РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЖЕСТОКИЙ ВЕК.

И. КАЛАШНИКОВ

 

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Во главе двух сотен воинов племени джаджират Джамуха приближался к куреню хана кэрэитов. На нем был шлем из толстой бычьей кожи, обложенной узкими железными полосками, начищенными до блеска; чешуйчатый куяк, сплетенный из прочных ремней, туго обтягивал грудь и плечи; на голубом шелковом поясе (подарок хана Тогорила) спереди висел нож с серебряной чеканной рукояткой, сбоку - кривая сабля в зеленых ножнах, украшенных медными кольцами; носки легких замшевых гутул упирались в бронзовые фигурные стремена; к седлу был приторочен сайдак, расшитый цветными нитками. Его воины были одеты много проще, однако оружие, правда без всяких украшений, было у всех. Остро вспыхивали отточенные жала копий. Над алгинчи - передовым - трепетал туг из белых конских хвостов.
Джамуха с гордостью оглядывался на воинов. Это его дружина, созданная, вооруженная им самим. Когда-то, опасаясь за свою жизнь, он вынужден был искать покровительства Тогорила. Хан принял его, помог занять место отца в своем племени. Но эту дружину он создал сам, своим умом и трудом, и теперь никто из соплеменников уже не, смеет оспаривать его власти.
Солнце поднялось от земли на три копья, когда они въехали в курень.
Огромная площадь перед ханским шатром была запружена всадниками в боевых доспехах. <Опоздал>,- подумал Джамуха. Тогорил просил прибыть его в курень не позднее вчерашнего дня... Но не беда. Хан собрал воинов не для отражения врага, не для похода на чужие курени, а для торжественной встречи посла государя найманов - полководца Коксу-Сабрака. Тогорил хочет поразить ум посла многолюдием своего войска. Хан, видимо, надеется, что найманы выдадут Эрхэ-Хара - его брата и соперника. Перед этим Тогорил побывал в столице Алтан-хана китайского, обещанием платить дань и богатыми подарками купил у сына неба согласие помогать в борьбе с любыми врагами.
Врагов у Тогорила хватает, но самый главный и опасный - хан найманский.
В толпе воинов началось движение. Они выстраивались, образуя перед входом в шатер узкий проход. В первых рядах становились воины в железных шлемах и рыжих накидках из шерстяной ткани, за ними - одетые похуже, в кожаных шлемах или просто в шапках. У входа в шатер на огромном войлоке в окружении старших нойонов стоял Тогорил. Из-под островерхой шапки, опушенной мехом соболя, на виски опускались черные с проседью косицы, малиновый халат тяжелого крученого шелка стягивал пояс из золотых пластин с узорной чеканкой, на гутулах с круто загнутыми носками поблескивало золотое шитье. Хану что-то говорил его брат Джагамбу, стройный, подтянутый, тоже в шелковом халате, но без золотого пояса. Сын хана Нилха-Сангун проехал на вороном коне по проходу, выравнивая ряды воинов.
На нем был позолоченный шлем с назатыльником, набранным из колец, чешуйчатый железный куяк тускло взблескивал на солнце, меч в серебряной оправе позванивал о стремя. Молодое, безусое лицо Нилха-Сангуна с полными щеками и тупым подбородком было надменно-недоступным, голос звучал уверенно, властно, и Джамуха почувствовал зависть к великолепию его воинских доспехов, к его власти над этим многолюдным, хорошо уряженным войском. Глянул на свой ременный куяк, на яркий, но местами уже протертый шелковый пояс, на своих нукеров в простеньких халатах из мягкой кожи и нахмурился, стыдясь недавней гордости за дружину.

Соскочив с коня, он почтительно поклонился хану. Рябое лицо Тогорила лишь на мгновение осветилось приветливой улыбкой и тут же стало строгим, даже суровым...
- Почему ты прибыл только сегодня?
- Дорога дальняя. Лошади устали.
- Вот это-то и плохо!- Хан посмотрел на запыленные лица воинов.- Усталые люди, потные лошади... Что скажет посол? Ему станет ясно: я спешно собрал воинов со всех концов своего улуса. Это все, что у меня есть, подумает он. Поставь своих воинов в задние ряды. И пусть не высовываются.
Джамуха занял указанное ему место и остался с воинами, не вернулся к шатру: обиделся на хана. Дело совсем не в том, что тот упрекнул его за опоздание, а в том, что хан не делает различия между ним и своими нойонами. Улус его племени никогда не был улусом Тогорила. Его племя вольно выбирать друзей. Он мог сюда и совсем не приходить. Или хан думает, что если помог утвердиться на месте отца, принадлежащем ему по праву, то может вертеть им так же, как вертит своим хвостом собака?
Его нукеры тоже были недовольны. Их поставили позади боголов - рабов - племени кэрэитов. А они не рабы...
Среди воинов хана журчал веселый говорок, они гадали, будут ли состязания и праздничный пир в честь высокого гостя и перепадет ли им кое-что с богатого ханского стола.
К Джамухе подскакал Нилха-Сангун.
- Тебя зовет отец.
С неохотой ступил Джамуха на войлок перед шатром.
- Тебе подобает быть рядом со мной,- сказал Тогорил.
- Хорошо, я буду здесь.
- Ты чем-то расстроен?
Джамуха промолчал. Тогорил кивнул одному из нойонов. Тот исчез в шатре, принес темно-зеленый, расшитый на груди халат, подал его хану. Тогорил легонько встряхнул халат, кинул на плечи Джамухе.
- Это я привез из страны Алтан-хана китайского. Для тебя.- Взгляд умных глаз Тогорила задержался на хмуром лице Джамухи.- У меня два сына - Нилха-Сангун и ты. И оба близки моему сердцу. Я понимаю, ты утомлен дальней дорогой. Но крепись. Пусть Коксу-Сабрак увидит, какие у меня молодцы.
На холмике перед куренем показался всадник, помахал руками и помчался к куреню.
- Едут!
Вслед за ним на холмике появились еще всадники, и у шатра прошелестел взволнованный шумок. Всадники шагом приблизились к рядам воинов, спешились, пошли по проходу. Над воинами взлетели бунчуки и копья, зарокотали барабаны, пронзительно завыла медь трубы. Впереди шел узкогрудый и узкоплечий человек в простой одежде, без доспехов, лишь на широком ремне пояса с железной пряжкой висел короткий меч. Джамуху удивила не простота одежды, а то, что у знаменитого найманского полководца совсем не богатырский вид. Он перевел взгляд на Тогорила. Лицо хана было каменно-непроницаемым, как у истуканов, поставленных в степи древними народами, сходство с ними увеличивали темные рябинки на лбу и на щеках.
Коксу-Сабрак остановился в двух шагах, в знак уважения к хану приспустил пояс с мечом и только после этого ступил на войлок, склонил голову в поклоне, хриплым, но неожиданно сильным для тщедушного тела голосом сказал:
- Мой повелитель, отважный и мудрый Инанча-хан велел передать, что он любит тебя, как дядя своего племянника.
Ноздри у хана Тогорила затрепетали, глаза гневно сузились, руки легли на золотой пояс.
- Я по отношению к великому Алтан-хану китайскому сын. Разве твой повелитель признай братом Алтан-хана, чтобы называть меня племянником?
- Кто осмелится сравниться с величием и могуществом сына неба!-
воскликнул Коксу-Сабрак.- Но его от нас отделяет много дней пути, а наши нутуги лежат рядом, наши лошади пьют воду из одних и тех же рек.
Лукавый Сабрак ловко спрятал в обертку из вежливых слов угрозу. А что ответит хан?
Тогорил поджал губы, обвел взглядом ряды воинов, ощетинившихся копьями, чуть наклонился к Сабраку.
- Когда у человека есть отец даже в дальнем курене, он ближе сердцу, чем дядя в соседней юрте. Мне жаль, что твоему мудрому и почитаемому мною повелителю незнакома такая простая истина. Готов по-братски помочь ему уяснить эту, а попутно и другие истины.
Тогорил не поддался нажиму, на угрозу ответил угрозой. Теперь, как понимал Джамуха, посланцу Инанча-хана остается одно из двух: прервать переговоры и убраться восвояси или принять условия Тогорила. Сабрак переглянулся с советниками, дружелюбно улыбнулся хану.
- Мой повелитель эту истину знает Ведомо ему и другое: важны узы родства, а не то, как они называются.
- Твой повелитель прав. Но я считаю, что самые крепкие узы - узы братства.
- Даже крепче тех, что связывают отца и сына?
После короткого раздумия Тогорил ответил:
- Да, если братья идут одной дорогой, а отец - другой.
Джамуха, позабыв обиду, напряженно внимал разговору, дивясь неуступчивости Тогорила. Но то, что хан так легко согласился пожертвовать своей договоренностью с китайским императором, показалось ему не слишком дальновидным, даже опрометчивым. Напрасно Тогорил думает, что добрые отношения с найманами важнее покровительства Алтан-хана. Платить дань, конечно, тягостно и унизительно, но зато из Китая придут купеческие караваны с товарами. А что можно получить от найманов? Голову Эрхэ-Хара.
Однако стоит ли из-за его головы перерезать караванные пути дорогами войны? Навлекая гнев Алтан-хана, Тогорил рискует сам и ставит под удар улусы соседних племен - неужели ненависть к брату до того затмила его разум, что он этого не понимает?
Но все оказалось не так просто. Тогорил, вынудив Сабрака признать его равным с Инанча-ханом, пригласил посольство, старших нойонов в шатер, и здесь за чашами с кумысом начался главный разговор.
Сабрак повел речь о том, что степные племена, беспрестанно враждуя друг с другом, заливают землю кровью, от них нет покоя улусам мирных народов.
Налеты, грабежи чаще всего остаются безнаказанными. Налетели - исчезли.
Преследовать их все равно что гоняться на лошади за мышами. Так бесконечно продолжаться не может. Пришло время взнуздать нойонов степных племен. А сделать это можно лишь объединенными усилиями.
<Вон чего захотели!>- с удивлением и тревогой подумал Джамуха, и узкогрудый, хриплоголосый Коксу-Сабрак стал ему неприятен.
Тогорил сидел, стиснув в кулаке подбородок, внимательно слушал Сабрака Позволив ему выговориться, спросил.
- Как здоровье моего любимого брата?
- Эрхэ-Хара здоров и весел.
- Я соскучился по нему за долгие годы разлуки и хотел бы его видеть.
Сабрак развел руками.
- Сейчас это невозможно. Дороги опасны . Вот когда утвердим в степи свой порядок, он сможет приехать к вам.
К удивлению Джамухи, Тогорил не стал настаивать на выдаче брата.
- Пусть будет так,- сказал он.- Каждому свое. Орлу - высота, щуке - глубина, тарбагану - нора...
На опорном шатровом столбе, увитом разноцветными лентами, висел большой бронзовый крест. Тогорил поднял глаза на крест, добавил:
- Не нам менять установленное господом богом.
Сабрак тоже посмотрел на крест быстрым, обеспокоенным взглядом. Он, кажется, ожидал, что Тогорил будет спорить и торговаться из-за Эрхэ-Хара.
Если этого не делает - почему? Джамуха понял причину уклончивости Тогорила. Вольные племена чаще всего беспокоят найманов. Мир в степях приведет к тому, что найманы усилятся, но именно этого Тогорил желал меньше всего. С другой стороны, Тогорил не смеет прямо и определенно отклонить предложение Инанча-хана. Какой дорогой обойдет он затруднение?
Где уступит? Чем пожертвует? Для Джамухи и его соплеменников все это важно не меньше, может быть даже больше, чем для кэрэитов.
К досаде Джамухи, хан прервал переговоры. Баурчи и его подручные принесли вино и угощение. Джамуха любил пиры, веселье, но в этот раз выпил совсем мало, его не прельстили крепкие китайские вина и сушеные фрукты из сада, как уверял Тогорил, самого Алтан-хана. С возрастающим беспокойством старался он предугадать, что надумает хан Тогорил, какое примет решение.
Ясно, что он постарается извлечь из всего этого возможно большую выгоду.
Но то, что выгодно Тогорилу, не всегда выгодно соседствующим с кэрэитами племенам.
Беспокойство превратилось в тревогу, когда после пира хан сказал, что Джамуха вместе с воинами может возвращаться в свой курень. Это значило одно: Тогорил не желает, чтобы Джамуха присутствовал на переговорах.
- Хан-отец, я благодарен тебе, что ты не задерживаешь меня здесь. В родном курене меня ждет молодая жена и забота о благополучии моего племени.- Джамуха изо всех сил старался быть любезным, но сердце болело от обиды и тревоги.
Длинный путь по бескрайней степи, удалые песни воинов, прихвативших в дорогу вина, не успокоили его. До сих пор Тогорил был милостив к нему, по-отечески ласков и заботлив. Не будь хана, его ждала бы участь анды Тэмуджина. Где он сейчас, его брат и друг, что с ним? Слух был, что он ушел от Таргутай-Кирилтуха. С тех пор его никто не видел Может быть, даже в живых нет. Сколько раз хотел он отбить Тэмуджина, но Тогорил не велел даже думать об этом война с тайчиутами сейчас была бы гибельной. И он не думал о спасении анды Все делал по велению Тогорила. И седлал, и расседлывал коней по его слову - он, нойон вольного племени Нужен - будь под рукой без опоздания, не нужен - отправляйся домой без промедления.
По сравнению с огромным шатром хана собственная юрта показалась Джамухе бедной и тесной. Жена сама, без помощи слуг, приготовила ужин. После ужина она взяла хур и стала петь лукавые, веселые песни. Он покрутил головой:
- Не надо, Уржэнэ.

[ Х у р - музыкальный смычковый инструмент.]

