегались в казацкое полчище.

Наливайко напал на Слуцк так неожиданно, что тогдашний владелец Слуцка, Гиероним Ходкевич, каштелян виленский, не успел принять мер к обороне. Наливайко взял город и замок и наложил на мещан пять тысяч коп литовских в свою пользу. Узнавши о казацком нападении, гетман литовский Криштоф Радзивилл оповестил по литовским поветам, чтобы шляхетство собиралось для изгнания и укрощения мятежников. Наливайко не дождался прибытия шляхетской силы в Слуцке, взял в слуцком замке восемьдесят гаковниц и семьдесят ружей, роздал своим, ушел из Слуцка и напална Добрушку. За ним гналась пехота литовского гетмана и слуги Ходкевича; несколько казаков, вероятно, отсталых от войска, было убито. Наливайко повернул к Могилеву. Там о казаках уже слышали и приготовились к обороне; казакам дали отпор, да не выдержали: 30 ноября казаки взяли город приступом и много людей перебили. Литовский гетман пошел на Могилев с войском и некоторыми панами, у которых были ополчения, набранные из волостей. Они осадили казаков в Могилеве. По словам самого Наливайка[92], паны зажгли Могилев, чтобы в нем погубить казаков; по известию Вольского[93], его зажгли сами могилевские мещане, чтобы не допустить Наливайка защищаться в стенах города и заставить его поскорее убраться в чистое поле. Казаки хотели погасить огонь, но никак не могли.

Наливайко должен был вступить в легкую стычку с передовым отрядом литовского войска; он не дожидался Радзивилла, у которого было тысяч четырнадцать, и поспешно пошел к Волыни. Остановившись в Речице, Наливайко отправил королю письмо, оправдывал себя и представлял дело свое так, как будто казаки, воротившись из Угрии (где они не хотели более помогать семигорскому князю, услышав, что он поставил себя в неприязненное отношение к Замойскому, находившемуся тогда в Молдавии), хотели отдохнуть и поесть хлеба на обычном казакам днепровском пути и прошли через литовские земли, но паны напали на них и хотели погубить. Вместе с тем Наливайко предлагал королю отвести казакам землю для поселения между Бугом и Днестром на шляху татарском и турецком, между Тегинем и Очаковом, на пространстве двадцати миль от Брацлава, где от сотворения мира никто не обитал; пусть-де казаки там построят город и замок и живут себе; затем уже никому не должно, кроме реестровых и запорожцев, называться казаками; а хлопам следует обрезывать за своеволие уши и носы; над поселенными в этой пустыне казаками будет начальствовать гетман, который никак не должен сам ездить по королевству и посылать кого-нибудь от себя собирать стации, но может посылать для покупок за деньги, и то непременно водой, а не сухопутьем. Король пусть дает казакам сукна и деньги; себе Наливайко просил награды, если условия понравятся королю: хотел, чтобы отдавалось ему то, что давалось татарам. Казаки за это обязываются помогать Речи Посполитой против неверных и против князя московского, добывать языки и исправлять караулы на свое иждивение.

Народ повсюду начинал более сочувствовать Наливайку. Даже шляхтичи, недовольные почему-либо окружавшим их порядком вещей, приставали к казакам. Наливайко, возвращаясь из Белоруссии, напал на Пинск, и тут вместе с ним заодно был один из шляхтичей, фамилии Гедройтов.

В Пинске владыка луцкий, отъезжая в Рим, спрятал, через посредство своего брата Яроша, у мещанина Григория Крупы свою собственную ризницу с дорогими принадлежностями епископского служения и два пергаментные документа, которым давал большую важность,- на них были подписи луцких священников и некоторых светских особ. Вероятно, это были приговоры согласия на унию. Казаки наехали на дом Крупы, разграбили его и взяли епископские вещи и документы. Потом Наливайко с Флорианом Гедройтом напал на имения брата Кириллова, Яроша, и двор Отовчичи; ограбили панские дворы и забрали золото, серебро, лошадей и также пергаментные листы, из которых некоторые заключали права на разные имения. Казаки и теперь, как всегда, любили особенно похищать письменные права, чтобы уничтожать их. "Это,- говорит в своей жалобе Терлецкий,- они мстили брату моему епископу за то, что он в Рим поехал". Казакам помогали пристававшие к ним пинские земяне, и один из них, Кмита, указывал Наливайку путь на дворы Терлецкого. На Волыни держали сторону мятежников некоторые дворяне; между прочим, князь Януш Вороницкий давал в своем имении Омельнике притон сподвижникам Наливайка; другой сообщник был из значительной в то время фамилии Гулевичей, именем Александр. Как в Пинском повете мстили за возникавшую унию на имениях епископа луцкого, так в Луцком доставалось старосте Александру Семашке, также одному из руководителей унии.