Она удивленно замолчала. Его жена не отличалась особой привлекательностью, но у нее был редкостный голос. Чистый, сильный, он мог тронуть и самое черствое сердце. Для Джамухи не было ничего дороже, чем песни жены, он мог ее слушать бесконечно. И Уржэнэ знала это. Вот почему она так удивилась. Но посмотрела на него, и удивление на ее лице сменилось сочувствием, словно она разом поняла его душевную сумятицу.
- Хочешь послушать улигер?- спросила она.
Джамуха кивнул головой.
Старинных сказаний она знала великое множество. В них говорилось о храбрых багатурах, которые умели отражать врагов, хранить дружбу, устраивать веселые игры и забавы.
- <Могуч был Хутула-хан,- начала Уржэнэ.- Голос его можно было услышать через семь холмов; кисти его рук как лапы медведя; самого сильного человека он сгибал пополам и переламывал, словно деревянную стрелу...>
А Джамуха с грустью думал, что древним багатурам было проще жить и легче биться. Тогда племена не истребляли друг друга. Если угрожал враг, все они объединялись и шли сражаться, а в мирное время жили всяк по-своему, и не нужно было угождать какому-нибудь Таргутай-Кирилтуху, бояться Тохто-беки или жеребенком бежать возле повозки хана Тогорила.
Тихо звенели струны хура. Уржэнэ вполголоса не то пела, не то рассказывала нараспев о старинных обычаях, о сражениях и дружеских состязаниях. И Джамуха все острее понимал, что наступают иные времена.
Скоро совсем не будет вольных племен. Что будет, если Тогорил сговорится с Инанча-ханом? Они, по всей видимости, сговорятся. Недаром же хан выставил его из своего куреня. Значит, замыслил что-то такое, что может быть не по нраву ему, Джамухе, нойону свободного племени джаджират. Что бы ни замыслил хан, ему трудно помешать. Эх, если бы во главе тайчиутов стоял Тэмуджин! Уж вдвоем бы они никому не позволили посягать на обычаи, по которым живут племена с незапамятных времен. Но Тэмуджин неизвестно где, если он и жив, вряд ли у него есть даже лошадь с седлом... Так что нужно полагаться только на самого себя. А что он может сделать?
Джамуха совсем перестал слушать жену. В его голове увертливо крутилась хитрая задумка...
Утром он поднял воинов, приказал каждому взять по заводному коню и повел их в степь, туда, где соприкасались кочевья кэрэитов и найманов. На первой ночевке у озера с горько-солоноватой водой он сказал воинам:
- Мы должны перехватить Сабрака и убить. Иначе узел дружбы, завязанный двумя ханами, затянется на нашей шее. Одному небу известно, что ждет каждого из нас. На время забудьте, что вы люди славного племени джаджират.
Вы кэрэиты. Будут ломать кости, вырезать из спины ремни - вы кэрэиты. Кто не надеется на себя, может возвращаться.
Никто не возвратился.
Скрытно, никем не замеченный, подобрался Джамуха к тому месту, где должен был пройти, возвращаясь домой, Коксу-Сабрак. Здесь владения найманов и кэрэитов разделяла небольшая река с берегами, заросшими красноталом. За рекой стоял большой курень. Джамуха велел воинам спешиться в кустах и ждать его возвращения. Сам направился к куреню. Вброд переехал речку, не выезжая из кустов, слез с коня, снял с себя доспехи, подпоясался недоуздком и пошел к юртам.
Перед куренем на пологом холме, опираясь на копье, стоял караульный.
Рядом паслась подседланная лошадь. Караульный с любопытством ждал приближения Джамухи.
- Ты кто такой?- спросил он еще издали.
- Не видишь - кэрэит. Лошадь у меня убежала на вашу сторону. Соловый конь с белыми передними ногами. Не проходил здесь?
- Нет, не проходил. А ты из-за реки?
- Из-за реки.
- Пешком?
- Вот чудак. Говорю - конь убежал. Значит, пешком.
- А почему у тебя гутулы сухие? Перепрыгнул через речку?- Караульный подозрительно всматривался в Джамуху.
- Ты, наверно, нойон, и гутул у тебя много. А у меня они одни. Поэтому реки перехожу босиком.
- Га! Бойкий какой! Пощекочу копьем - засмеешься?
- Ты что, не знаешь разве - у нас был ваш Коксу-Сабрак. Мы теперь будем жить в мире.
- Да уж знаю. Коксу-Сабрак только вчера возвратился с вашей стороны, а сегодня ты идешь сюда искать лошадь. Завтра захочешь найти тут целый табун. Убирайся.
Джамуха хмуро, исподлобья, посмотрел на караульного: не врет ли? Да нет, не врет. Помирились-таки ханы. И помешать миру невозможно. Опоздал.
Ушел Сабрак. Что же теперь делать? Джамуха вглядывался через плечо караульного в юрты куреня. Напасть на курень? Сил мало, слишком рискованно. Если только устроить хороший переполох... Что это даст?
Найманы легко отобьют нападение, кинутся преследовать. Да, так... А если вывести погоню на курень кэрэитов? Получится неплохо. Это, пожалуй, даже лучше, чем убийство Сабрака.
- Не шарь глазами возле наших юрт. Нет там твоего коня.
- А вот и есть! Видишь, стоят лошади у коновязи? Одна из них, кажется, моя. Пойду посмотрю.
- Я сказал: убирайся!- Караульный был неумолим. Его тешило чувство превосходства вооруженного человека над безоружным.
- Ладно, я пойду.- Джамуха успел наметить пути подхода к куреню и дорогу для отступления.- Но ты мне в наших нутугах на глаза не попадайся.
Я запомнил твое лицо!
Караульный угрожающе поднял копье. Джамуха благоразумно отступил, пошел к кустам, оглядываясь на юрты куреня.
Вернулся к воинам и стал ждать наступления ночи.
На бледном небе проклюнулись первые звезды, от реки в степь поползла сырая свежесть, в курене замерцали огни. Джамуха подтянул подпруги, вскочил в седло.
- Пора!
К куреню приближались молча, шагом. Лишь когда заорал, поднимая тревогу, караульный, рванулись галопом на юрты. У огней заметались огромные уродливые тени, заплакали дети, завизжали женщины, залаяли собаки. Воины Джамухи метались возле юрт, опрокидывая котлы с пищей, отвязывали от коновязей лошадей, хватали седла, одежду, оружие - все, что подвернется под руку. Найманы сбились в центре куреня, возле большой юрты своего нойона. В небо с воем понеслись сигнальные стрелы, и почти тотчас над нападающими засвистели боевые стрелы. Одна из них чиркнула по рукаву Джамухи, с треском разорвав шелк подаренного Тогорилом халата. Два воина свалились с лошадей у огня и корчились в предсмертных судорогах. Джамуха приказал их поднять и дал сигнал к отступлению.
Найманы, как и рассчитывал Джамуха, не удержались от погони. Он уходил не торопясь, сберегая силы лошадей. А найманам, должно быть, казалось, что они вот-вот настигнут его и рассчитаются за дерзкое нападение. Теперь Джамуха боялся только одного - сбиться с пути и проскочить мимо куреня кэрэитов.
Низко над степью висела полная луна, и степь, залитая белым светом, казалась седой. Птицы, спавшие под кустиками ковыля и полыни, испуганно взлетали из-под копыт лошадей. Впереди блеснул слабый огонек, рядом возник и затрепетал другой. Курень кэрэитов! Джамуха перескочил на заводную лошадь и прибавил ходу. То же сделали и его воины. Найманы начали отставать.
Джамуха промчался мимо куреня, встревожив его топотом копыт, круто повернул на восток, к своим кочевьям. Дело было сделано. Теперь найманы неминуемо, словно камень, пущенный с горы, обрушатся на курень кэрэитов. А те не замедлят дать им отпор. Начнется вражда, яростная и непримиримая, потому что каждая сторона будет считать виновной другую.
Натянув поводья, Джамуха перевел лошадь на неторопливую рысь, улыбнулся. Нет, не ушло еще время вольных степных племен!

II

На расстоянии полета стрелы друг от друга в траве, за кустиками дэрисуна, притаились Тэмуджин, Хасар и Бэлгутэй. Перед ними стлалась опаленная солнцем степь с торчащими кое-где на высоких стеблях голубыми шарами мордовника. Вдали, расплываясь в дрожащем воздухе, маячили два всадника - младшие братья Хачиун и Тэмугэ-отчигин. Они двигались то в одну, то в другую сторону, медленно приближаясь. Тэмуджин до ряби в глазах всматривался в степь, но ничего не видел перед всадниками: мешала текучая дрожь воздуха над травой. Но он знал: где-то, теперь уже не очень далеко, настороженно оглядываясь на всадников, идут тяжелые птицы дрофы. Если Хачиун и Тэмугэ-отчигин с умом будут нагонять птиц, не вспугнут, они выйдут сюда. Место очень удобное. Справа и слева крутые сопки. На них осторожные дрофы не полезут.
Тэмуджин приподнялся на локте и сразу же припал к земле: над травой далеко впереди качнулась голова птицы. Теперь нужно быть очень внимательным. Он положил на лук стрелу с широким заточенным наконечником, посмотрел на братьев. Хасар лежал неподвижно и был почти незаметен в своем сером халате - как раз под цвет травы. Бэлгутэй делал знаки, что тоже видит птиц. Тэмуджин погрозил ему кулаком, и Бэлгутэй замер.
Шесть птиц приближались к охотникам. Они обеспокоенно крутили головами, оглядывались на всадников. Вдруг одна остановилась, уставилась в ту сторону, где лежал Бэлгутэй, испуганно вскрикнула, и все птицы бросились прямо на Тэмуджина. Они бежали, оглушительно хлопая широкими крыльями, неправдоподобно огромные, тяжелые, им, казалось, никогда не оторваться от земли. Но примерно в двух выстрелах от Тэмуджина они поднялись, подобрали голенастые ноги и полетели, медленно набирая высоту. Он выждал, когда крылья зашумят над головой, вскочил. Звонко тенькнула тугая тетива, белой молнией блеснула на солнце стрела, и дрофа комом рухнула на землю, треснуло, ломаясь, древко стрелы, с сухим шелестом ударили крылья по траве. Дрофа высоко подпрыгнула, перевернулась вверх брюхом. На светлых нижних перьях, на обломке стрелы показалась ярко-красная кровь.
Это была первая птица, сбитая влет, и Тэмуджин взвыл от радости.
Прибежали Хасар и Бэлгутэй. Деловито выдернув обломок стрелы, Бэлгутэй взвесил птицу на руках, поцокал языком.
- Жирная! Посмотри-ка, Хасар.
- Лучше вот что посмотри!- Хасар сжал кулак, поднес его к лицу Бэлгутэя.- Вспугнул птиц - и ничего! Сейчас как дам!..
- Перестань, Хасар!- сказал Тэмуджин.
Ему очень не хотелось, чтобы ссора братьев омрачала его радость.
Хачиун и Тэмугэ-отчигин привели лошадей. Тэмуджин приторочил птицу к седлу, посмотрел на солнце. Время близилось к полудню. Жарища становилась невыносимой. По толстощекому, испачканному землей лицу Бэлгутэя катился пот. Вытирая лоб ладонью, Бэлгутэй с опаской поглядывал на худощавого, жилистого Хасара, все еще сжимающего кулаки.
- Поедем домой,- сказал Тэмуджин.
- Нет!- обозленно дернул головой Хасар.- Будем еще охотиться.
Ему, видимо, очень не хотелось возвращаться с пустыми руками. Он явно завидовал старшему брату. Все знали, что Хасар стреляет из лука лучше любого из братьев, в том числе и Тэмуджина. Однако на охоте всегда больше везло Тэмуджину, он редко возвращался в юрту без добычи.
Не ответив Хасару, Тэмуджин сел на коня и направил его к призрачным, словно плывущим над степью, лиловым холмам. Там на берегу маленькой речушки стоит их юрта. Место бедное сочными травами, но тихое, безлюдное.
Жили здесь, никого не встречая, вот уже два месяца. А до этого приходилось менять стоянки очень часто. Стоило даже случайному путнику набрести на юрту, и Тэмуджин немедленно откочевывал в другое место. Он постоянно помнил о Таргутай-Кирилтухе.
Хасар нагнал его, хмуро попросил:
- Тэмуджин, оставь нас с Бэлгутэем в степи. Он вспугнул птиц и пусть гоняет на меня добычу, пока с ног не свалится.
Упрямство брата не понравилось Тэмуджину. Сухо сказал:
- Мы едем домой.
- Ты прикрываешь Бэлгутэя! Это несправедливо.
- Замолчи!- вспылил Тэмуджин.- Справедливо... Ну что ты понимаешь в справедливости?
Хасар обиженно отвернулся, натянул поводья, отставая.
Лошади шли шагом. В степи стояла тишина, все живое попряталось от жары, даже неугомонные кузнечики - и те умолкли; от солнца, от густой полынной горечи слегка кружилась голова. Раздражение, вызванное словами Хасара, долго не проходило. Тоже, берется судить о том, что справедливо, а что нет. Суждениями о справедливости слабые заслоняются, как щитом, а вот Таргутай-Кирилтух не рассуждает, творит все что вздумается. Сделав его жизнь подобной жизни степного волка, рыскающего вдали от шумных куреней, Таргутай-Кирилтух ни разу не подумал, что это и несправедливо, и бесчестно. А ведь должна же быть справедливость - мера поступкам и нойонов, и простых людей. Трижды проклятый Таргутай-Кирилтух! Он не только обездолил семью. Страх перед ним, как соль рану, разъедает душу, лишает покоя. Из-за этого стал вспыльчивым, несдержанным. Мать уже не однажды говорила ему с упреком: <В гневе и прямое становится кривым, и гладкое корявым>. Она, конечно, права. Надо научиться держать себя в руках, не обижать зря близких ему людей. Сейчас на Хасара прикрикнул зря. Он не так уж и не прав. Бэлгутэй, если следовать древнему обычаю, заслужил
наказания. На облавах за невольные ошибки бьют, за умышленные - убивают.
Оберегая свою радость, он, выходит, в самом деле поступил несправедливо.
Остановив лошадь, Тэмуджин подождал Хасара, черенком плети притронулся к его плечу.
- Не сердись, брат. Мы еще настреляем и дроф, и быстроногих дзеренов, и круторогих горных баранов. А Бэлгутэй в наказание за свою неосторожность будет завтра целый день собирать аргал. Как, Бэлгутэй, правильно это?
Добродушный Бэлгутэй попытался оправдаться:
- Я не виноват. Я лежал как мертвый. Даже ресницы моих глаз не шевелились. Ты же видел, Хасар... Но когда дрофы были совсем близко, проклятый муравей залез в штаны и укусил самое больное место. Другой бы тут же вскочил и закричал. А я только охнул и почесался.
Младшие братья засмеялись. Хачиун сказал:
- Бэлгутэй не виноват. Виноват муравей.
Время было уже далеко за полдень, когда подъехали к юрте. Их встретили мать и Хоахчин. Мать, оглядев сыновей, улыбнулась. Тэмуджин знал, как она боится за него, но никогда не говорит о своем страхе, только каждый раз, провожая на охоту, с тревогой смотрит вслед. Она почти не интересуется добычей, в первую очередь оглядит их с ног до головы - живы, здоровы?- улыбнется так же вот, как сейчас, и уйдет в юрту готовить обед. Иное дело Хоахчин. Любой, даже самый незавидной удаче она радуется куда больше, чем сами охотники. Отвязывая дрофу от седла, она весело смеялась, ее добрые глаза светились от счастья.
- Ой-е, такой молодец Тэмуджин! Каждый день мясо едим. От хорошей птицы становлюсь толстой и ленивой. Ой-е!
Низ войлока юрты был приподнят, создавался слабый сквознячок, и тут было прохладнее, чем снаружи. Мать поставила перед ребятами творог, наполнила чаши кумысом. Все они степенно, как и подобает мужчинам, побрызгали кумыс на онгонов, висевших в изголовье постели, принесли в жертву духу огня по крошке творога, младшие подождали, когда сделает первый глоток Тэмуджин, и только после этого иссохшими губами жадно припали к чашам.
- Взрослыми стали дети мои,- со вздохом сказала мать.- Пять сыновей, пять пальцев руки...
Тэмуджин посмотрел на свою руку, пошевелил пальцами, стиснул их в кулак. Ничего кулак, крепкий, двинуть кого в ухо - не устоит.
- Тебе, Тэмуджин, надо ехать к Дэй-сэчену. Пора семьей обзаводиться.
Став зятем Дэй-сэчена, ты, возможно, сумеешь уговорить хунгиратов взять нас под свою защиту.
- Но ты же сама говорила, помогают сильным, а не слабым. Где у нас сила? Для поездки к хунгиратам мне даже некого взять в нукеры. Дэй-сэчен скорее всего не захочет и разговаривать со мной.
- С чего-то надо начинать, Тэмуджин. И большая река начинается с малого ручейка. Не вечно же нам бегать от Таргутай-Кирилтуха.
- А не лучше ли пробраться к Таргутай-Кирилтуху в курень?- спросил Хасар.- Перережем ему горло, и не нужно будет искать защиты.
Мать усмехнулась.
- Быстрые реки не доходят до моря, Хасар. Их съедает песок. Нам надо все делать тихо и обдуманно. Сначала склоним на свою сторону хунгиратов, потом побратима вашего отца Тогорила. А придет время - постоите сами за себя.
Тэмуджин промолчал. Его невеста Борте, девочка с круглым, как полная луна, лицом и узким, слегка приподнятым к вискам разрезом глаз, не однажды являлась ему в беспокойных снах. Однако он боялся ехать к Дэй-сэчену. Если Дэй-сэчен не примет его в зятья, расторгнет давний уговор, придется пережить еще одно унижение, лишиться еще одной надежды.
- Поедем, Тэмуджин!- сказал Хасар.- Мы с Бэлгутэем будем твоими нукерами. Если не захочет с нами говорить Дэй-сэчен, увезем Борте без разговоров.
И опять грустно-насмешливо улыбнулась мать.
- Эх, Хасар, Хасар, и удалой же ты парень! Но удаль без ума - лук без тетивы. Не лезь к Тэмуджину с глупыми советами. Пусть он подумает и все решит сам.
Она пошла помогать Хоахчин потрошить птицу. А Хасар, загоревшись, начал надоедать Тэмуджину своими безрассудными замыслами. Тэмуджин молча вышел из юрты, лег в ее тени. Зной понемногу спадал, и от речушки в степь потянулась скотина. Тэмуджину всегда радостно было смотреть на небольшое свое стадо. Свое! Он слишком хорошо помнил страшную зиму, когда остались в степи одни. Тогда казалось: на земле совсем нет людей - ни злых, ни добрых. Эта мысль так засела в голову, что он чуть было с ума не сошел.
Теперь он ни о чем подобном не думает, порой даже хочется, чтобы степь вокруг их юрты опустела на месяц пути. Жить было бы спокойнее. Хотя нет, все-таки лучше бы здесь, рядом, стояли юрты друга отца - заботливого Мунлика и его сына-шамана Теб-тэнгри, Тайчу-Кури и его матери, кузнеца Джарчиудая, поставщика кумыса для Кирилтуха Сорган-Шира... Помогая ему, они не искали выгод. И добро бы были родственники, а то ведь все из других племен. Есть, оказывается, в людях что-то более сильное, чем чувство кровного родства. Что же это?
Каждый раз, стоит ему остаться наедине с самим собой, как начинают одолевать такие вот думы. Почему? Может быть, все думы от внутренней встревоженности, от вечного страха за свою жизнь. Вот поедет к Дэй-сэчену, женится на Борте, будет кочевать с хунгиратами, душа обретет покой. Он станет жить просто, присматривая за стадом, охотясь. Много ли человеку нужно - покой и пища. Степь велика и просторна, люди могут жить не мешая друг другу. Могут. Но почему же они не живут в мире и согласии?
Солнце склонилось к закату, и степь стала совсем иной, чем в полдень От бугорков потянулись тени, и те места, что днем выглядели ровными, сейчас казались изрезанными ложбинами. Едва ощутимый ветер чуть заметно покачивал траву. Тонко, напевно, словно птицы, свистели вылезшие из нор суслики, попискивали мыши, в озерке самозабвенно квакала лягушка, тускло-серый чекан сел недалеко от юрты, почикал, смешно приседая, и деловито побежал в кустики жесткого касатика. Тэмуджин повернулся, обводя взглядом степь, и вздрогнул. С сопки шагом спускались два всадника.
- Мама!
Мать оглянулась, быстро вскочила и бросилась в юрту.
- Скорее сюда!
В юрте братья затеяли веселую возню, перевернули всю постель. Бэлгутэй лежал на животе, Хасар и Хачиун держали его, а Отчигин шлепал ладонью по голой спине, для лучшей присадистости смачивая пальцы языком.
- Люди едут!- тихим, отчетливым шепотом сказала мать.
Ребята вскочили, высыпали из юрты. Она отвернула войлок, приказала Тэмуджину лечь на землю, закидала его одеждой.
Он услышал приглушенный травой топот копыт, вежливые голоса всадников, справлявшихся, здоровы ли хозяева, благополучно ли в стаде. Мать приказала Хасару и Бэлгутэю расседлать коней.
- Ваши кони устали. Издалека, должно быть, путь держите?- спросила она. В ее голосе не было ни робости, ни страха, но это еще ничего не значило, просто мать умела держать себя в руках.
Тэмуджин напряженно ждал ответа гостей.
- Мы едем, ты верно заметила, издалека. Были в гостях у родичей. Уже подумывали, где бы заночевать, но увидели вашу юрту.
- Проходите.
- Мы отдохнем немного здесь.
Говорил один из гостей. Второй гость, судя по голосу, моложе первого, поддакивал, повторяя за старшим его последние слова:
- Да-да, здесь.
- Я постелю вам кошму.
Мать вошла в юрту, наклонилась над постелью, прошептала:
- Лежи, не поднимайся.
Значит, она заподозрила что-то неладное. Тэмуджин чуть сдвинул с головы одежду, чтобы лучше слышать разговор.
- Э, у вас варится что-то вкусное!
И взволнованный голос Хоахчин:
- Зачем в чужой котел лезешь? Так гость делает, а?
Хоахчин, конечно, права, добрые гости так не делают.
- Не шуми, Хоахчин!- Голос матери был по-прежнему ровным.- Они с дороги, устали, проголодались. В котле не убавилось оттого, что в него заглянули.
- Ты говоришь разумно. Мы целый день не ели, и горло у нас пересохло.
- Да-да, пересохло.
- Заходите в юрту. Она бедна, но по чашке кумысу и архи завсегда найдется. Оружие оставьте здесь. Не подобает в мирное жилище входить с мечом и луком.
- Муж держит при себе жену, воин - оружие. Чтобы не воспользовались другие.- Гость засмеялся.
Послышались шаги, Тэмуджин поспешно прикрыл голову.
- Мама, он наступил на порог!- Это голос Хасара, дрожащий от злости.

[ Наступить на порог - считалось нанести тяжелое оскорбление хозяевам юрты.]

- Не кричи, парень, не кричи! Задел невзначай, чего особенного?
- Нет, ты наступил преднамеренно!- закричал Хасар,- Я видел!
- Разве можно принимать угощение в юрте, где тебя встречают криком и бранью? Пошли.
Они возвратились к огню. Мать осталась в юрте, нацедила из бурдюка кумыса. Тэмуджин снова сбросил с головы одежду. Мать приложила палец к губам и вышла.
- Сначала пей сама. Нам, хозяйка, не хочется навсегда уснуть здесь.
- Почему так плохо думаете обо мне?
- Потому, что мы тебя знаем...
- Да-да, Оэлун, знаем,-торопливо подтвердил другой.
- Где твой старший сын, Оэлун?
- Его нет. Он уехал на охоту.
- Мы подождем.
- Зачем он вам?
- Нам он не нужен. Его хочет видеть Таргутай-Кирилтух. Доставим Тэмуджина - получим награду. Нам очень повезло. Мы и вправду возвращались от родичей. Видим - юрта. Почему так далеко от всех кочевий? Не Оэлун ли со своими парнями прячется тут? Подъехали - и верно, ты.
- Тэмуджин сюда не вернется. Вы не получите свою награду!
- Получим. Не вернется - увезем этого крикуна или любого из ребят.
Сбегут - заберем тебя. Так говорил нойон, так мы и сделаем.
- Вы и ваш нойон дикие звери, готовые сожрать себе подобных! В вашей груди не сердце человека - змея, источающая яд!
- Смотри-ка, она ругается.
- Да-да, ругается.
- А ругаться тебе ни к чему. Нойону хочется, чтобы кто-то из вас жил рядом, под боком. Так ему спокойнее. Если что-то затеет ваш род или ваши доброжелатели, заложник отправится к своим предкам, зажимая собственную голову под мышкой. Только и всего!
Тэмуджин до крови закусил губу. Ярость и злоба душили его. Неужели во всей великой степи нет места, где можно укрыться от ненавистного Таргутай-Кирилтуха? Он представил, как его, связанного, везут по раскаленной степи, как будут издеваться Аучу-багатур и Улдай, и противный холодок пробежал по телу. Неужели он позволит снова надеть на шею кангу?
Мать спросила у незваных гостей:
- Постлать вам постель?
Старший засмеялся.
- Э, да ты добрая! Но спать мы поедем в степь. А чтобы вам не вздувалось убегать, всех лошадей уведем с собой. Вот так, хозяйка. Налей еще кумыса.
Мать вошла в юрту, наклонилась над бурдюком так, чтобы закрыть собою дверь. Тэмуджин сел, знаками попросил нож. Она отрицательно качнула головой, еле слышно прошептала:
- Нельзя. Небо отвернется от того, кто прольет кровь человека у порога своего дома.
- Если бы это были...
- Тише!- И громко позвала:- Хасар, иди помоги мне!
- Ну, что тебе?- Хасар шагнул в юрту, злой, с ожесточенно сжатыми губами.
- Свяжите их!- суровым шепотом сказала мать.- Сейчас. Я уроню чашу - кидайтесь. Тэмуджин - на того, что сидит справа. Хасар с ребятами - на второго.
- Ты чего возишься, хозяюшка?
- Идем.
Тэмуджин подполз к выходу, выглянул. Нукеры сидели спиной к юрте, держали в руках широкие чаши. Тот, что справа, сутулый, с короткими, присоленными сединой волосами,- старший. Это был верный нукер Аучу-багатура, безжалостный и непреклонный исполнитель его воли. Второй был незнаком Тэмуджину. Засаленный воротник халата врезался в его красную, потную шею.
Хасар и ребята стояли чуть в стороне от огня. Хасар им что-то шепнул, и братья испуганно переглянулись. Это сразу же заметил старший нукер.
- Чего шепчетесь?
- Боимся громким разговором помешать вам,- нагло ответил Хасар.
Солнце уже почти село, полосы теней слились в одно целое, лишь кое-где золотились бугры да огненным светом пылали метелки ковыля.
Старший поставил чашу. Мать взяла ее.
- Налить?
- Нет.- Он поднялся, похлопал себя по животу.- Хорошо наелся. Ты дай кумыса нам с собой. И мяса прихватим,- Глянул на Хасара.- Ты, крикливый, поедешь с нами.
Мать уронила чашу, вскрикнула.
В два прыжка Тэмуджин подскочил к нукеру, сцепил на его горле руки, надавил коленом на спину, рванул на себя. Вместе упали на землю. Нукер хрипел, его руки тянулись к рукоятке ножа, но маленькая рука матери опередила, выхватила нож, отбросила в сторону. И тут же с непостижимой быстротой и ловкостью захлестнула петлю сыромятного ремня на правой руке нукера. Подбежала Хоахчин, вдвоем подтянули левую руку, надежно связали.
Тэмуджин разжал пальцы, поднялся. Второй нукер лежал лицом вниз, на нем верхом сидели все четыре брата и скручивали руки за спиной. Никто не произнес ни слова, слышалось лишь хриплое дыхание. Тэмуджин пнул <своего> нукера в бок.
- Вставай!
Нукер, кряхтя, поднялся. В его глазах было изумление. Пояс, оттянутый тяжелым мечом, сполз на низ живота, Тэмуджин подобрал с земли нож, полоснул им по поясу, и меч упал на землю. Сдернул с головы нукера потрепанную шапку и бросил на меч. То же самое сделал с молодым нукером Хасар, подтолкнул его к старшему. Без шапок, в распахнутых халатах, они выглядели совсем не воинственно. Губы Тэмуджина скривила усмешка.
- Еще кумыса хотите?
И с мстительной, сладострастной злостью ударил старшего нукера по лицу, потом еще и еще раз. Хрястнула переносица, из ноздрей нукера полилась кровь, она разбрызгивалась под кулаком Тэмуджина, обагряла руку. Мать, испуганная вспышкой его неутолимой, дикой ненависти, оттащила от нукера, повисла на плечах.
- Очнись! Очнись, сын мой!
Нукер согнулся, отхаркивая кровь, прохрипел:
- Ну, рыжеголовый дьявол, ты далеко пойдешь. Недаром тебя, как злобного пса, нойон хочет держать на привязи.
- Не удержит!- закричал Тэмуджин.
- Да уж вижу, что не удержит. Зря он не убил тебя. Зарежешь нас?
- Руками требуху вырву!
- Замолчи!- с отчаянием вскрикнула мать, повернулась к нукерам:- Уходите.
Старший нукер перестал отплевываться.
- До ближнего куреня четыре дня пути на лошади. Пешком, без еды и питья мы не дойдем.
- Да-да, без еды и питья,- плаксиво-жалостливым эхом отозвался молодой.
Хасар дал ему пинка.
- Шагай, поносящий телок!
Старший нукер попросил Оэлун:
- Развяжи руки.
Опережая ее, Тэмуджин сказал:
- Зубы есть - перегрызешь.
Нукеры побрели в сумеречную степь, провожаемые свистом и улюлюканьем братьев. Мать горестно качала головой.
Ночью Тэмуджин не спал, прислушивался к звукам за стеной юрты, ему все казалось, что нукеры вернутся и попытаются захватить или украсть лошадей, поставленных у коновязи. На рассвете он оделся, опоясался ремнем, захваченным у нукера, взял его сайдак с луком и стрелами. Проснулся и Хасар, поморгал заспанными глазами, проворно вскочил и, ни о чем не спрашивая, тоже прицепил к своему поясу меч и нож.
- Вы куда?- Мать приподняла с постели голову.
- Сегодня покочуем, а у нас стоят петли на тарбаганов. Надо снять.
- И далеко стоят ваши петли?- Мать пристально смотрела на него.
Ему стоило усилий не отвести своего взгляда.
- Мы скоро вернемся, мама.
Разговор разбудил Бэлгутэя. Он тоже увязался с ними. Заседлали своих коней, остальных пустили пастись.
- Я знаю, куда мы поедем,- сказал Хасар.- Я сразу догадался.
- Молчи ты!- поморщился Тэмуджин.
Поехали по берегу речки. Нукеры от нее удалиться не могут: в безводной степи их ждет верная гибель. Тэмуджин думал, что ушли они недалеко. Однако нукеры, пользуясь ночной прохладой, шли всю ночь. Настигли их далеко от юрты. Они шагали друг за другом, едва передвигая усталые, не привыкшие к ходьбе ноги. Заметив погоню, остановились, видимо, поняли: это конец-и не хотели бесполезным бегством позорить последние мгновения своей жизни.
Подскакав на верный выстрел, братья спешились, выдернули из сайдаков луки и стрелы. Вчера Тэмуджин в припадке неистовой злобы мог задушить, забить ногами нукеров. Но сегодня той злости не было, и руки, натягивающие лук, заметно подрагивали, холодная испарина выступила па лбу. Должно быть, Хасар и Бэлгутэй чувствовали себя не лучше. Из трех стрел ни одна не попала в цель. Старший нукер выругался, обозвал их сопляками. Тэмуджин разозлился на себя, руки его отвердели. Когда они второй раз натягивали луки, Молодой нукер не выдержал, побежал. Стрела Хасара в то же мгновение вонзилась ему меж лопаток. Тэмуджин послал свою стрелу в грудь старшему.
Он покачнулся. Стрела Бэлгутэя попала в живот. Нукер медленно опустился на колени, протянул перед собой руки, будто хотел что-то поднять с земли, и свалился лицом вниз.
- Все,- не узнавая своего голоса, сказал Тэмуджин.
Хасар направился было к убитым, но Тэмуджин остановил его;
- Не ходи...
- А стрелы?
- Потом. Поехали...
Тяжелой, безмерной усталостью налилось тело Тэмуджина. Кое-как взобрался в седло.
Сняв петли, вернулись за стрелами. Из ран на землю натекла кровь, почернела на солнце, подсохла, по ней ползали мухи, а в небе черными хлопьями кружились вороны. Тэмуджин рванул повод, ударил плетью коня, поскакал. К горлу подступила, перехватывая дыхание, тошнота. И хотелось плакать.
Едва взглянув на него, мать поняла все. Гневное осуждение блеснуло в ее глазах.

III

В Чжунду прибыло посольство Инанча-хана. Хо целую неделю с раннего утра до поздней ночи незаметно, но неотступно, как тень, следовал за найманами - смотрел, слушал, запоминал. Такова была его служба. Она тяготила Хо.
Куда лучше было делать горшки, торговать ими на рынке. Однажды осмелился попросить Хушаху освободить его, но тот даже не удостоил ответом. Позднее младший чиновник, некогда проверявший, правильно ли передает Хо подслушанный разговор татар, сказал ему недоуменно:
- Ты разве не знаешь, что служить императору - счастье?
- Знаю, но стать счастливым почему-то не могу.
- Жизнь у варваров испортила твою нравственность. Придется учить и воспитывать тебя. Ты еще скажешь спасибо мне, старому Ли Цзяну.
В свободное от службы время Хо приходил к нему домой. Усадьба Ли Цзяна была такой же старой, как ее хозяин. Краска на дверях дома и переплетах бумажных окон потрескалась, облупилась, глиняная ограда местами наполовину разрушилась, небольшой сад зарос сорными травами. Сам Ли Цзян не мог справиться с разрухой, а нанять людей было не на что: императорская казна скупо вознаграждала ревностную службу младших чиновников. Было у Ли Цзяна два сына, но оба погибли на войне с сунами. Старшую дочь он выдал замуж, жил с женой и младшей дочерью-подростком. В первый же день старый чиновник дал понять, что учебу и заботу о его нравственности Хо должен будет оплачивать собственным трудом.

[ В Китае той поры правили две династии: на юге - Сунская, на севере - Цзиньская. Кроме того, на западе было государство тангутов.]

Заставив перекапывать землю под деревьями, чистить водоем или поправлять садовые дорожки, сам чиновник садился на тростниковую циновку, смотрел, как работает Хо, говорил:
- Руки у тебя, смотрю, ловкие и умелые, а разум туп - почему? Потому, думаю, что мысли мудрых были недоступны тебе. Ты даже не знаешь простых основ. Запоминай... Все живое на земле делится на пять частей: пернатые - раз,- Ли Цзян загнул один палец,- поросшие шерстью - два, покрытые раковиной и панцирем - три, чешуйчатые - четыре, безволосые - пять.- Все пальцы сжались в маленький сухой кулачок.- Высший вид пернатых - феникс, поросших шерстью - единорог, покрытых раковиной и панцирем - черепаха, чешуйчатых - дракон, безволосых - ты, человек.- Ли Цзян вытянул руку вперед, разжал указательный палец, нацелил его в Хо.
Хо провел ладонью по своей всклоченной голове.
- Не очень уж я и безволосый...
- Но очень глупый!- рассердился старик.- Никакого понятия о человеческих взаимоотношениях, одно варварство! Да будет тебе известно, что в основе наших нравственных правил лежат пять видов человеческих взаимоотношений. На первом месте - крепко держи это в своей пустой голове!- стоят отношения между государем и его подданными, на втором - между отцом и сыном, на третьем - между старшим братом и младшим, на четвертом - между супругами и только на пятом - между друзьями. Ты это вот пятое отношение ставишь на первое место. А кто твои друзья? Люди, живущие в грязных юртах, пьющие молоко животных, не знающие ни в чем воздержания,- вот кого ты считаешь своими друзьями.

[ Китайцы не употребляли молока.]

- Они такие же люди, как и мы.