Семашко через своих урядников судебным порядком жаловался на атаманов новопоставленных шаек и на брата Наливайка, попа острожского Дамиана, будто они нападали на его имения Коростешин и Тучин, грабили дворы, уводили у людей лошадей, коров, брали платье, обувь, орудия, возы, упряжь, съестное; многих женщин казаки изнасиловали и двенадцати человекам резали уши. До смерти не убивали никого.

Подозрение падало и на самого Острожского. Поп Дамиан жил у него в имении. Служебник урядника тучинского ездил с возным в Острог. Возный показывал, что тогда у попа Дамиана оказались лошади с пятном хозяина - Семашки, захваченные в Тучине, что поп Дамиан начал ему около губ кивать и схватился было за кий, а Боровицкий, острожский урядник, сказал им: "уезжайте отсюда, а то беда вам будет". О справедливости этих показаний можно сомневаться; впоследствии были казнены многие преступники, но не видно, чтобы тогда был подвергнут суду поп Дамиан. Острожский в своих письмах к зятю Радзивиллу жаловался, что на него клевещут, будто он потакает мятежникам, и свидетельствовался богом в своей невинности. Он писал: "Говорят, будто я Наливайка в Угрию посылал и Савулу в Белорусь; говорят, что с моего ведома Лобода Украину опустошил... а если кому, то мне более всех эти разбойники допекли! Я поручаю себя Господу Богу! Надеюсь, что Он, спасающий невинных, и меня не забудет!" В самом деле, нет основания утверждать, чтобы старик преклонных лет решился так нагло лгать, употребляя в дело такие средства, тем более что когда мятеж только что вспыхивал, еще в 1594 г., Острожский предостерегал панов насчет украинского "гультайства", жаловался, что своевольники разоряют его маетности, и советовал Речи Посполитой не пренебрегать этим и гасить пожар поскорее, а то он может разгореться впоследствии так, что не утушишь ничем.

В феврале 1596 г., когда на Волыни именем гетмана Лободы составлялись шайки, выбирались атаманы, сам Наливайко остановился в Чернаве близ Острополя и принимал приходившие к нему отряды, чтобы, увеличив свое войско, решиться на широкое восстание. Но король вызвал уже дляукрощения его войско, оставленное Замойским в Молдавии под начальством польского гетмана Жолкевского. Войско это шло поспешно и в конце февраля дошло до Кременца. Отправленный из него передовой отряд в несколько рот 28 февраля напал в селе Мациеовичах, между Острополем и Константиновым, на две сборные сотни, которые, образовавшись, шли к Наливайку: их было там человек пятьсот; атаманами над ними были Марко Дурный и Татаринец. Казаки засели в хатах и во дворах. "Но им,- говорит Острожский в своем письме,- помешала горелка: они выпили ее целую бочку у арендаря". Поляки подложили огонь в селе, и мятежники все до единого погибли. Наливайко, услышавши об этом несчастии, ушел из Чернавы и направился в Острополь.

Жолкевский погнался за ним и дошел до Острополя. Но там уже не было Наливайка. Он ушел в Пиков.

Наступила ночь. Надобно было Жолкевскому дать отдохнуть и людям, и лошадям. Рано до света Жолкевский пустился снова в погоню и дошел до Пикова, но там сказали ему, что Наливайко за два часа перед тем ушел к Прилукам.

Гетман дал отдохнуть людям и лошадям на короткое время и опять погнался. Дошли поляки до Прилук; Наливайка не было в Прилуках.

Поляки пошли далее и недалеко за Прилуками нагнали казаков. Они шли укрепленным табором: у них было до двадцати пушек и много гаковниц; уже вечерело. Казацкий табор остановился на отдых в густой заросли. Тут напали на него поляки; три раза возобновлялась перестрелка, пока стемнело. Тогда прекратили стрельбу.

Гетман провел ночь на месте, а утром увидел, что уже неприятеля не было. Пленники уверяли, что Наливайко ушел к Брацлаву, надеясь, что там все население встанет за него. Гетман пошел туда, но казацкий предводитель вместо пути на Брацлав повернул влево и перешел реку Собь. За нею в те времена была дикая уманская степь.