- Нет, они другие. Им неведом свет древних, но никогда не стареющих истин, возвышающих душу, смягчающих нравы.
- Ладно... Мне хотелось бы знать, какие взаимоотношения должны быть у нас с вами?- Хо простовато улыбнулся.- Мы и не друзья как будто, не братья, не отец с сыном, не государь и его подданный.
- Я чиновник императора,- важно сказал Ли Цзян.- Ты его простой подданный. Через меня и таких, как я, ты связан отношениями с императором. Запомни это!
Жена Ли Цзяна болела, редко выходила из внутренних комнат. Все домашнее хозяйство вела его дочь Цуй. Заботы о семье сделали девушку не по годам самостоятельной. У Хо с ней установились беззлобно-насмешливые отношения (пятый вид, как определил Хо,- дружеские). Цуй прозвала Хо <Монголом>, и эта кличка так пристала к нему, что даже старик иногда называл его не по имени.
Хо выполол в саду сорняки, посыпал дорожки крупнозернистым песком, у водоема построил легкую беседку, высадил вокруг нее вьющиеся растения и цветы. Потом исправил стену, выбелил ее известью, покрасил окна и двери...
Ли Цзян похвалил его:
- Мысли мудрых пошли тебе на пользу.
- Ты еще учи его, отец,- сказала Цуй,- смотришь, вымостит двор красным кирпичом.
- Да, дочь, учить надо, учить... И он будет знать не меньше, чем я сам. Если, конечно, прилежание и наперед останется в числе его немногих добродетелей.
Цуй всегда была рада его приходу. Едва он стукнет железным кольцом калитки и ступит во двор, она уже кричит:
- Отец, наш Монгол идет!
Хо даже казалось: Цуй поджидает его - ни разу не пришел незамеченным.
Ей очень нравилось верховодить им. Он подчинялся со снисходительной покорностью. Что бы он ни делал, Цуй, живая, подвижная, крутилась тут же, нередко бралась помогать, но только мешала. А ему с ней было много интереснее, чем с ее чопорным отцом. Хорошо еще, что старику или надоело делить все на пять частей и видов, или кончились его познания основ сущего, он переключился на историю, стал рассказывать о знаменитых императорах и прославленных династиях.
От него Хо узнал, что около трехсот лет тому назад северные соседи Китая - племена киданей - объединились под властью умного и храброго вождя Апаки. Они стали вмешиваться в дела империи, поддерживать мятежных военачальников и продажных сановников. Кончилось это тем, что им удалось посадить на императорский престол одного из военачальников. Новый император заплатил за это уступкой из своих владений части богатых земель и ежегодной данью в триста тысяч кусков шелковой ткани. Мало того - в сношениях с Апаки он должен был именовать себя его внуком. Столь жалкое и унизительное положение вознамерился было изменить преемник незадачливого императора. Но кидане разбили его войска, взяли город Бянь - тогдашнюю столицу империи, пленили самого императора. Независимым остался юг Китая, где позднее возвысилась династия Сун. А кидане образовали свою империю и по китайскому обычаю присвоили основанной династии новое имя - Ляо.

[ Л я о - железо.]

Бесконечные войны Ляо с Сунами не смогли ничего изменить. Но лет семьдесят назад на севере объявился новый опасный вождь. Им был предводитель кочевого народа чжурчжэней Агуда. Суны, как могли, подстрекали Агуду и, чем могли, помогали его войскам. <Железная> империя киданей, просуществовав два века, пала. Агуда провозгласил себя императором, присвоив династии имя Цзинь. Он сказал, что кидане были неразумны и недальновидны, назвав свою династию Ляо. Железо металл хороший, но его съедает ржавчина. Достаточно было доброго удара, и все разлетелось вдребезги. Цзинь - золото - никогда не теряет своих свойств, через века и тысячелетия оно будет сиять первозданной чистотой, и блеск его затмит все, что знали народы до этого.
Суны, так жаждавшие отвоевать руками чжурчжэней свои владения, просчитались. Едва утвердившись, чжурчжэни повернули оружие против своих покровителей, отбросили их далеко на юг, за реку Хуай-Хэ, заставили уплачивать ежегодную дань - двести пятьдесят тысяч лан серебра и двести пятьдесят тысяч кусков шелка.

[ Л а н - денежная единица (кит.).]

- Отсюда,- Ли Цзян назидательно поднял палец,- по примеру древних можно вывести поучение: несчастье приходит в ту дверь, которую ему открыли.
- Если я правильно понял, учитель, золотая династия - несчастье?
- Я не буду тебя учить, варвар! Ты глупее земляного червя, у которого нет головы!
- Достойный учитель, я ни о чем плохом не думал.- Хо почтительно поклонился.
Ли Цзян смягчился.
- Нельзя так говорить! Нами правит пятый государь золотой династии.-
Он молитвенно сложил руки.- Пусть небо пошлет десять тысяч лет жизни благословенному Ши-цзуну?- И тут же своим обычным голосом:- Ши-цзун - китайское имя. А по чжурчжэнски его зовут Улу, что означает - Свищ.
Чтобы совсем успокоить старика, Хо сказал:
- Хорошее имя! А как зовут по-чжурчжэнски князя Юнь-цэы?
- Его имя Чунхэй.
- Достойный учитель, заранее прошу не сердиться. Я все хочу спросить у вас: почему монголов вы называете дикарями и варварами? Только потому, что они кочевники? Но и чжурчжэни были кочевниками...
- Молчи, неразумный! Чжурчжэни теперь живут по нашим обычаям и законам. А все, кто не признает этих законов и обычаев, есть невежественные, грязные варвары.
- Я это понял, учитель. Мы умны и мудры, мы лучше всех. Но из степей приходят варвары-кидане и правят нами двести лет. За ними идут другие варвары - чжурчжэни - и...
Старик боязливо оглянулся, попросил:
- Помолчи, глупый!
- Должен же я разобраться.
- Разбирайся про себя. Будешь разбираться вслух - уедешь к предкам на спине деревянного осла. Это говорю тебе я, старый Ли Цзян, видевший на своем веку столько несчастий, сколько нет на твоей голове и волос. В молодости, не зная отдыха, я познавал премудрости наук. Мне предрекали высокий путь. А я застрял на самой первой ступени чиновной лестницы. И все потому, что, как ты сейчас, любил задавать неуместные вопросы. Я мог бы стать богатым, но не брал взяток, как делают все, и этим навлекал на себя подозрения. Теперь я стал умнее...
- Вы принимаете взятки?
- Нет. Но я ни у кого ни о чем не спрашиваю. И свои суждения оставляю при себе. Живу поэтому, как ты сам видишь, спокойно. Да. Но самый лучший завтрашний день не вернет вчерашнего... И сыновей мне никто не вернет.
Незоркие глаза Ли Цзяна стали тусклыми, невыразительными, сам он сгорбился, под тонким стареньким халатом из дешевой материи обозначились острые лопатки. Хо, жалея его, сказал:
- Ли Цзян, если вы пожелаете, я буду для вас как сын...
- Э-э, Монгол, даже самый лучший вол не заменит скаковую лошадь. Не обижайся. И будь осторожен, Хо. Ты служишь в горячем месте. Ошибешься - сгоришь, как бабочка в пламени свечи.
Следуя всюду за людьми из посольства хана найманского, примечая, с кем они встречаются, о чем говорят, Хо много раз вспоминал наставления Ли Цзяна. По всему чувствовалось, что на севере медленно скапливаются грозовые тучи. К цзиньскому двору зачастили степняки. Дважды приезжали татары, следом побывал посланец меркитского владетеля Тохто-беки, только он уехал - прибыл хан кэрэитов Тогорил, а теперь вот найманы. Все стараются заручиться поддержкой Алтан-хана и его сановников, жалуются на своих соседей. Сановники никому не отказывают, обещают помощь и тем, и
другим, и третьим. Посланцу Тохто-беки, надменному нойону Тайр-Усуну, Хушаху обещал помочь расправиться с тайчиутами, Тогорилу он сказал, что хан может и должен потеснить Тохто-беки. С найманами Хушаху и князь Юнь-цзы тоже любезны, обходительны, одаривают их дорогой одеждой, доспехами, оружием Сабрак наговаривает на хана Тогорила, и они благосклонно внимают его речам Почему так делают, Хо не мог понять.
Стремление найманов выставить хана кэрэитов - побратима Есугея - человеком, вынашивающим честолюбивые и потому опасные для всех замыслы, было неприятно Хо. Он злился на длиннорукого, хриплоголосого Коксу-Сабрака. Назвал его про себя обезьяной и с особым удовольствием запоминал каждое его опрометчивое слово, сказанное среди своих. Последний день пребывания найманов в срединной столице Хо провел на посольском подворье. Скорчившись, сидел в тесной потайной каморке, вслушивался в голоса ничего не подозревающих найманов. За дни слежки он устал от постоянного напряжения и был очень обрадован, что найманы говорили недолго. Им надо было хорошо отдохнуть перед дорогой, почти сразу же после ужина они ушли спать.
Тайными переходами он вышел из посольского подворья. Солнце только что село. Раскаленные днем глиняные стены оград еще не остыли, от них несло теплом, как от хорошо протопленного кана, воздух был густой, пахнущий пылью, небо наполовину заволокли низкие черные тучи. Хо торопливо, почти бегом, направился к дому Хушаху. Сановник приказал ему прибыть сразу же, как только найманы улягутся спать. Но торопился Хо и по другой причине.
Много дней он не был в доме Ли Цзяна, если удастся быстро управиться с делом, можно будет зайти еще сегодня.

[ К а н - отапливаемая лежанка в китайских домах.]

У ворот дома Хушаху стояли четыре стражника в одинаковых бронзовых шлемах, у каждого в руках боевой трезубец. Хо показал им железную пластинку с выбитыми на ней иероглифами, и стражники расступились. Едва начало смеркаться, а во дворе уже зажгли бумажные фонарики. Красные, зеленые, синие, желтые - всех цветов и всевозможной формы: в виде корабликов, ажурных башен, сказочных птиц и зверей - они сияли ровным, торжественным светом. У дверей дома тоже стояли четыре стражника с трезубцами. И фонарики, и усиленная стража означали, что в доме находится
князь Юнь-цзы Хо свернул в сторону, вошел в дом через двери для слуг.
Здесь его уже поджидал безбородый мрачный евнух - главноуправляющий домом Хушаху. Ни о чем не спрашивая, он повел его по ярко освещенному коридору, остановился перед пламенно-красной дверью, трижды легонько стукнул. Дверь бесшумно отворилась Хо оказался в комнате с потолком и стенами, расписанными листьями лотоса и нежно-розовыми цветами пионов. За столиком, заваленным бумагой, на светло-голубом пушистом ковре сидел Юнь-цзы, рядом - юноша в красном халате, с другой стороны стола - двое военных, судя по одежде и поясам, не очень большого чина. Хозяин дома в длинном, до пола, зеленом халате, подпоясанный серебряным с золотыми насечками поясом, стоял
чуть в стороне.
Пока Хо старательно кланялся, подавляя свою робость, все молча смотрели на него. Но едва он выпрямился, князь Юнь-цзы спросил:
- Довольны ли найманы приемом и дарами?
- Они очень расхваливали подарки.
- Что они говорили при этом?
- Они считают, что их здесь высоко ценят.
На полных губах Юнь-цзы появилась довольная усмешка, он взглянул на Хушаху.
- Ну?
- Это еще ничего не означает.- Широкие сросшиеся брови Хушаху были насуплены.- А не говорили они о том, что собираются делать, возвратившись домой?
- Говорили. Они считают, что надо немедленно воспользоваться поддержкой нашего милостивого государя, поставить на колени кэрэитов и покорить племена, кочующие у Онона и Керулена.
- Что-то много они захотели!- князь Юнь-цзы поморщился.
- Они еще и не этого захотят,- сказал Хушаху и присел к с голу.- Нам нельзя поддерживать Инанча-хана. В той стороне,- он неопределенно махнул рукой,- два опасных для нас врага - тангуты и найманы.
- А мне кажется,- один из военных, широколицый человек с веселым взглядом узких глаз, слегка наклонил перед Хушаху голову,- лучше иметь дело с одним Инанча-ханом, чем с десятками кичливых и ничтожных вождей племени.
Хушаху насупился еще больше.
- Елюй Люгэ,- сказал он,- ты хороший воин, но...
- Елюй Люгэ судит правильно,- оборвал его Юнь-цзы, глянул на Хо - Что же еще говорили найманы?
Хо уловил, что Хушаху по каким-то причинам не расположен к найманам, а князь, напротив, сочувствует им. В этом споре он мысленно стал на сторону Хушаху, быстро припомнил все, что говорили нелестного найманы о великом Алтан-хане.
- Еще я слышал, как Сабрак сказал своим людям: нам надо торопиться.
Источники - и те иссякают, о благоволении золотого государя и говорить нечего, оно кончится в любое время.
Хо показалось, что Хушаху посмотрел на него одобрительно, продолжал уже смелее:
- Еще Сабрак сказал: если мы успеем покорить племена и хана Тогорила, благоволение золотого государя будет нужно, как шуба в летнюю жару.
Юнь-цзы беспокойно завозился, что-то шепнул юноше в красном халате, и тот, соглашаясь, кивнул головой. Военный, до этого молчавший, переглянулся с Хушаху, а Елюй Люгэ презрительно-насмешливым взглядом окинул Хо с ног до головы.
- Говори, говори...- Хушаху это произнес так, словно приказал Хо найти что-то еще, похожее на уже сказанное.
- Дальше они говорили, что, если сумеют выполнить задуманное, они - Хо замялся, покорно поклонился Юнь-цзы и Хушаху - Такие слова я лучше бы забыл, только ваш приказ заставил меня запомнить их.
- Мы слушаем,- наливаясь краской, сказал Юнь-цзы.
- Если они успеют укрепиться, то. то могут подергать за бороду и самого нашего государя - десять тысяч лет ему жизни!- глядишь, говорят, в руках останется несколько его золотых волос.
Хо похолодел от собственной наглости, про бороду он придумал сам.
Молчавший до этого военный громко, с возмущением, сказал:
- В яму их за такие слова!
- Не горячись, Гао Цзы. Всему свое время. Я думаю, пусть они едут и надеются на нашу помощь. Но поможем мы не найманам, а кэрэитам. Что еще есть у тебя?- спросил Хушаху у Хо
- Кажется, все
- Иди. Постой. Ты хорошо служишь. Возьми - Хушаху кинул ему небольшой серебряный слиток.
Кланяясь, Хо попятился к дверям. В коридоре он шумно вздохнул.
Началось время второй стражи, когда Хо подходил к дому Ли Цзяна. Небо совсем затянули тучи, сквозь них не светилось ни единой звездочки. В узких улицах города было темно и пусто.

[ В Китае время от 7 часов вечера до 5 утра делилось на стражи, по два часа каждая.]

Старый Ли Цзян в мягких войлочных туфлях, в шелковой безрукавке сидел за столиком, ужинал.
- Садись. Давно не был у нас. Цуй, неси гостю чашечку рису.
Необычно молчаливая Цуй подала на стол. Хо похвастал слитком серебра, но она, едва лишь взглянув на него, ушла во внутренние комнаты и больше не появлялась. Ли Цзян взвесил слиток на руке.
- Три лана будет. Не меньше За что такая милость?
- Я и сам не знаю.
Человек должен знать, за что его награждают, за что наказывают,- назидательно сказал Ли Цзян.
- Да тут разве что-нибудь поймешь. Сегодня говорят так, завтра иначе.
- Э, ты не прав..- Ли Цзян ушел в другую комнату, принес лист твердой бумаги, исписанный мелкими иероглифами.- Вот слушай. <Расстраивайте все то, что есть хорошего у ваших предполагаемых врагов, вовлекайте влиятельных людей в поступки постыдные, недостойные сана, и потом, при надобности, обнаруживайте их Заводите тайные связи с самыми порочными людьми ваших врагов, делайте помехи правителям, сейте везде раздоры, возбуждайте ропот, возмущайте младших против старших, вводите музыку, смягчающую нравы; для окончательного развращения шлите к ним распутных
женщин; будьте щедры на обещания, подарки и ласковые слова, обманывайте, если нужно для узнавания всего, что делается у предполагаемого врага, не жалейте денег>.
Ли Цзян положил листок на стол, постучал по нему пальцем.
- Теперь тебе все понятно? Этому установлению должны следовать и высшие сановники, и младшие чиновники, и такие слуги, как ты.
- Выходит, мы преднамеренно обманываем всех - кэрэитов, татар, меркитов, найманов... А я думал...
- Без этого нельзя нам. Пусть чужие народы дерутся друг с другом - не будут драться с нами. Мы их держим в повиновении их собственными руками.
- Это нечестно,- сказал Хо.
За стенами дома, в деревьях сада прошумел порыв ветра. Крупные капли дождя ударили в бумагу окон. Ли Цзян прислушался, потер спину.
- Ненастье будет. Любую непогоду за три дня спиной чувствую.
Старик, как понял Хо, не хотел обсуждать с ним, честно это или нечестно - преднамеренно и так откровенно обманывать другие народы. Придвинув чашу с рисом, Хо начал есть. Скоро чаша опустела и Ли Цзян налил ему чаю. Дождь все усиливался. Бубном гудела бумага на окнах.
- Ты будешь ночевать у нас,- сказал Ли Цзян, прислушиваясь к шуму дождя, посмотрел на неубранный стол, перевел взгляд на двери, ведущие во внутренние комнаты.
<Сейчас позовет Цуй>,- подумал Хо. Но он тяжело, с кряхтеньем, поднялся, сам убрал посуду, смел со стола крошки. Лицо его, изрезанное мелкими морщинками, было слегка растерянным. Взял слиток серебра, сделанного в виде чуть искривленного, с прямо срезанным концом ножа - в древнейшие времена такими были бронзовые монеты,- провел пальцем по выпуклой вязи иероглифов.
- Кто так щедро одарил тебя?
- Хушаху. Но там был и князь Юнь-цзы, и еще какие-то люди. Один совсем молодой, в красном халате. Он сидел рядом с Юнь-цзы.
- Это, должно быть, князь Утубу.
- И два военных были. Имя одного - Гао Цзы.
- Ты зачем все это рассказываешь? Сколько раз говорю: не распускай язык.
- И вам нельзя рассказывать, учитель?- удивился Хо.
Ли Цзян подумал, важно разрешил:
- Мне можно... Так, говоришь, Гао Цзы? Все верно, где князь Утубу, там Гао Цзы. Они большие друзья. Кто еще был?
- Елюй Люгэ. У него еще глаза такие... веселые.
- Знаю, знаю. Как не знать такого человека. Это один из прямых потомков последнего императора династии Ляо. Важные люди слушали тебя, Хо!
И они хорошо оценили твою работу. Не пригодились ли тебе мои поучения?
- Без вас, наставник, я получал не серебро, а палки...- сказал Хо, чтобы сделать старику приятное.
- То-то же.
Заснуть Хо долго не мог. Мешал шум дождя, и слишком много было всего, о чем следовало подумать. Награда все меньше радовала его. Слиток он получил за ложь. Не придумай он про золотую бороду Алтан-хана, вряд ли расщедрился бы Хушаху. Да, но и сами сановники, оказывается, лгут кочевникам. Почему так? Что он соврал - понятно. Ему хотелось помочь кэрэитам, а значит, и семье Есугей-багатура, своей сестре Хоахчин. Он бессилен был помочь им чем-либо другим. А для чего неправда сановникам? В их руках немыслимые богатства, сотни тысяч воинов. Непонятно...
В доме было тихо. Все, кажется, уже спали. Хо лег щекой на деревянный подголовник , закрыл глаза. Надо спать. Завтра целый день будет здесь. Он переложит печь... Цуй будет помогать ему. Почему она сегодня на себя не похожа? Не сказала ему ни одного слова.