Может быть, рассчитывая на горячность, с какою преследовал его Жолкевский, Наливайко надеялся, что он и туда за ним погонится; тогда успех был бы на стороне казаков. Польскому войску было бы страшно войти в безлюдную пустыню зимою, без продовольствия;казакам степь была ведома, и они приучены были терпеть такие лишения, на какие неспособно было никакое другое войско; полякам же, изнуренным переходами от деревни до деревни, было бы гибельно начать переходы из яра в яр, из дебри в дебрь. Там бы не убегал Наливайко, а сам принудил бы поляков биться с ним, и Жолкевский со всем войском мог остаться в снегах на поталу зверям. Казаки не знали намерений предводителя; он имел обычай не объявлять никому, что у него на уме, и через то подчиненные верили ему и уважали его.

Однако Жолкевский был не из таких, чтобы можно было его провесть; он не решился следовать за казаками в снежную пустыню, а разместил свое войско в селениях, лежащих на границе степи, и распустил слух, что скоро выступит, а пока ожидает свежих сил. Войско это до такой степени своевольствовало и бесчинствовало там, где стояло или где только проходило, что Острожский в письме своем говорил, что бедные поселяне страдали от неистовства жолнеров больше, чем от казаков. Сам гетман стоял в Пикове. Казаки стали за Синими Водами в пустыне: лошадей кормили прутьями и прошлогодней травой из-под тающего снега, а сами продовольствовались конским мясом. Наливайко послал гонца к Струсю, старосте брацлавскому, просить, чтобы он помирил казачество с гетманом и правительством. Жолкевский не хотел входить с Наливайком в переговоры, потому что Наливайко пред польским правительством не имел никакого значения старейшины над казацким сословием. Наливайко был только атаман случайно сложившейся толпы. Поэтому Жолкевский,оставив без ответа обращение к себе Наливайка, отправил гонца к Лободе, как признанному верховною властью гетману казацкого войска. Но Лобода был и прежде, и теперь заодно с Наливайком в борьбе с шляхетством; и когда Наливайко работал на Волыни и в Белоруси, Лобода разгонял панов и шляхту из Киевщины, а в то время как Жолкевский гнался за Наливайком, находился в Погребище. Тут застал его гонец от коронного гетмана. Лобода сообщил об этом казацкой раде, а рада присудила отпустить посланца без ответа.

Наливайко завязал сношения со Струсем только для того чтобы скрыть свое движение, и в то же время со своим войском прошел через степь в украинские селения и дошел до Днепра у Триполья. Поляки не знали долго, где он находится. Лобода, отправивши гонца Жолкевского, также двинулся со своим войском на восток к Киеву.

Услышав о его движении, Жолкевский послал за ним вслед князя Рожинского, только что прибывшего с отрядом в коронное войско. Рожинский стал в Паволочи. У него было до тысячи человек. К нему приставали выгнанные и ограбленные казаками украинские шляхтичи. В Паволочи Рожинский занялся расправою над мятежниками и казнил нескольких атаманов своевольных шаек. Когда весть об этом пришла в табор Лободы, казаки в отмщение послали атамана Шашку с трехтысячным отрядом разорить имения Рожинского. Шашка прибыл в Фастов и отправил триста молодцов в передней стороже узнать о силе неприятеля, вошедшего в казацкую Украину. Рожинский вышел из Паволочи и разбил эту переднюю стражу. Шашка убежал в Киев,- Рожинский подвинулся еще далее, занял Белую Церковь и приглашал Жолковского поспешить к нему. По расчету Жолкевского надобно было дожидаться весны, чтобы предпринять далекий поход в глубь Украины; надобно было прежде усилить свое войско новыми силами; но когда уже Рожинский далеко зашел, то и Жолкевский должен был двинуться вперед раньше, чем предполагал.

Когда Шашка принес казакам известие о Рожинском, Наливайко со своим войском поспешил к Белой Церкви; к нему пристал предводитель другой казацкой шайки, Савула, ходивший только что перед тем по Литве.

Вечером 2 апреля подошли казаки к Белой Церкви и заложили свой табор против одной из брам белоцерковских. Рожинский в следующую же ночь намеревался сделать вылазку на казацкий табор. Но белоцерковские мещане держались заодно с казаками, дали знать Наливайку, и ночью, когда поляки вышли из одной брамы на казацкий табор, мещане отворили другую, противоположную браму, и впустили Наливайка. Ночь была тогда темная и бурная. Поляки- выходили с зажженными факелами, играли на трубах; офицеры беспрестанно кричали как можно громче, чтобы жолнеры не смешались и не стали бить своих вместо чужих. Для большего всполоха неприятелю Рожинский приказал выпалить залпом из нескольких пушек, и вслед за тем войско его кинулось на казацкий табор. Но в таборе уже не было никого. Савула, который там остался тогда, когда вышел Наливайко, выступил со своим отрядом из табора к реке Рудавке. Поляки, не нашедши никого в таборе; бросились далее, махали саблями и стреляли попусту, вообразив, что враги обратились в бегство, а они за ними гонятся. Савула же со своими казаками пропустил поляков через табор, сделал оборот и вошел снова в свой табор. Тем временем Наливайковы казаки ограбили все помещения поляков в городе, и только двадцать угров охраняли помещение своего капитана Леншени, который начальствовал королевскою пехотою. Покончив свое дело, казаки вышли из Белой Церкви, с тем чтобы напасть на вышедших в поле поляков.