[ В Китае вместо подушек пользовались твердыми подголовниками. Их изготовляли из дерева, кожи, циновок, бамбука, из керамики и фарфора.]

Утром дождь перестал. Хо вышел в сад. На листьях деревьев, на лепестках цветов блестели дождевые капли, лужи воды стояли между грядок, на дорожке.
Сбросив туфли и до колен закатав штаны, Хо принялся за работу. Отвел воду, поправил грядки.
Пришел Ли Цзян, сел на скамейку, зажмурился от солнца, казалось, задремал, пригретый яркими, теплыми лучами. Долго сидел так, встряхнулся, подозвал Хо.
- Важный разговор с тобой будет.
Хо сел, вытянул ноги, пошевелил пальцами, сбивая темно-бурую грязь.
- Ты хотел печку переделать? Успеешь сегодня?
- Не знаю. Но что за беда - закончу завтра.
- Завтра нельзя. У меня будут большие гости. Очень важные гости. О свадьбе будем сговариваться. Да, да, последняя дочь покинет меня, Хо. Как жить буду? Жена болеет, вот-вот позовут ее к себе предки. В монахи идти, что ли?
- Цуй - замуж?- ошарашенно спросил он.- Да вы что, учитель?!
- Мне не хочется с ней расставаться. Но жених хороший - сын чиновника казначейской палаты.
- Не выдавайте замуж Цуй, учитель! Нижайше прошу вас!
- Да ты что! Как можно, чтобы она сидела возле меня? Моя жизнь заканчивается, а ее только начинается. Старое дерево не должно закрывать свет молодой поросли. Лучше уж уйду в монахи.- Помолчал.- А может, мне усыновить тебя, Хо? А? Душа у тебя добрая. Женю на хорошей девушке... А?
- Не нужно мне ничего этого!- Хо, не замечая, рвал листья миндаля и бросал на свои грязные ноги.
- Ты непочтителен. Разве можно так отвечать своему учителю и наставнику? Наверное, я никогда не смогу избавить тебя от дикарских привычек. Ну вот, зачем листья теребишь!
Хо поднялся, пошел к дому. У дверей столкнулся с Цуй. Ее волосы были собраны на макушке в высокий узел и заколоты бронзовой шпилькой. Прическа взрослых! Хо только сейчас понял, что и вчера у Цуй была такая прическа.
Он просто не успел ее разглядеть.
- Замуж собралась?- язвительно спросил он.
Она часто заморгала, отвернулась.
- Я не хочу замуж! Не надо мне мужа, Монгол!- Покрутила костяные пуговицы халата, сморщилась - вот-вот заплачет.- Поговори с моим отцом.
- Уже говорил.
- Поговори еще раз, Монгол.
Он вернулся в сад. Ли Цзян сидел на прежнем месте, задумчиво теребил бороду.
- Учитель, простите меня. Я буду вашим сыном, домашним рабом - кем хотите. Только пусть Цуй живет здесь. Не отдавайте ее чужим людям. Не губите свою дочь!
- Я думаю, Хо. Я обо всем думаю, а ты мне мешаешь.
Всегдашняя вежливость Ли Цзяна была сейчас невыносимой. Хо стоило усилий оставаться почтительным.
- Вы для всех делаете плохо: для Цуй, для себя...
- С отцом жениха у нас давний уговор. Как я могу нарушить свое слово?
Я всегда был честным человеком. Но я думаю еще и о другом. Для дочери бедного человека найти хорошего жениха потруднее, чем получить награду от высоких сановников.
Хо ушел от него обозленный. У дома его поджидала Цуй. В черных, широко расставленных глазах ее была надежда. Хо молча дернул плечами, постоял, мучительно соображая, что можно сделать.
- Далеко ли дом твоего жениха?
- Нет, совсем близко.
- Цуй, если ты согласишься, я попытаюсь помочь... Придут завтра гости, ты скажи, что нездорова.
- Мне и так нездоровиться от всего этого. Но зачем так говорить?
- Надо, Цуй. Так надо. А теперь покажи мне дом твоего жениха.
Дом чиновника казначейской палаты был много больше дома Ли Цзяна.
Шелковые занавески, клетки с говорящими попугаями, дорогие статуэтки я вазы - все говорило о безбедной жизни. Слуги не пустили Хо дальше порога, позвали хозяина. Чиновник, крупный черноусый мужчина в ярком, расшитом на груди халате и замшевых туфлях с круто загнутыми носками строго-вопросительно посмотрел на Хо.
- Мне надо поговорить с вами,- кланяясь, сказал Хо.
- Проходи...
Чиновник пропустил его в небольшую комнату, запер за собой дверь.
- Достойный хозяин, от своего учителя, почтенного Ли Цзяна, я много наслышан о вас.
- А, ты тот самый варвар... Что тебе нужно от меня?
- Ничего. Но я узнал, что вы жените сына на дочери Ли Цзяна. Девушка умна и красива. Но она, бедняжка, страдает, как я слышал от нее самой, неизлечимым недугом. Может быть, это и не так...
- Погоди... Ты чего болтаешь? О каком недуге речь ведешь? Ли Цзян знает, что его дочь больна?
- Нет, он ничего не знает Я тоже узнал случайно.
- Ты врешь! Не может Ли Цзян не знать... Вот я спрошу его!
- Достойный господин, вы только не говорите, что это вам сказал я.
Если скажете, я погиб!
Чиновник брезгливо дернул губами.
- Ты, я вижу, глуп! Мне не к лицу ссылаться на такого, как ты. Но почему ты пришел ко мне? Не забота же о благе моего сына привела тебя сюда?
- Забота, господин, забота, и ничего больше.
- Врешь. Тебе, признайся, захотелось заработать на этом?
- Ну, это само собой. Я бедный человек. Мне ли пренебрегать возможностью заработать?
- Так и говори...
Чиновник принес связку медных монет, побренчал ими, встряхивая, с презрением бросил под ноги Хо. У него не было сил наклониться и поднять деньги.

[ В Китае монеты выпускали с квадратным отверстием посредине, их нанизывали на шнур в связки определенного достоинства.]

- Что, мало?- насмешливо спросил чиновник.- Ты думал, я сделаю тебя богачом?
Хо поднял связку, подоткнул под пояс и, позабыв поклониться, вышел.

IV

На место новой стоянки прибыли поздно вечером, юрту поставить не успели, переночевали под открытым небом. Утром все принялись за работу, а Бэлгутэй заседлал коня и поехал посмотреть, где водятся тарбаганы.
Поставив юрту, разожгли очаг, принесли жертву духу этих мест и священным куклам - онгонам. Разбрызгивая пальцами капли молока, Тэмуджин смотрел на синие горбы гор, врезанные в чистое, светлоголубое небо. Ниже синь гор незаметно переходила в зелень лесов, в них узкими языками втискивалась степь, пепельно-серая, с коричневыми пятнами песчаных наносов и выдувов. Речка Сангур крутой дугой огибала предгорье, на обоих ее берегах жались к воде кусты тальника, словно охраняя воду от степных суховеев. Неподалеку зеленели высокие камыши, сквозь них видна была
светлая полоска озера. Над камышами кружились кряковые утки.
Где-то неподалеку отсюда была та стоянка, с которой Тэмуджина увели нукеры Таргутай-Кирилтуха... Вспоминать об этом Тэмуджину не хотелось. Он зашел в юрту, принялся сшивать лопнувший повод уздечки. Хасар сел напротив, достал из ножен меч, начистил его кусочком войлока, посмотрелся в зеркально блестевшее лезвие, поцарапал пальцем под носом - там, где чуть обозначились темные усики. Любимое занятие Хасара - наводить блеск на лезвие меча и рассматривать отражение своего лица. Торопится стать взрослым...
- Дай-ка сюда...
Тэмуджин взял из рук Хасара меч, поднес к своему лицу. В узкой полоске начищенного железа Тэмуджин увидел длинные всклоченные волосы. Надо как-то побрить голову и заплести на висках косы, а то голова, как у последнего харачу. Если с такими волосами поехать к Дэй-сэчену, вряд ли он отдаст Борте. Волосы у него почему-то почернели, рыжий оттенок еле заметен. А у отца голова была красная, цвета медного котла. У него тоже цвета медного, но словно закопченного котла.
Чуть повернул меч, и по лезвию пробежало отражение высокого чистого лба, показались светлые глаза под тяжелыми верхними века ми, над ними - брови, короткие, прямые, слишком далеко отодвинутые от переносья. Под носом, на подбородке, пробились жесткие волосы. Тут они рыжие, ничего не скажешь, наверное, такие вот и были у отца. И все равно Хасар много красивее его. У брата чуть скошенный назад лоб, резко обозначенные надбровные дуги, длинные, словно бы взлетающие острыми концами к вискам брови,- на такого раз взглянешь, и сразу видно, что это за человек, вся
его резкая, стремительная натура видна. У Бэлгутэя характер другой. Он мягче, сговорчивее Хасара. И в лице нет ничего резкого, все закругленное, пухлое...
- Фуджин! Фуджин!- послышался испуганный голос Хоахчин - Ой-е, люди едут. Тэмуджин, тебе бежать надо!
Тэмуджин и Хасар выскочили из юрты. С верховьев реки рысью приближались шесть всадников. Тэмуджин огляделся по сторонам - бежать некуда! Вернулся в юрту, схватил лук и стрелы. То же сделал Хасар. Мать встала перед ними, будто хотела собою заслонить от взглядов неизвестных людей. Тэмуджин обошел ее, направился навстречу всадникам.
А всадники остановились, сбились в кучу, о чем-то поговорил> и вдруг галопом помчались в сторону от юрты.
- Что такое? Куда они?- спросил Хасар.
Но Тэмуджин и сам не понимал, чего хотят всадники. В той стороне, куда они мчались, на пригорке паслись овцы и лошади. Овцы побежали, высоко вскидывая курдюки.
- Воры!- закричала мать.- Тэмуджин!
Тэмуджин побежал, перерезая им дорогу. Но где пешему состязаться с конными! Они завернули лошадей и погнали в степь. Из-под копыт взлетала пыль и легким облачком плыла над травой. Тэмуджин и Хасар выпустили стрелы, они, не долетев, воткнулись в землю. Один из всадников придержал лошадь, крикнул что-то, засмеялся, поскакал за своими товарищами. Братья смотрели вслед грабителям, пока они не скрылись из виду. Потом вернулись к юрте. Мать сидела на телеге, подпирая ладонью щеку, смотрела в степь, из ее глаз катились слезы. Хоахчин тоже плакала, всхлипывая и громко причитая:
- Ой-е, как жить теперь будем!
Тэмуджин до боли стиснул зубы. За что их наказывает небо? Не успеют справиться с одной бедой, другая тут как тут. Осталась одна лошадь на всех-это ли не беда! Ни перекочевать, ни уехать. Вот тебе и женитьба...
Приехал Бэлгутэй, слез с коня, расстегнул подпруги.
- Не расседлывай,- сказал Тэмуджин.
Он набил колчан стрелами, прицепил к поясу меч.
- Я, мама, поеду.
Мать безнадежно махнула рукой. Хасар взял лошадь под уздцы.
- Тэмуджин, разреши поехать мне!
- Отстань!
- Что случилось? А? Что случилось?- Бэлгутэй испуганно вылупил глаза.
- Ослеп, что ли?- зло крикнул Тэмуджин.- Где наши кони?
Взлетев в седло, с силой резанул плетью по боку коня. Всхрапнув и прижав к затылку уши, он понес его в степь. Сначала просто скакал в том направлении, где скрылись грабители, потом спохватился - так он их может потерять. Стал искать следы. Ему повезло. На белом солончаке (голая земля словно бы припорошена снегом) увидел свежие отпечатки копыт. Идти по следам было трудно, на возвышенностях с низкой жесткой растительностью они исчезали совсем. Все время нужно было смотреть под ноги, чтобы не уехать в сторону.
Ночь застала его в степи. Стреножив лошадь, он лег на землю, подложив под голову седло. Очень хотелось есть. Но еды он с собой не захватил...
Низко над головой висели крупные яркие звезды. Было тихо, лишь похрумкивала лошадь, срывая траву. Тэмуджин смотрел на звезды, тоскливо думал о том, что слабым в этом мире жить очень трудно. Будь у него нукеры, разве посмели бы подлые грабители так нагло, на глазах у всех, угнать лошадей. Они бы обошли его юрту далеко стороной. Надо что-то делать. Так жить невозможно. Рано или поздно зловредные люди погубят всех.
Утром он снова тронулся в путь. К полудню добрался до небольшого озерка с горьковато-соленой водой. Здесь грабители ночевали. Вокруг потухшего огня трава была истоптана, валялись чисто обглоданные кости, обрывок волосяной веревки и клочок кошмы. Тэмуджин пнул ногой кости - нестерпимо хотелось есть. Напоил лошадь, напился сам.
И вторую ночь пришлось ночевать в степи. Укладываясь спать, подумал было - уж не возвратиться ли?- но представил, как встретят его мать, братья, и отогнал от себя эту мысль. Без лошадей он не вернется. На край земли поедет, будет драться один против трех, десяти, целого куреня, но своего не отдаст.
Чувство голода притупилось. Только слабость во всем теле напоминала ему, как давно он не ел. Конь тоже измучился, шерсть на его боках и спине была мокрой от пота. Надо было остановиться, дать отдых лошади, поискать для себя дикого лука, корней судуна и подкрепиться, но он боялся, что трава, примятая копытами коней, выправится и идти по следу будет совсем трудно.
Неожиданно впереди блеснула речушка, На ее берегу пасся небольшой табун, у шалаша, крытого шкурами, горел огонь. Тэмуджин остановил коня, всмотрелся в табун. Его лошадей здесь не было. Подъехал к шалашу. Из него на четвереньках выбрался молодой парень. На нем был короткий халат из хорошей материи, на витом ременном поясе висел нож с костяной рукояткой.
Парень с безбоязненным любопытством рассматривал Тэмуджина. А Тэмуджин, не слезая с коня, настороженно заглянул в шалаш. Там больше никого не было.
Это его успокоило.
- Ты кто такой?- спросил парня.
- Я Боорчу, сын Наху-Баяна.
- Ты не видел здесь людей?
- Видел. Утром проехали.
- Это воры.
- Воры? Как хорошо, что они не заметили ни меня, ни моего табуна! Ты их хочешь догнать и отбить коней? Один?
- Один.
- Ты смелый. Но что можешь сделать один?- Боорчу поцарапал затылок.- Я поеду с тобой.
- Сначала накорми меня. Есть у тебя что-нибудь?
- О, у меня всего вдоволь! Я тут пасу и дою кобыл. Хочешь молока?
Кумыса? Хурута?
- Давай все сразу!- Тэмуджин улыбнулся: парень, кажется, славный.
Пока он ел, Боорчу поймал в табуне двух коней, привел к шалашу, расседлал савраску Тэмуджина.
- Пусть отдыхает. На нем сейчас ни догнать, ни убежать. Поедем на наших конях.
- А табун? Так, без присмотра, и оставишь?
- К вечеру приедет за молоком отец. Присмотрит. Надоело мне все это.
Живу один, людей не вижу.- Боорчу заседлал коней, положил в седельные сумы хурута и бурдючок с кумысом.- Еще что нам нужно?
- Если есть лук и стрелы, бери.
- Нет. Были и лук, и стрелы. Отец забрал. Боится, что я ввяжусь с кем-нибудь в драку... Лучше, говорит, пусть угонят кобылиц, чем убьют тебя.
Поехали. Боорчу говорил без умолку. Тэмуджин скоро узнал о нем почти все. У своего отца Наху-Баяна он единственный сын. Отец живет не бедно, скота хватает. С куренем не кочует. Живет сам по себе.
- Вы из чьего улуса?- спросил Тэмуджин.
- Из улуса тайчиутов.
Тэмуджин резко обернулся.
- Ты чем-то удивлен?- спросил Боорчу.
- Нет. Рассказывай...
Но он его больше не слушал. Готовность Боорчу помочь теперь выглядела иначе. Что, если этот парень в сговоре с грабителями? Завлечет его в засаду или ударит ножом в спину... Как тут быть? Может быть, сейчас, пока не поздно, прикончить его? Он остановил лошадь, слез с седла. Остановился и Боорчу.
- Что случилось?
- Подпруги ослабли. Ты поезжай. Смотри за следами.
Боорчу поехал Тэмуджин вынул из колчана стрелу. Если этот разговорчивый парень замыслил черное дело, так просто не подставит затылок. Сейчас или остановится, повернется к нему, или, если понял, что его замысел открыт, бросится убегать. В том и другом случае надо стрелять. Но Боорчу ехал спокойным шагом, время от времени склонялся, всматриваясь в примятую траву.
Сунул стрелу в колчан, понемногу нагнал его. Боорчу навалился животом на переднюю луку седла, свесил голову.
- Ветерок потянул. Трава качается, и совсем ничего не видно,- сказал он.
Тэмуджин незаметно вглядывался в лицо Боорчу. Из-под летней войлочной шапки, отороченной по краю черной шелковой лентой, во все стороны торчат коротко обрезанные, с загнутыми вверх концами и выгоревшие на солнце волосы, открытые угольно-черные глаза спокойны и внимательны, во взгляде нет ни тревоги, ни настороженности, ни скрытой враждебности Можно ли так ловко притворяться?
Боорчу выпрямился, натянул поводья, останавливая лошадь.
- Стоит ли нам держаться за след? В той стороне, куда он ведет, я слышал от отца, стоит чей-то курень Других куреней поблизости нет. Лошадей угнали туда. Нам, может быть, плюнуть на след и скакать прямо к куреню?
Быстро поедем, к концу дня будем там.
Ветер был несильный, он лишь слегка взъерошивал траву, но и этого было достаточно, чтобы потерять следы. Если Боорчу говорит правду, на распутывание следов нечего тратить время. Если правду. А если нет?
- Ты хорошо знаешь, где стоит курень?
- Он стоит в урочище Герге. В прошлом году мы там летовали. Нынче тоже хотели кочевать туда. Но раз туда прикочевал курень...
Поехали рысью. Местность была неровная. Мелкие ложбины чередовались с плавно закругленными буграми. Ветер раскачивал неровные, клочковатые травы, казалось, по степи бесконечной чередой бегут волны, исчезая в синей дали. Взгляду не на чем было задержаться - вокруг только зеленые волны и синее небо. Здесь ничего не стоило заплутать, потеряться. Но Боорчу уверенно держал путь на северо-восток. Тэмуджин скакал за ним, чуть приотстав, так, чтобы все время видеть своего спутника с затылка.
К вечеру неровности степи стали более заметны, бугры постепенно сменили сопки с выгоревшей травой на гладких склонах.
- Теперь близко,- сказал Боорчу.
Он поднялся на крутую сопку, оставив лошадь, пешком прошел к вершине, лег, подав знак Тэмуджину следовать за ним.
За сопкой была широкая долина, прорезанная вдоль извилистой речушкой. В ее излучине стоял небольшой курень. Рядом с юртами паслись десятка четыре коней, дальше виден был большой табун и пестрая отара овец.
- Твои лошади Должны быть здесь,- почему-то шепотом сказал Боорчу.
- Да, они тут Но незаметно их не угнать.
Боорчу посмотрел на заходящее солнце.
- Подождем немного.
В сумерках спустились с сопки, шагом поехали к куреню Тэмуджин вынул из ножен меч, до боли в пальцах сжал рукоятку. Их, кажется. приняли за пастухов, ниш о не остановил, не окликнул.
Лошади Тэмуджина держались особняком, у них были спутаны передние ноги.
- Эти?- спросил Боорчу.
Тэмуджин кивнул, не спуская с него взгляда Если Боорчу враг, сейчас подымет тревогу. Но Боорчу соскочил с коня, быстро перерезал путы.
- Гони. Тихо.
- Э-эй, вы что делаете?- закричал кто-то в курене.
Тэмуджин толкнул коня в бока пятками, налетел на освобожденных от пут коней. Боорчу уже скакал рядом, и плеть свистела над его головой. Бешеным галопом, не выбирая направления, лошади понеслись меж сопок Тэмуджин оглянулся. Из куреня мчался всадник на белом коне. Он визжал и размахивал шестом урги с петлей на конце.
Сумерки быстро густели Скоро урга в руке всадника стала неразличима, и сам он был плохо виден, белый конь облаком катился над темной степью - все ближе, ближе...
- Не отвяжется!- прокричал на ухо Боорчу.- Дай мне лук!
- Я сам Гони!
Тэмуджин обернулся, не целясь послал свистящую стрелу навстречу всаднику, с яростью крикнул.
- Поворачивай! Убью!
Всадник отстал. Они сбавили ход, по бледным звездам определили, куда держать путь Боорчу снял с головы шапку, сунул ее за пазуху.
- Фу, жарко стало!- Громко засмеялся.- Ловко мы, а?
Лошади перешли на шаг. Тэмуджин протянул руку, положил ее на плечо Боорчу.
- Ты хороший парень.
Он чувствовал себя виноватым перед Боорчу, стыдился своей недавней подозрительности. Ладно еще, что небо вразумило его. Лежал бы сейчас Боорчу в степи со стрелой в спине. И никто бы не узнал, кем, за что, почему убит парень.
- У тебя хорошие духи-хранители, Боорчу. Чаще приноси им жертву.
- Может быть, и хорошие,- согласился Боорчу.- А твои разве хуже? Мои духи помогли твоим, и потому так легко и просто все удалось. Однако будет лучше, если поскорее уберемся из этих мест.
Скакали всю ночь без остановок. На рассвете сменили взмыленных лошадей, опорожнили бурдючок кумыса и помчались снова. В полдень пригнали лошадей к юрте отца Боорчу. Здесь неожиданно для себя Тэмуджин встретил шамана Теб-тэнгри. Обрадовался ему, словно брату родному.
- Ты как оказался тут?
- Где остановится конь, там мой дом. Разве не знаешь?
- Ты меня спас, Теб-тэнгри. Покуда жив, буду помнить об этом. Теб-тэнгри мягко улыбнулся, кивнул головой, как бы говоря: <Помни, помни...> Сказал, глядя в глаза Тэмуджину:
- Недавно я отбил у лисы птенца. Думал, из него вырастет храбрый кречет...
- А вырос?- спросил, напрягаясь, Тэмуджин.
- Еще растет. Может быть, и кречет, а может быть, и пугливый селезень... Пока не видно.- Узкое, острое лицо шамана огорченно сморщилось.
Тэмуджин проглотил обиду.
- Где твой отец?
- Таргутай-Кирилтух заставил его жить в своем курене.
- Аучу-багатур, говорят, обещал вырвать тебе язык.
- Кто дерзнет поднять руку на священную особу служителя неба? Такого не было никогда и не будет.
Подошел Боорчу. Посмеиваясь, сказал Тэмуджину:
- Отец чуть не побил меня. Они с матерью всю ночь не спали. Пойдем перекусим слегка и отдохнем. Потом отец зарежет для нас барашка.
Есть Тэмуджин не стал. Все тело гудело от усталости. Прилег на постель и сразу же заснул.
Разбудил его Боорчу вечером. Возле юрты горел огонь, на большом белом войлоке сидели Теб-тэнгри и Наху-Баян. Отец Боорчу был человек еще не старый, с продубленным солнцем и ветрами лицом и крепкими, жилистыми руками. Он усадил Тэмуджина рядом с собой, сказал то ли с удивлением, то ли с осуждением:
- Как ты решился, молодец, один пуститься в такой опасный путь?
- Беспомощные утки летают стаей, а орел всегда один.
Искоса посмотрел на Теб-тэнгри - понял ли? Шаман понял. В черных проницательных глазах скакнули веселые огоньки.
Наху-Баян подумал, словно бы взвешивая его слова, одобрительно хмыкнул.
- Отчаянный... Что же, так и надо. Иначе в наше время не проживешь.
Худое время, ох, и худое. Ни от воров-грабителей, ни от врагов-чужеплеменников никто простого человека защитить не хочет. Мало того - свои грабят своих, родич порабощает родича. Скажи, Теб-тэнгри, в других местах живут так же?
- И так же, и хуже...
- Ох, и время пришло...- со вздохом сказал Наху-Баян.- Будь над всеми нами один хан, люди меньше страдали бы от воров, вражеских набегов. Но нойоны сговориться никак не могут. Разум покинул их.
Тэмуджину вспомнились нападки кузнеца Джарчиудая на нойонов. Каждый из них был для кузнеца нисколько не лучше угрюмого Таргутай-Кирилтуха.
Наху-Баян тоже, видимо, недоволен нойонами... А по виду живет не худо, обут, одет, есть скакуны под седло, и дойные кобылицы, и овцы...
Мать Боорчу поставила на войлок деревянное корытце с передней - почетной - частью барана, разрезанной на крупные куски, подала чаши с супом - шулюном.
Из темноты, спасаясь от мошки, в круг света вышли на дым лошади, стали, мотая головами и махая хвостами. Откуда-то бесшумно прилетела сова, снизилась к огню, испуганно прянула в сторону, громко хлопнув крыльями.
- Дура птица,- сказал Боорчу.
- Это не птица,- возразил шаман.- Это дух зла в образе птицы. То видимый, то невидимый, он всегда вьется возле людей. Заметили, как испугалась? Это потому, что здесь оказался тот, кому доступны тайны неба.
- Если бы тебя, Теб-тэнгри, так же боялись злые люди!- сказал Тэмуджин.
- Они будут меня бояться,- пообещал шаман.
Тэмуджин дочиста обгрыз лопатку барашка, ленивым от сытости взглядом посмотрел на сочные, жирные куски мяса и, хотя есть уже совсем не хотелось, не удержался, взял еще ребрышко.
- Наху-Баян, ты завел разговор о нойонах. Все винят их. Но щедрый нойон или скупой, злой или добрый, а племя без него жить не может. Не будет нойона, племя рассыплется...
- Я говорил, Тэмуджин, о другом, о том, что при ханах жилось бы лучше.
- Однако и хан может быть таким же, как Таргутай-Кирилтух!
- Конечно, конечно,- охотно согласился Наху-Баян.- Но несправедливость хана - несправедливость одного человека. Та же несправедливость нойонов умножается на их число.
Шаман давно наелся и теперь лежал на войлоке, ковыряя в зубах сухим стебельком травы.
- Каким бы ни был хан,- сказал он,- его власть сводит улусы разных племен в один большой улус. Исчезает вражда. Боятся нападать враги. Не льется зря кровь. Все это давно поняли в земле найманов, начали понимать кэрэиты, только у нас ума не хватает.
- Ума ли?- не согласился с ним Наху-Баян.- Вот у его отца, храброго Есугея, ума хватало. Но нойоны не хотели видеть его ханом.
Помолчали. Потом заговорили о другом. Но Тэмуджину не хотелось говорить о другом, и он спросил Наху-Баяна:
- Не боишься кочевать один?
- Побаиваюсь,- просто признался Наху-Баян.- Недобрые люди всегда могут, как у тебя, угнать скот. Или отобрать юрту, повозку. Или лишить жизни. Но кочевать с куренем мне тоже не с руки. Весь скот теснится возле куреня, быстро выбивает траву, тощает. В то же время поезжай в любую сторону - на много дней пути нетоптаные пастбища. Давно пора кочевать айлами в три-четыре юрты. Но пока враждуют племена, айлы - добыча лихих людей.
Многое, о чем раньше Тэмуджин лишь смутно догадывался становилось понятнее, но успокоение не приходило, напротив, неясное чувство тревоги все росло, заставляло напрягать ум, возвращаться к старым своим думам, иначе смотреть на то, что недавно казалось твердо установленным. Раньше только собственная судьба казалась трудной и превратной, а теперь он видел, что неустройство, неуверенность в будущем, тоска по безопасности и покою? - удел многие и не Таргутай-Кирилтух тому виной. Если на время отбросить свою ненависть к нойону, на все посмотреть как бы со стороны,
окажется, как это ни горько признать, Таргутай-Кирилтух преследует его семью не из пустой злобы к нему, к братьям, к матери, не из мести за обиды, быть может причиненные отцом; он хотел утвердить надо всеми свою власть, возможно, даже стать ханом монголов, а раз так, не мог он оставить сильной, независимой семью Есугея, человека, не возведенного в ханское достоинство, но обладавшего властью хана; с этой стороны он видел постоянную угрозу своим устремлениям, корень будущих междоусобиц, причину гибельного кровопролития, обнищания племен,- словом, если быть честным до конца, Таргутай-Кирилтух все обдумал хорошо и правильно и старался он не для себя одного, для блага всех, но не сумел устранить несогласия, прекратить раздоры, его устремления никому ничего не принесли, если, конечно, не считать горя, страданий, обид, причиненных скорее всего не только их семье. Почему так получилось? Что помешало Таргутай-Кирилтуху?
Что помешало отцу стать ханом, если он был сильнейшим среди равных ему?
- Тэмуджин, люди какого племени угнали твоих коней?- спросил Теб-тэнгри.
- Что?.. А-а... Не знаю Нам некогда было разбираться,- рассеянно ответил Тэмуджин, возвращаясь к своим прерванным размышлениям.
Но думать ему не дали. Наху-Баян снова похвалил его за смелость, скосил глаза на сына, спросил:
- Мой Боорчу от страха ничего не наделал?
- Боорчу бесстрашный человек!
- Ха!- Наху-Баян вроде бы не поверил, но по лицу видно - доволен своим сыном.
И Тэмуджин решил воспользоваться его добрым расположением.
- Наху-Баян, мне надо ехать к хунгиратам. Дочь Дэй-сэчена - моя невеста. Мне пора обзаводиться своей юртой.
- Дэй-сэчена я знаю. Достойный и богатый человек.
- Наху-Баян, найду ли я себе в товарищи человека лучше, чем твой Боорчу?
Наху-Баян не торопился с ответом. Расколол кость, высосал мозг, сорвал клок травы, вытер им жирные губы и руки, Боорчу незаметно толкнул Тэмуджина, подмигнул, как бы говоря <Проси, хорошо проси!>
- Наху-Баян, когда мы вдвоем с Боорчу, нам никто не страшен...
- Вот-вот, не страшен .. Слишком уж ты отчаянный, Тэмуджин. Мало бит.
Но ты и не безрассуден, как я посмотрю. Пусть сын едет с тобой. Вашей дружбе я не помеха. Мое солнце клонится к закату, ваше только всходит.
Будете стоять друг за друга в беде и нужде, и никакие тучи не затмят вам света.
Все получилось хорошо. Даже слишком хорошо все получается в последнее время. Легко отбил коней, нашел нукера... Когда слишком много сразу хорошего - жди плохого Что, если Дэй-сэчен все-таки не захочет отдать Борте? Как быть? Похитить, как предлагал Хасар? Искать невесту в другом курене? Все это не подходит. Может быть, попросить Наху-Баяна съездить к Дэй-сэчену, выведать, что он думает... Нет, нельзя просить об этом Наху-Баяна. кто много просит, тот мало получает. Может быть, Теб-тэнгри как-то сумеет помочь?..
Выждав, когда остались вдвоем с шаманом, сказал:
- Помоги мне еще раз, Теб-тэнгри. Поезжай к Дэй-сэчену, Тебе все равно куда ехать.
- Но кому помогать - мне не все равно. Я сделал все, чтобы вызволить тебя, я поеду к Дэй-сэчену. А почему?
- Твой отец друг моего отца...
- Это так. Но у твоего отца были и более близкие люди - родичи. Кто помог тебе?
Слабая, словно бы виноватая улыбка шамана не делала его слова мягче. Он прикоснулся к тому, что всегда причиняло Тэмуджину боль. Родичи оказались или трусливыми, или равнодушными, они вели и ведут себя постыдно. Мунлик в тысячу раз лучше единокровных дядей и двоюродных братьев. Но что за радость для шамана напоминать о том, что и без того не будет забыто?
Сказал, сдерживая обиду:
- Родичи далеко. А ты здесь, рядом...
- Когда твою шею натирала колодка, не я, твои родичи жили рядом.
Шаман был неуступчив Он, кажется, хотел, чтобы Тэмуджин вслух осудил своих родичей Но он не мог этого сделать они - родичи.
- Я тебя попросил. Если не хочешь, так и скажи.
- Уже сказал- поеду. И Борте будет твоей - слово шамана. Но ты пойми вот что Жизнь наших отцов шла по одному кругу, наша пойдет по-другому. Я присматривался ко всем молодым сыновьям нойонов. Ты больше других заслуживаешь поддержки. Я, как мой отец и мои братья, связываю свои надежды с тобой. Ты должен всегда помнить об этом. Позабудешь - я найду другую опору.
- Что еще за опору ты ищешь?
- Нойон - опора шамана. Без такой опоры он бродяга, гадающий на костях за чашку мясного супа.
- Я не нойон, Теб-тэнгри. Я беднее, чем ты сам.
- Ты будешь нойоном Я тебе помогу возвратить все, чем владел твой отец.
Тэмуджин не сдержал недоверчивой усмешки.
- Ты можешь сделать все?
- Не все, Тэмуджин, но многое. Ни один удалец с острым мечом не сделает того, что доступно мне. Я могу склонить на твою сторону тысячи людей...
- А зачем они мне? Я не собираюсь ни с кем воевать, даже с Таргутай-Кирилтухом. Пусть только он оставит меня в покое.
- Оставит он, не оставят другие. Сейчас время такое, что или покоряй других, или покоряйся сам. Что ты выберешь? Пришел срок решать - решай.
Тэмуджину все труднее становилось говорить с шаманом. Казалось, он медленно, но неослабно сдавливает руками его горло. Это ощущение было до того явственным, что Тэмуджин покрутил головой, рассердился:
- Не толкай меня туда, куда идти не хочу! Не ищи возле меня своих выгод.
- Выгода многих людей, Тэмуджин, находится в одном и том же месте.
Хочешь не хочешь, а идти к ней надо рядом с другими. Я много езжу, много вижу и слышу, знаю, о чем думают, на что надеются люди. Поймешь, чего они хотят,- надежды людей станут твоей силой. Не поймешь - они растопчут тебя.
Шаман говорил уже без своей легкой улыбки. Был он строг и серьезен.
Пламя отражалось в его непроницаемо черных глазах, от этого узкое, остроносое лицо казалось отчужденно-суровым. Таким шамана Тэмуджин еще никогда не видел, и чувство робости перед ним тихо вползло в душу. Он бы не хотел, чтобы такой человек оказался в числе его врагов...