Стало светать. Поляки увидели, что они ошиблись. Табор был занят казаками, выступавшими из города, который они оставили в своем владении. Казаки поляков готовились прижать с двух сторон в тиски. Но Рожинский сбил в тесную кучу свое войско, с отчаянным натиском пробился сквозь казаков и вломился снова в белоцерковский замок. Там он заперся.

Гетман Жолкевский был уже недалеко, верст за двадцать, и спешил на помощь Рожинскому. Наливайко и Савула, из Трилис заслышав о его приближении, двинулись своим табором. Казаки не прошли одной мили, как Жолкевский нагнал их. Здесь произошла битва. Коронное войско понесло урон. Наших - говорит современник - погибло всех до трехсот, а одних товарищей шестьдесят. В одной роте убиты были ротмистр, поручик и хорунжий вместе с одиннадцатью товарищами. Биться перестали, когда уже наступила ночь; пользуясь темнотой, Наливайко ушел к Триполью.

Это, по всем соображениям, есть та самая битва, которая в летописях малорусских ошибочно помещается под Чигирином и в которой казаки считали себя победителями.

Польский историк[94] говорит, что казаки были недовольны Наливайком за эту битву и сменили его, а своим начальником избрали Лободу. Это значит, что Наливайково ополчение, которое до сих пор считало себя отдельным и независимым от казацкого гетмана, признало его своим верховным начальником, наравне с другими казаками. Действительно, могло быть, что казаки, не бывшие на белоцерковской битве, считали за своей победой гораздо больше значения, чем сколько она имела на самом деле, и негодовали на Наливайка за то, что он не воспользовался ею, чтобы разбить Жолкевского окончательно; но тоже вероятно, что ополчение соединилось для того чтобы отбиваться лучше от врага.

Жолкевский скоро поправился от неудачи под Белою Церковью; к нему привел свежие силы Потоцкий, староста каменецкий, и принес еще известие, что и литовское войско, в отмщение за набеги Наливайка и Савулы, вступило в Украину. Из литовского войска прибыл к нему с отрядом Карл Ходкевич, будущий гетман, еще тогда молодой человек[95]. Жолкевский послал Ходкевича вперед; с ним отправились роты князей Рожинского, Михаила Вишневецкого, Темрюка, Блинструба и Бекеши. Они двинулись к Каневу; на первый день пасхи, 11 апреля, напали они в Каневе неожиданно на казацкий полк полковника Кремпского: в сече пало до четырехсот казаков, а прочие бежали и потонули в Днепре. Ходкевич принес Жолкевскому известие, что казаки хотят переплыть на другой берег. Надобно было идти за ними,- и Жолкевский двинул свое войско в Киев.

Но казаки предупредили его, успели переправиться на левый берег, а за собой сожгли и истребили все лодки и плоты. Жолкевский, подошедши к Киеву, должен был дожидаться, пока изготовят все для переправы, и расположился табором у Печерского монастыря. Послали собирать лодки на Припять и на другие реки, впадающие в Днепр, а между тем жители Киева, частию поневоле, а частию для того чтобы умилостивить гетмана, работали плоты и лодки. Л обода стоял на другом берегу Днепра в виду польского обоза. Казаки поставили у самого берега пушки и зорко следили за движениями неприятелей за рекою, чтобы не дать им переправляться, когда они начнут. Между тем казаки ожидали себе свежей подмоги снизу из Запорожья. Но Жолкевский заранее узнал о том, что к ним будет подмога, и расставил по берегу Днепра пушки. Атаман Подвысоцкий плыл к своим на помощь; у него было более сотни чаек. Уже звук сурм и бой котлов разносился по окрестным горам. Вдруг подул противный верховой ветер. Поляки стали стрелять по ним из пушек. Казакам трудно было управлять веслами против волны, они не успели проплыть под неприятельскими выстрелами. Передняя их чайка была разбита; за ней несколько других были пробиты и потонули; Подвысоцкий должен был поворотить назад.

Тогда (было это в день субботний) Лобода приказал пустить по Днепру колоду, на которой было воткнуто письмо. Жолкевский приказал достать ее: в письме казаки просили мира. На другой день явился к польскому гетману сотник казацкий Козловский также с грамотою от казацкого войска такого же содержания. Жолкевский отвечал, что пошлет к казакам условия с нарочным своим посланцем. Этот посланец повез такого рода условия: отдайте всю армату (артиллерию) и знамена, которые вам прислали чужие власти, выдайте Наливайка и других зачинщиков.

В понедельник приехали в польский обоз двое казацких есаулов; они объявили, что казаки не соглашаются на это и просят, чтобы с ними обходились ласковее. Тогда Жолкевский рассчитал или, может быть, узнал, что у казаков в Переяславе оставлены семьи, перевезенные из жительств их на правой стороне Днепра, и послал старосту каменецкого Потоцкого переправиться пониже Киева. Нарочно в полдень, чтобы все казаки видели, снаряжен был ряд возов, а на возы наложили лодки. Явились тогда в казацкий табор перебежчики и рассказывали, что Жолкевский отправляет часть войска к Триполью, чтобы там переправиться через Днепр и напасть на Переяслав. Казаки всполошились, не хотели оставаться на берегу Днепра против Киева и порывались бежать, чтобы защищать переправу у Триполья. Жолкевский, задержав есаулов, послал требовать, чтобы казаки выдали тех двух пахолков, которые к ним убежали. Но казаки не выдалиих, а отрубили им головы и показывали полякам. Вероятно, казаки догадались, что эти требуемые поляками перебежчики были на самом деле подосланы умышленно.

Вслед за тем казаки стали уходить одни за другими к Переяславу. Остался Наливайко с Лободою и с ними не более как сто пятьдесят казаков. Тогда Лобода изъявил желание лично переговорить с поляками. На середине Днепра выплыл он на челне, а к нему приплыл с противоположного берега Струсь. Они поговорили, ни на чем не сошлись и разошлись; неизвестно, что они говорили. После того и остальные казаки, а за ними сами предводители ушли из-под Киева в Переяслав. Берег днепровский опустел. Войско начало переправляться свободно во вторник, а в четверг оно было уже все на левой стороне Днепра.

Казаки поспешно взяли в Переяславе своих жен и детей, угнали с собой скот и решились удалиться в степи, на восток; они думали, что туда Жолкевский не погонится за ними. Их было тогда до десяти тысяч. Они потянулись к Лубнам. Жолкевский пошел к Переяславу, соединился на дороге с отрядом Богдана Огинского, пришедшего к нему из литовского войска, потом соединился с отрядом Потоцкого, старосты каменецкого, который, будучи отправлен, как сказано, к Триполью, там переправился через Днепр; но тогда уже казаки ушли из Переяслава. Заставши Переяслав пустым, Жолкевский последовал к Лубнам. Вперед были посланы: Струсь, князь Михаил Вишневецкий и князь Рожинский. С частью войска этот отряд дошел до реки Сулы в Горошине: там нашли рыбачьих лодок немного, и потому войско переправилось черезСуду по татарскому обычаю на плотах из связанного тростника. Счастливо перешедши реку, Струсь с товарищами зашел за Лубны и стал в тылу казацкого войска, так что казаки этого не знали. Жолкевский ускорил свой путь и пошел прямо. Казаки завидели, что приближаются поляки, и стали ломать мост через Сулу, но начальник передовой сторожи коронного войска Белецкий дал по ним залп, и они отбежали от моста. Белецкий ворвался по мосту в город; за ним спешило все войско Жолкевского. Казаки ушли из города и стали верст за семь от Лубен на урочище Солонице. Струсь стоял в тылу у них и послал двух вестников к Жолкевскому дать ему знать, что у него все уже готово. У них было прежде условие: как только Струсь услышит выстрел, тотчас выскочит на казаков. Жолкевский, переправившись через мост, пошел прямо на казацкий табор и, еще не доходя до него, приказал выпалить из пушки. Отряд Струся, услышав выстрел, поскакал на казацкий табор. Тогда казаки увидели, что их приняли в два огня, и стали рассуждать на раде, что им делать: бежать ли далее в степи или здесь на месте отбиваться; решились остаться на месте и попытаться: нельзя ли войти в переговоры и окончить войну мирно. Лобода послал к Струсю просьбу не нападать и начать переговоры; но тут подошел Жолкевский; и как увидали перед собою казаки большое неприятельское войско, то хоть бы и захотели бежать, да некуда было: коронное войско окружило казацкий табор с трех сторон, а с четвертой было большое болото. Казаки огородились табором из возов в четыре ряда, весь табор окопали валом; вырыли ров; в вале сделаны были ворота, а в воротах горки, а на горках поставили орудия[96].