V

При перекочевке дед Каймиш всегда ставил свою юрту в стороне от куреня: не любил старик шума и многолюдия. Тайчу-Кури хотел было поселиться с ним рядом, но Аучу-багатур не позволил - место раба у порога господина. Свою юрту Тайчу-Кури поставил на самом краю куреня, отсюда было хорошо видно все, что происходит возле ветхого жилища деда Каймиш. Доволен остался и этим.
Старик вставал рано. В теплый день садился на обрубок бревна, подставлял солнцу лицо, а если было холодно или пасмурно, разводил огонь, грелся возле него, покашливая от дыма. Вскоре выходила из юрты и Каймиш.
Тайчу-Кури поднимал над головой шапку, Каймиш в ответ приветливо махала рукой.
Так начинался день. И потому, что он начинался так, Тайчу-Кури легко было делать самую тяжелую работу. Аучу-багатур в последнее время держал его при себе, случалось, хвалил: <Ты ловкий и старательный>. Нойон думал, что он старается для него. Но Тайчу-Кури старался все делать как можно скорее по другой причине. После работы он бежал к юрте старика, выстругивал стрелы, болтал с Каймиш о чем-то, что тут же забывалось,- не смысл разговора был важен, а звучание голоса девушки, ее смех, поблескивание ее глаз, улыбка белозубого щербатого рта - и не было в это время человека, довольного жизнью больше, чем Тайчу-Кури.
Старик чаще всего молчал. Слаб он стал. Работал медленно, быстро уставал. Аучу-багатур был сердит на него. Тайчу-Кури понемногу научился делать стрелы самостоятельно. Пока что они получались грубоватыми, не было у них той строгой красоты, которой так славились стрелы старика. Но они с Каймиш решили, что Аучу-багатур ничего не поймет, стали в пучки стрел старика для большего счета подсовывать стрелы Тайчу-Кури.
Аучу-багатура, однако, провести не удалось. Он подвернул как-то вечером к юрте, достал из колчана несколько стрел, бросил под ноги старику.
- Ты теперь за три дня не делаешь того, что делал раньше за день.
Уважая твои седины, я молчал. А как ты понял мое молчание? Это не стрелы - едва оструганные палки. Их постыдится носить в своем колчане даже нищий харачу.
Старик поклонился, поднял стрелы, провел пальцем по древку. Усмотрел оперение.
- Мои руки к ним не прикасались.
- Вон как? Такому вот парню,- Аучу-багатур толкнул рукоятью плети в грудь Тайчу-Кури,- врать, может быть, и простительно. А у тебя седая голова!..
У старика дрогнули сухие, бледные губы.
- Я никогда не врал, Аучу-багатур!
- Это мои стрелы,- сказал Тайчу-Кури, внутренне весь сжимаясь в ожидании удара.
- Твои? Как посмел совать их мне?
- Я очень хотел, чтобы твои колчаны были набиты стрелами.
- Ну и дурак же ты, Тайчу-Кури! Ты собирай аргал, выделывай кожи и не лезь куда не следует.
- Но я хочу делать стрелы! Я уже говорил тебе, Аучу-багатур.
- А я хочу взять в жены дочь Алтан-хана китайского!- Аучу-багатур хохотнул.- Почему я не могу взять ее в жены? А, Тайчу-Кури?
- Если Алтан-хан позволит - возьмешь. А если ты позволишь, я буду делать стрелы.
Старик поклонился Аучу-багатуру.
- Я давно слышу зов своих предков. Скоро уйду к ним. Кто тогда будет делать для вас стрелы? Вот он, Тайчу-Кури. Почему же не даешь ему учиться?
Собирать аргал могут и другие. Он прилежный парень.
- Прилежный - это верно. Ты скоро помрешь - тоже верно. Пусть будет так, как вы хотите. Учись, Тайчу-Кури. Но если стрелы будут не лучше, чем эти, я велю ломать их о твою спину.
Смеясь от нежданной радости, Тайчу-Кури сказал:
- Лучше о руки. Спина никогда не бывает виновата, а бьют по ней.
На другой день с утра Тайчу-Кури поехал резать палки. От куреня в степь тянулись стада и табуны. За ними ехали вооруженные всадники. В последнее время меркиты часто нападали на улус тайчиутов, и стада караулили воины.
Тайчу-Кури во все горло распевал песню.
Воины с удивлением оглядывались на него, а один даже погрозил копьем Им непонятно, что на душе у него большой праздник. Сбылись самое сокровенное желание. Теперь он с утра до вечера будет работать рядом с Каймиш Хорошо Ой, как хорошо!
Низенькая лошадка с косматой, спутанной гривой трусила ленивой рысью.
Из травы выглядывали солнечно-желтые маки, взлетали стайки быстрых бурульдуков, по лощине неуклюже бежал коротконогий толстый барсук. Тайчу Кури погнался за ним, но барсук спрятался в нору. Плохо, что у него нет лука. Было бы на ужин жареное мясо. Хотел покараулить у норы, но вспомнил, что барсук пасется только ничью, поехал дальше. Успокоил себя: мясо барсука слишком жирное, в такую жару его есть невозможно.
У гряды зарослей харганы слез с лошади, принялся срезать палки. Прежде чем срезать золотисто-зеленый ствол, осматривал его со всех сторон, вымерял толщину и длину. Очень хотелось, чтобы старик был доволен им.
Хороший человек дед Каймиш. Надо скорее научиться делать стрелы не хуже, чем он, пусть тогда дед отдыхает, грея на солнышке свои кости. Любую работу он может делать за двоих, а такую да рядом с Каймиш - подавно.
В ветвях харганы сонно жужжали мухи. С гудением пролетела над головой земляная пчела, села на цветок мака, его тонкий опушенный стебелек дрогнул, упруго выгнулся. Пчела ползала в чаше лепестков, пачкаясь в желтой пыльце. Тайчу-Кури подождал, когда она взлетит, побежал за ней.
Может быть, удастся отыскать гнездо - мед будет. Вкусная штука мед! Бежал, не спуская глаз со сверкающих на солнце крылышек пчелы, запнулся о камень, упал. Сел, растер ушибленное колено. Мед хорошая штука, но можно обойтись и без него. Прихрамывая, пошел обратно. Но тут другая пчела прожужжала чуть в стороне, и он резво бросился за ней. Должно быть, где-то тут гнездо!
Бегал за пчелами почти полдня. Лошадь, кусты харганы остались где-то за бугром. Но зато нашел-таки гнездо. Пчелы подлетали к плоскому, в буро-зеленых лишаях, камню, садились на него, ползли вниз, исчезали из виду. Он нарезал дэрисуна, связал веник, поглубже надвинул на голову облезшую тарбаганью шапку, отвернул камень. Под ним была небольшая, пальца не просунуть, нора, из нее доносилось глухое, слабое гудение. Начал ножом разрывать неподатливую, оплетенную белыми корнями землю. Пчелы, прилетая, со злым жужжанием кружились над головой. Зажав в левой руке веник, он махал им, сшибая чрезмерно нахальных.
Неожиданно нож отвалил большой ком земли. За ним в пустоте между двумя камнями желтел восковой нарост величиной с кулак, по нему ползали пчелы.
Тайчу-Кури быстро срезал нарост, побежал. Пчелы летели за ним, жалили в шею, в лицо, в руки.
- Ой, ой!- вскрикивал он.
Понемногу пчелы отстали Тайчу-Кури перевел дух. Лицо, шея, руки ныли и горели, вспухая на глазах. Но это ничего, от этого не умирают. Сорвал лист щавеля, завернул в него мед, положил за пазуху.
Резать палки искусанными руками было трудно Тайчу-Кури, облегчая боль, громко охал, а когда становилось вовсе невмочь, доставал мед, вдыхал его аромат безобразно вздувшимся носом.
В курене подвернул к своей юрте. Обрадовался, что матери нет дома. Она бы испугалась, увидев его распухшую рожу. Разрезал восковое гнездо на две равные части. На срезах в углублениях блестели капли густого прозрачного меда. Облизал нож, почмокал языком, отделил от той и другой половины по кусочку, помазал ими головы кукол-онгонов. После такого угощения они принесут ему много-много счастья.
Каймиш и ее дед, увидев Тайчу-Кури, подумали, что его снова кто-то избил. Но когда он рассказал, как все было, Каймиш смеялась до слез.
Старик тоже улыбался.
- Надо было их дымом...
- У меня не было ни кремня, ни огнива. Каймиш, перестань! На вот, ешь.
Еще столько же я оставил матери. Попробуешь и скажешь: за это стоило вытерпеть укусы пчел.
Каймиш взяла мед, ее белые зубы мягко вошли в воск.
- О, я никогда ничего такого вкусного не держала во рту!- Отрезала кусочек дедушке, кусочек Тайчу-Кури,- Попробуйте.
Тайчу-Кури отказался.
- Я свое от пчел получил,- засмеялся он.
- Ну, нет!- Она чуть не силой впихнула ему в рот кусочек.- Жуй. Ты опять стал таким красивым! Что скажет твоя мать?
- А я домой не пойду. Переночую у вас. Сходи к ней, Каймиш. Пусть она меня не теряет.
К вечеру небо заволокло серыми облаками. Начал накрапывать мелкий теплый дождик. Старик развел огонь в юрте Быстро наступила ночь. Дождь все усиливался. Крупные капли сыпались в дымовое отверстие, шипели на алых углях аргала. За дверью заскулил пес. Каймиш впустила его. Он облизал ее руки, встряхнулся и улегся на кошме у порога, задремал.
Вдруг в курене послышались крики. Пес выскочил, поводил острыми ушами, громко залаял. Тайчу-Кури вышел из юрты и услышал близкий топот копыт. Не успели его глаза привыкнуть к темноте, как волосяной аркан захлестнулся на шее. Он упал. Какие-то люди навалились на него, завернули руки за спину, связали, бросили поперек седла. Взвизгнула и затихла собака, пронзительно закричала Каймиш.
- Быстрей! Быстрей!- громко распоряжался кто-то.- Скачите к куреню, пусть отходят!
Лошадь под Тайчу-Кури пошла скоком Кто-то ехал рядом, придерживая его за воротник Мокрая ветка больно хлестнула по лицу. Тайчу-Кури догадался всадники спустились к речке и едут среди тальников Рванулся, слетел с лошади, вскочил, вдавился грудью в кусты, побежал. Через несколько шагов упал в какую-то яму, наполненную жидкой вонючей грязью, замер. Ломая кусты, всадники промчались рядом, но тут же возвратились к своим. Искать его было некогда со стороны куреня накатывались крики разъяренных тайчиутов. Они опомнились от внезапного удара, валили следом беспорядочной
толпой.
Тайчу-Кури пошел навстречу. Толпа окружила его. Кто-то зажег смолистую палку. В круг неровного, пляшущего света въехал Таргутай-Кирилтух, пыхтя от тесноты боевых доспехов, наклонился к нему, - Много было меркитов?
- Кажется, много.
- А сколько увезли наших людей?
- Не видел. Темно.
- Развяжите ему руки, чего рты раскрыли?- Таргутай-Кирилтух подобрал поводья, выпрямился, бросил недобрый взгляд на Аучу-багатура.- Где твои караульные? Спали? Не хотели мокнуть под дождем? Вышиби дух из каждого! А сейчас собери всех, кто успел заседлать коней. Будем догонять...
В той стороне куреня, где стояла юрта Тайчу-Кури, бродили люди, освещая дорогу пылающими головнями. Сырую землю исковыряли копыта, несколько юрт было опрокинуто. У одной из них простоволосая седая женщина громко выла, воздев к небу костлявые руки, голый мальчонка лет трех-четырех жался к ее босым ногам, его мокрое тело дрожало от страха и холода. Тайчу-Кури подхватил мальчика на руки, толкнул в чью-то юрту, побежал к своей. Она стояла нетронутой, но матери в ней не было.
- Мама!- громко крикнул он.
Никто не отозвался. Он заметался среди людей, выкрикивая все громче, все отчаяннее:
- Мама! Мама!
Подошел Сорган-Шира. В руках он держал палку с привязанным к ней салом.
Она ярко горела, распространяя запах жареного.
- Твою мать, кажется, увезли. Я слышал ее голос. Она звала тебя.
Голова Сорган-Шира была мокрой, жиденькие волосы прядями прилипли к лысине. Он зябко ежился, палка в его руке слегка подрагивала, на землю с шипением падали капли горячего жира. Тайчу-Кури взял из его рук палку, пошел к юрте дедушки Каймиш. В ней было пусто. В открытый дверной проем захлестывались дождевые струи, кошма возле порога, там, где дремал недавно пес, была мокрой, а собака лежала в десяти шагах от юрты. Голова разрублена, зубы застыли в злобном оскале.
По всей юрте валялись нарезанные им палки. В очаге еле теплился огонь.
Тайчу-Кури все осматривал торопливо, с лихорадочной поспешностью. Потом вдруг понял: спешить некуда. Совсем некуда. Ничего не осталось. Еще недавно у него было все, чего он желал, и вот - ничего. Зачем было бежать от меркитов если у них - мать, Каймиш, ее дедушка?
Выбросил палку с огнем из юрты. Она упала в мокрую траву, угасла. И сразу стало темно. Огонь в очаге светился зловещим красным глазом.
Тайчу-Кури стоял в юрте, сжимая и разжимая пальцы. Мокрая одежда прилипла к телу, по коже пробегал озноб, глухая боль теснила сердце. Надо было развести огонь, высушиться, но одному сидеть в юрте стало невыносимо, и он понуро потащился в курень. Зашел к Джарчиудаю. Ни кузнец, угрюмый больше, чем всегда, ни его сыновья не спали, В юрте было все перевернуто.
- И у вас были?
- Нет, до нас они не успели дойти. Мы уходим из этого проклятого куреня!- Кузнец выругался, грубо спросил:- Чего тебе?
- Ничего. Маму, Каймиш..,-Тайчу-Кури не договорил, слова застряли в горле.
Джарчиудай крякнул, выругался еще злее, налил в чашу архи, сунул ее в руки Тайчу-Кури, приказал:
- Пей.
Он выпил. Озноб стал проходить.
- Сегодня хотите бежать?
- Когда же еще? Пока тут шум, крик и неразбериха, нас ловить не будут.
- А куда бежите?
- Все равно куда. Будем кочевать из куреня в курень. Хуже, чем тут, не будет. Когда меня избили за побег Тэмуджина, я им сказал: уйду. И вот я ухожу.- Джарчиудай налил архи себе, выпил - Джэлмэ, седлай коня. Да поглядывай, не увидел бы кто. Субэдэй, положи эту чашку в суму... Ты, Тайчу-Кури, можешь идти с нами.
- Я буду ждать. Таргутай-Кирилтух отобьет наших.
- Может быть, отобьет. Но скорее всего сделает другое. Нападет на какой-нибудь курень меркитов, похватает людей, приведет сюда. Больше ему ничего не нужно. Что для Кирилтуха твоя мать? Для нойонов черные люди что овцы, идут по счету.
Кузнец завернул в мягкую кожу молотки, клещи, крепко стянул сверток ремнями, подал младшему сыну.
- Ты понесешь.
- Тяжелый,- скривился Чаурхан-Субэдэй.
- Молчи! Кто не боится тяжестей, тот живет легко. И не кривись. Конь у нас один, половину груза придется нести на себе.
Вошел Джэлмэ. Вдвоем с отцом они вынесли узлы и сумы, привязали к седлу. Все остальное уложили в заплечные мешки. В юрте стало пусто.
Джарчиудай стал на колени перед очагом, пошептал слова молитвы, дергая клочковатыми бровями. Поднялся и, ни на кого не глянув, шагнул за порог.
Джэлмэ, Чаурхан-Субэдэй, горбатясь под тяжестью заплечных мешков, последовали за ним.
Тайчу-Кури проводил их за курень.
Шли молча. За спиной сопела лошадь. С неба тихо сыпался мелкий дождик.
В курене все еще мелькали огни.
- Все-таки, может быть, пойдешь с нами?-спросил Джарчиудай.- Нет? Ну, как знаешь. Зайди в мою юрту. Там еще осталась архи. Забыл тебе сразу сказать.
- Ничего мне больше не надо.
Он распрощался, остановился. Джарчиудая, его сыновей, тяжело навьюченную лошадь сразу же поглотила тьма. Какое-то время еще слышал глухие шаги, но и эти звуки размыло тихое шуршание дождя. А он все стоял, прислушиваясь к шуршанию, к боли в своем сердце, ставшей вдруг пронзительно острой.