В средине табора были построены деревянные срубы, насыпанные внутри землею, на которых поставлены также пушки, а с них стреляли по польскому войску; в продолжение двух недель поляки несколько раз делали приступы, но неудачно, и видели, что взять казаков невозможно; оставалось только их выморить голодом. Казаки должны были выходить из своих валов пасти лошадей и скот, и тут-то происходили беспрестанные драки, но тогда осаждающим доставалось не меньше, как и осажденным. Выскочивши ночью, казаки копали в поле ямы и заседали там пешие с ружьями; при случае они выскакивали из ям и стреляли в своих врагов.

28 мая, пополудни, толпа казаков напала на обоз Струся; с обеих сторон было довольно раненых и убитых. Поляки поймали в плен двух казаков и, в виду неприятеля, одного из пленных посадили на кол, другого четвертовали. Так были они разъярены на казаков за их упорство. Казаки не давали им отдыха ни днем, ни ночью: всегда надо было держаться наготове; того гляди, что выскочат из обоза и нападут.

В казацком таборе чувствовался недостаток, но и в польском он начинался. Особенно пить нечего было жолнерам: пили теплую и мутную воду. Шло дело о том, какая сторона способна была долее терпеть. Продолжительная осада и для тех и для других была возможна; но в казацком обозе к недостатку прибавились раздоры. Наливайко не ладил с Лободою; по его наущению, наконец, взбунтовались казаки против своего гетмана, обвиняли его, что он расположен к коронному войску, лишили гетманства, а потом отрубили голову. На место его выбрали в гетманы не Наливайка, а Кремпского, каневского полковника.

После нового выбора казаки еще чаще и отчаяннее стали делать вылазки; чуть не каждый час, ночью и днем, они беспокоили поляков. Между тем продолжались у них в обозе раздоры. Наливайко со своим отрядом хотел убежать. Это узнали поляки и придвинулись теснее к табору. "Целую неделю,- говорит современный польский историк,- они не слезали с лошадей, день и ночь стерегли движения врагов, а между тем, видя, что с теми силами, какие были налицо, нельзя было взять табора, Жолкевский послал в Киев за пушками. 4 июня привезли из Киева большие пушки и поставили на высоких курганах, сделанных для этого со стороны лагеря, а на другой стороне стояли полевые пушки. Два дня палили из пушек беспрестанно в табор; ядра убивали казацких жен и детей в виду мужей и отцов; такие зрелища хуже голода отнимали и храбрость, и крепость духа. Вдобавок казакам трудно было выходить: не стало у них ни воды, ни травы лошадям".

После таких томительных двух дней, в которые убито было в казацком таборе до двухсот человек, казаки заволновались. Рано на заре 7 июня они собрались на раду, кричали, что им всем приходит последний час, решились отдать полякам Наливайка и других начальников, лишь бы поляки выпустили остальных на волю. Наливайко собрал своих сторонников и хотел бежать, но выскочить было невозможно. Целый день шло смятение в таборе, наконец, к вечеру сделалось междоусобие. Наливайко отстреливался от своих собратий, защищая свою жизнь. Шум достиг до поляков. Они, узнавши в чем дело, пошли на приступ... вдруг казаки дают знать, что все будет как они хотят. Наливайка одолели, схватили и привели связанного к Жолкевскому. Но коронный гетман этим не удовольствовался: он потребовал, чтобы привели и других зачинщиков, предводителей шаек, чтобы отдали пушки и знамена. Казаки обещали все сделать завтра, а взамен просили, чтобы гетман обещал пустить остальное войско свободно. Гетман и на это не согласился. "Между вами есть панские подданные; пусть каждый пан возьмет своего подданного". На это казаки не согласились: это значило половину табора отдать на жестокую расправу панам. Гетман упорно стоял на своем. "Мы лучше все здесь пропадем до единого,- говорили казацкие посланцы,- а будем обороняться". "Обороняйтесь!" - сказал им коронный гетман. Он отпустил посланцев. Вслед за тем поляки ударили снова из пушек и сделали сильный натиск так стремительно и так неожиданно, что казаки не поспевали схватить оружие или зарядить ружья; сразу перебили их так много, что, по выражению польского историка, труп лежал на трупе. Тогда, во всеобщей суматохе, выбранный после смерти Лободы Кремпский бежал; за ним толпами пустились казаки; но поляки остановили часть их... Только полторы тысячи успели убежать с Кремпским и благополучно ушли в Сечь. Остальные, уцелевшие от убийств, бросали оружие, просили пощады... выдали остальных предводителей числом шестерых, в числе их Савулу. Поляки забрали весь табор, взяли двадцать четыре пушки и множество ружей. Достались победителям серебряные литавры, трубы и знамена, и в числе их те, что были присланы императором немецким, когда он подущал их на турок. Паны могли взять всех своих подданных и наказывать их как хотели. Но казакам гетман объявил пощаду с условием, чтобы вперед они не смели собираться самовольно и вооружаться без воли коронного гетмана.

Наливайка с прочими предводителями Жолкевский отправил немедленно в Варшаву во свидетельство укрощения казацкого своевольства. Присланных предводителей, кроме Наливайка, тотчас же казнили смертью. Что же касается до Наливайка, то паны были слишком злы на этого врага панского сословия, чтобы казнить его скоро. Его засадили в тюрьму и истязали вычурным образом: подле него стояло двое литаврщиков, и когда ему хотелось спать, они били в литавры и таким образом мучили его, не давая заснуть. Подобными пытками истязали его до времени собрания сейма, и только тогда казнили. О казни его рассказывают разно. Бельский говорит, что ему отрубили голову, потом четвертовали тело и развесили члены на показ и поругание. Другой современник, Янчинский, рассказывает, что его посадили верхом на раскаленного железного коня и увенчали раскаленным железным обручем. Третье, самое распространенное сказание говорит, будто его бросили в нарочно сделанную из меди фигуру быка; этого быка поджигали медленным огнем и слышен был крик Наливайка; потом пламя охватило всю фигуру; а когда огонь потушили и отворили медного быка,- тело Наливайка превратилось в пепел. Это известие перешло в малорусские летописи и сделалось народным преданием[97].

--------------------------------------------------------------------------------

[80] Речь идет о первых крупных антифеодальных крестьянско-казацких восстаниях на Украине: в 1591-1593 гг. под руководством гетмана украинского казачества Криштофа Косинского (?-1593); в 1594-1596гг. под руководством Северина Наливайко (?-1597) и гетмана запорожских казаков Григория Лободы (?-1596).

[81] Реестровые казаки - часть украинских казаков, взятых польско-шляхетским правительством на военную государственную службу. Эти казаки записывались в специальные реестры (списки), от чего и получили название. Впервые предложение нанять часть украинских казаков на государственную службу выдвигалось в 1524 г. при Сигизмунде I. После Люблинской унии 1569 г. по приказу польского короля Сигизмунда II Августа коронный гетман Ю. Язловецкий в 1572 г. принял 300 казаков на военную службу. Первым старшим (позже - гетманом) был польский шляхтич Я. Бадовский. С этого времени польско-шляхетское правительство начало официально признавать казаками только реестровых казаков. В 1578 г. польский король Стефан Баторий сформировал реестровое войско (600 человек) для защиты границ. В 1583 г. правительство набрало отряд реестровых казаков в количестве 600, в 1590 г.- 1000 человек. Во время крестьянских восстаний 1591- 1593 гг. постановлением сейма казачество было ликвидировано, но в 1599 г. началось составление нового реестра. В первой половине XVII в. количественный состав реестровых казаков не был постоянным (см. прим. 26 и 29).

[82] Кварцяное - регулярное наемное войско в Польше, содержимое на четвертую часть доходов со староста.

[83] Мнишек Ежи (Юрий; ?-1613) - воевода сандомирский с 1590 г. Оказал вооруженную помощь Лжедмитрию I в походе на Москву. После занятия Лжедмитрием трона выдал за него свою дочь Марию (1606). После убийства Лжедмитрия I склонил Марию признать мужем Лжедмитрия II (1608). В 1611 г. на сейме подвергся публичному осуждению.

[84] Язловецкий Николай (около 1550-1594)-снятинский староста с 1576 г., участник войн с татарами и валахами, сторонник короля Стефана Батория. В 1587 г. поддержал кандидатуру на польский престол Максимилиана, а затем перешел на сторону Сигизмунда III Вазы. В 1594 г. организовал поход казаков на Крым, который закончился неудачно.

[85] См. в коллекции собственноручных писем Сигизмунда Августа, хранящихся между автографами Имп. Публ. Библ.

[86] Рудольф II (1552-1612) - император Священной Римской империи с 1576 г., австрийский эрцгерцог (в его руках находились Верхняя и Нижняя Австрия, чешский и венгерский престол). Проводил политику жестокой католической реакции. В ходе междоусобной борьбы с братом Матвеем и под давлением местного дворянства Рудольф II, уже будучи душевнобольным, вынужден был в 1608 г. уступить Матвею Верхнюю и Нижнюю Австрию, Венгрию и Моравию, а в 1611 г. отречься в его пользу и от чешского престола.

[87] С ним вместе приезжал в Украину и в Сечь Эрих Лассота, оставивший любопытный дневник, представляющий важные сведения как о географии тогдашней Украины и Запорожской Сечи, так и о чертах общественного быта запорожцев.

[88] Лассота (Ляссота) Эрих (около 1550-1616) - австрийский дипломат. Родился в Силезии в шляхетской семье. Учился в Лейпцигском и Падуанском университетах. Был наемником в испанском войске (1579-1584), затем служил германскому императору. В 1594 г. по поручению Рудольфа II выехал в Запорожскую Сечь, чтобы пригласить казаков на императорскую службу для участия в войне с турками. Оставил дневник, охватывающий события 1573-1594 гг. (Издан на немецком языке в Галле в 1854 и 1866 гг., частично на русском языке в Петербурге в 1873 г.)

[89] Жолкевский Станислав(1547-1620) - коронный польный гетман с 1588 г., великий коронный гетман с 1613 г., канцлер с 1617 г. Проводил политику магнатской олигархии. Возглавлял борьбу против крестьянско-казацкого восстания С. Наливайко. Принимал участие в Хотинской войне 1620-1621 гг. Погиб в битве под Цецорой.

[90] Наливайко Демиан (?-1627) - украинский церковный деятель, писатель. Окончил Острожскую школу. Принимал участие в восстании 1594-1596 гг. После подавления восстания был священником в Остроге, входил в кружок преподавателей Острожской школы, выступавших против католицизма и унии. Автор "Лекций словенских Златоустого...", стихов и предисловий к переводам.

[91] Подать с напитков.

[92] См. письмо его к королю, напечатанное в сборнике Платтера Zrodta do driejow polskich.

[93] Бельский Иоахим (около 1540-1599) - польский хронист, сын польского историка и писателя Марцина Вольского (1495-1575), автора первых исторических произведений, написанных на польском языке. Иоахим Бельский переделал и дополнил материалы отца, создав "Хронику Польши", где довел изложение исторических событий до 1597 г. В этой работе широко использованы исторические источники, в том числе древнерусские летописи, сообщения иностранцев об Украине.

[94] Имеется в виду Иоахим Бельский.

[95] Видимо, речь идет о Яне Карле Ходкевиче (1560-1621) - польном гетмане литовском (с 1600 г.), великом гетмане литовском (с 1605 г.), виленском воеводе (с 1616 г.).

[96] Вот в каком виде расположилось около казацкого войска польское: с одной стороны Струсь и князья Кирилл Рожинский и Михаиле Вишневецкий; с ним роты Ходкевича, Язловецкого, Фредро, Собейского, Чарнковского. Бекеши и Горностая и остаток разбитой под Белою Церковью роты Верика; было там более тысячи конных гусар и казаков. С другой стороны стали: гетман со своей ротою и со своим полком; в этом полку были роты Щенсного Гербурта, Ковачовского, Гурского, Сладковского, Тарнавского и королевская пехота под начальством утра Леншени; было в этом полку до полуторы тысячи человек. Другой полк был старосты каменецкого Потоцкого, где были роты Стефана Потоцкого, Якова Потоцкого, Яна Зебржидовского, князя Порыцкого старосты Хмельницкого, Даниловича крайчего, Гербурта старосты скальского, двух Пршеренбских, Плесяевского, Уляницкого - всего тысяча триста человек. У князя Богдана Огинского было тысяча сто конных человек. С третьей стороны поставили постоянную сторожу.

[97] Joachima Bielskiego dalszy ciag kronild. 1598 г. Warszawa. 1851; Zrodia do dziejow polskich Broel-Platera. 1859; Архив юго-западной России, ч III, т. I, 1863; Имп. Публ. Библ. рукоп. польск. IV. J. № 223: Engels. Geschichte der Moldavien; tubienski. Opera posthuma historica. MDCXLIII, Piasecki. Chronica gestorum in Europa singularim. MDCXLIII; Niemcewicz. Dzieje panowania Zygmunta III. 1836; Bohomoica Zycie Jana Zamojsldego. 1837; Sekowski. Collectanea. 1823.