VI

- Разве дневки не будет?
Чиледу повернулся в седле. За ним с заводными конями в поводу рысили три нукера - молодые парни в плетенных из ремней куяках и остроконечных кожаных шлемах. Лица потемнели от усталости, обветренные губы потрескались. Парни были слишком молоды, не успели еще привыкнуть к изнурительным многодневным переходам. Сам он тоже устал. Полдня и целую ночь не слезали с коней. Солнце поднялось уже высоко, пора бы остановиться на отдых, к тому же и ехать днем здесь не безопасно, но кругом сухая степь с низкой сизой травой - ни озера, ни речушки.
- Потерпите,- сказал Чиледу нукерам.
Они возвращались из татарских кочевий. Тохто-беки и Тайр-Усун направили его к нойону Мэгуджин Сэулту с важным делом. Нужно было уговорить нойона выступить в одно время с меркитами против тайчиутов.
Татары в последние годы все реже тревожили своих исконных врагов. Им было не до тайчиутов. Отношения с Алтан-ханом, когда-то сердечные, становились все хуже и хуже, и татары перед лицом возрастающей угрозы большой войны с могущественным соседом старались не озлоблять старых врагов, сберегали свои силы. Тохто-беки и Тайр-Усун говорили, что у них невелики надежды втянуть Сэулту в борьбу с тайчиутами. Дело Чиледу - выведать, какие думы и намерения у татар, если Мэгуджин Сэулту примет Чиледу, простого десятника, благосклонно, для окончательного уговора будет направлен кто-то из нойонов.
Ни Тохто-беки, ни Тайр-Усун не назвали еще одну причину, почему они посылали к Мэгуджину Сэулту не нойона, а его. Путь к татарам лежит через земли тайчиутов. С большой свитой пройти через них незаметно очень трудно, с маленькой - опасно, и не к лицу важному нойону ехать на переговоры в сопровождении трех-четырех всадников.
Чиледу снова оглянулся. Нукеры дремали на ходу. Бока лошадей были мокрыми от пота, на кромках войлочных чепраков белела мутная пена. Если бы их сейчас встретили тайчиуты... Он подумал об этом без страха, даже без тревоги. Он давно перестал бояться смерти, не уклонялся от нее, и она, словно зная это, обходила его стороной.
Лошади, трусившие с устало опущенными головами, неожиданно взбодрились, зафыркали, пошли веселее. Кажется, почуяли воду. Местность впереди полого поднималась, закрывая даль. Чиледу привстал на стременах, но ничего не увидел. Он рассчитывал выйти к Керулену на рассвете, но то ли уклонились в сторону, то ли слишком утомлены были лошади, и рассвет, и восход солнца застал их среди голой степи.
Перед вершиной возвышенности он остановил нукеров, поехал вперед один.
Местность за ней снова полого снижалась, сизая трава сухой степи незаметно переходила в густую зелень сырых лугов. Вода Керулена голубела в низких, пологих берегах. Нигде не было видно ни табунов, ни юрт. Выше по течению сбились в тесную кучу кусты тальников или черемухи. На плоской равнине они казались очень высокими.
Махнув рукой нукерам, он рысью поехал в кусты. Место для дневки было подходящее. В кустах они скроются сами и спрячут лошадей. По чистому месту незамеченными к ним никто не сможет подойти, а на возвышенности можно оставить караульного.
Нукеры быстро расседлали коней и тут же повалились на землю. Он подошел к воде, смыл с лица сухую, въедливую пыль, напился и остался сидеть на берегу. Вода бежала тихо, без плеска, чуть покачивала травинки, свисающие с берега. Когда-то на берегу этой самой реки он, глупый от близости Оэлун, размышлял о будущей своей жизни, и она виделась ему ясной и радостной, как теплое весеннее утро.
Весь до мелочей вспомнился тот обед с Оэлун. И так явственно, что на мгновение даже показалось: не было ни рыжего Есугея, ни пустой, тягостной, никому не нужной жизни в эти годы, что все это лишь померещилось, вот обернется и увидит пару усталых быков, крытую повозку с перьями травы, приставшей к ободам колес, белый дым огня, за ним - Оэлун, раскладывающую еду на разостланной коже. И он невольно обернулся. Под кустами спали нукеры. Они так устали, что даже не сбросили обувь, не сняли тесных куяков. Он подошел к ним, ослабил ремни доспехов, стянул гутулы. Ни один
не проснулся. Эх, воины! Наверное, таким же, как эти парни, был в ту пору и он. Подумать только - развел огонь, расселся, будто в своем курене!
Сейчас бы этого не сделал. И рыжего Есугея так просто не отпустил бы. Надо было забрать у него коня. Пешком он не скоро бы добрался до своих. Они с Оэлун могли бы уйти. Не хватило храбрости. ума или еще чего-то, упустил одно мгновение и наказан на всю жизнь.
Он посмотрел на коротко остриженных, как и полагается незнатным, нукеров, по-детски посвистывающих носами, и подумал, что у него могли быть такие вот сыновья. В эту дальнюю и трудную дорогу он взял бы с собой своих ребят. А там, в курене меркитов, их ждала бы, тревожась, маленькая женщина
- Оэлун.
А теперь спешить некуда и незачем. Так же беспечно, как эти парни, он может сейчас растянуться на траве, заснуть, не боясь попасть в руки тайчиутов. Но он не сделает этого. Не ради себя, ради нукеров. Их ждут отцы, матери, невесты. И они еще не знают, как опасно быть человеку беспечным. А может быть, и знают, но надеются на него. В такие годы легче верить в других, чем в себя. Но им бы следовало помнить, что счастливый приносит радость, а несчастный - горе. Зря они верят в него.
Чиледу поднялся на возвышенность, огляделся, и, ничего не увидев, лег прямо на землю. Пусть парни поспят, а он побудет здесь, покараулит, потом, когда они отдохнут, выспится и сам. Так будет лучше. С тех пор, как потерял Оэлун, он никому радости не принес, а горя - сколько хочешь. Года четыре назад привел в юрту жену. Она готовила ему пищу, шила одежду, была заботливой и доброй, но всегда оставалась для него чужой, лишней. Она хорошо понимала это, мучилась, сердилась, ее покорность и тихая доброта медленно сменилась злостью, раздражительностью, добросердечный человек на его глазах становился вредным, неуживчивым. Кончилось это тем, что однажды ночью она заседлала его коня и уехала из куреня неизвестно куда. Он слышал, как она собралась и поехала, но не поднялся, не побежал догонять.
Тайр-Усуна ее побег развеселил до смеха. <Чем же ты прогневил духов, Чиледу? Одну жену отобрали, другая ушла. Ты что, не мужчина?> Солнце поднялось высоко, стало жарко. Мысли Чиледу сделались вялыми, тихо подкрадывалась дремота. Он поднялся, разулся, походил, приминая босыми ногами жесткую, колючую траву, постоял, вглядываясь в безжизненную степь, и внезапно понял: его промахом было не только то, что он отпустил Есугея на коне, все последующие годы жизни были одной сплошной ошибкой.
Его сердце когда-то жгла ненависть к тайчиутам, он измышлял всякие способы расплатиться с ними, но Тайр-Усун не давал воли. Весть о преждевременной смерти Есугея он воспринял так, будто его обманули, будто помогли рыжему уйти от возмездия. Осталась надежда, что когда-нибудь меркиты осилят тайчиутов, разгромят их курень и он сможет доискаться, кто помог Есугею схватить Оэлун. Этим двум он не даст уйти от кары. Но умудренный жизнью Тохто-беки и его нойоны все чего-то выжидали, поддерживая видимость добрососедства, они лишь позволяли своим людям отгонять табуны и стада тайчиутов. Во время налетов, случалось, захватывали и людей, но всегда незнатных воинов или пастухов, никто из них не мог ничего сказать ни о судьбе Оэлун, ни о тех двух.
Не нужно было надеяться на кого-то, а самому, в одиночку, снова и снова пытаться найти Оэлун. Пусть так он скорее, чем ее, нашел бы собственную смерть - что с того? Рано или поздно человек должен умереть. Страшно покидать эту землю тому, у кого много радостей или забот о своих близких.
Ничего такого у него нет, даже ненависть с годами увяла, будто трава на сухом песке. Когда-то мудрый Бэрхэ-сэчен говорил ему, что ненависть не самый лучший спутник в жизни человека. Может быть, так оно и есть, но ему ненависть помогла жить, а что будет теперь, если опаленное ею сердце перестанет болеть и ждать часа расплаты? Он будто мертв, оставаясь в живых.
Один из нукеров проснулся, поднял голову, огляделся и, не увидев его, вскочил, растормошил товарищей. Схватив луки, они осмотрели кусты, вернулись, о чем-то стали разговаривать, настороженно озираясь. Глупые! Не догадались даже посчитать коней. Все кони на месте, значит, и он где-то здесь - в степи человек без коня подобен птице с обрезанными крыльями... О чем они гадают, пустоголовые? Свистнул, спустился вниз.
- Выспались?
- Нет еще. Есть хочется.
Они не спросили, где он был, и это пришлось ему по душе. Плохо быть глупым, еще хуже - любопытным от своей глупости.
- Ну что ж, будем есть.
Достал из седельных сум котелок, зачерпнул воды, в воду насыпал мелких крошек хурута, размешал палочкой. Нукеры подставили свои чашки. Потом поочередно заглянули в пустой котелок.
- Больше ничего не дашь?
Он выпил болтушку, старательно облизал края чашки.
- Не дам. Вы в походе. Если воин захочет есть сколько вздумается, за каждым нужно гнать повозку, груженную едой.
- Мы ничего не ели почти сутки!
- Воин должен уметь обходиться без еды и сутки, и двое, и трое.
Недовольные, они легли в тень кустов, замолчали. Он пожалел их, еще развел водой крошки хурута, налил по неполной чашке, сам есть не стал:
впереди много дней пути, может случиться всякое, пищу надо беречь.
Приказал нукерам поочередно стоять на карауле и лег спать.
Во сне увидел Оэлун. Не растерянно-задумчивую, какой она была в последний день пути, а веселую, с любопытно-озорными искрами в глазах - такой она была в своем родном курене. Как и тогда, она напевала песни, рассказывала о своих сородичах - олхонутах, посмеивалась чему-то, разглядывая его. Слушая ее полузабытый голос, он до боли сжимал челюсти, потому что - странное дело - понимал это не явь, а всего-навсего сон. И когда его разбудили нукеры, поднялся мрачный, с тупой болью в душе.
Кони уже были оседланы, стояли на привязи у кустов, отбиваясь хвостами от туч злой мошкары. Он туже затянул пояс с тяжелым мечом, привычно осмотрел место стоянки - не забыто ли что-нибудь?- поднялся в седло.
Огромное красное солнце коснулось края степи, лучи света скользили по земле, били прямо в лицо. Он закрыл глаза, положил поводья на луку седла, отдаваясь на волю коня, и поплыл в дальние дали на небыстрой волне своих дум. Еще одной его ошибкой было то, что не остался у хори-туматов.
Все-таки надо было послушаться совета Бэрхэ-сэчена. Выслеживал бы могучих лосей, ходил с рогатиной и ножом на медведя, бил соболя и белку. Трудная, полная опасностей жизнь одинокого охотника, возможно, помогла бы забыть прошлое и обрести покой. Уехать, наверно, и сейчас не поздно. Плохо, что нет уже Бэрхэ-сэчена, своим мудрым словом он излечил бы его больную душу.
Во главе племени теперь его сын Дайдухул-Сохор - человек отважный и, кажется, умный. Тохто-беки и Тайр-Усун лукавством, хитроумием пробуют сейчас и его, как татар, втянуть в борьбу с тайчиутами, думают добиться того, чего по могли при жизни Бэрхэ-сэчена. Однако молодой вождь остается верным заветам своего отца: не искать брани, не размахивать мечом, угрожая соседям. Для него, Чиледу, было бы радостью увидеть здесь бесстрашных хори-туматов, но раз этого не хочет Дайдухул-Сохор, он не станет помогать Тайр-Усуну вовлекать своих далеких соплеменников в кровавую свалку племен.
Он заплатит сполна тем двум тайчиутам и, если останется жив, уедет на родину своих предков.
- Мы что, так и будем тащиться шагом?- спросил кто-то из нукеров.
Он встряхнулся, тронул коня. Тишину ночи раздробил топот копыт.
В курень Тохто-беки приехали вечером. Чиледу хотел отоспаться, потом уж идти к нойонам. Но не успел расседлать коня, прибежал нукер с повелением:
немедля явиться к Тохто-беки. Чиледу снял с себя оружие, доспехи, облегченно повел плечами, спросил:
- Какие тут новости?
- Хорошие новости. Пощипали курень самого Таргутай-Кирилтуха.
- Ну? Людей захватили?
- А как же, много! Но сюда довезли мало. Таргутай-Кирилтух насел на хвост. Всех, кто постарше, мы прикончили. Чик-чик - нету!- Нукер хохотнул.- А что, правильно. Старье куда годно? Только еду переводить.
Нукер был не молод. Из-под шапки на покатый морщинистый лоб налезали седеющие волосы, широкие зубы были желты, как у старой лошади. Чиледу со злым удовольствием сказал:
- Вот попадешь к тайчиутам или кэрэитам, тебя тоже прикончат дорогой.
- Хо! Сказал тоже! Я еще не старый.
- У тебя рот большой, жрать, должно быть, здоровый. Таких убивают в первую голову.
Разозлила Чиледу не хвастливость нукера и не то, что кому-то там убавили срок жизни,- так делали почти всегда: немощные, старые пленные - обуза, от них избавлялись не задумываясь, обидно было, что не участвовал в этом набеге, упустил еще один случай узнать что-нибудь.
Возле большой белой юрты Тохто-беки толпились разные люди, но дверная стража никого не пускала к нойону. В юрте кроме Тохто-беки были его старшие сыновья - Тогус-беки, Хуту, нойоны Тайр-Усун и Хаатай-Дармала.
Чиледу начал было рассказывать, как и где прошли через кочевья тайчиутов, но Тохто-беки нетерпеливо дернул головой, навеки склоненной к правому плечу, приказал:
- Говори о татарах. О Мэгуджин Сэулту.
- Мэгуджин Сэулту сказал: <Кони мои сыты, колчаны полны стрел, мечи остро наточены...>
- Хвастун!-обронил Тайр-Усун, поморщившись.
- Ему есть чем хвастать,- возразил Тохто-беки.- Но подожди... - <...однако,- сказал Мэгуджин Сэулту,- у наших мечей одно острие, и повернуто оно в сторону Алтан-хана>. Тогда я, простите за дерзость, высокородные нойоны, сказал ему так: если охотник поворачивается спиной к рыси, сидящей на дереве, она падает на него я вонзает в шею клыки.
- Ты сказал ему правильно!- одобрил Тохто-беки.- Но все это, я думаю, он понимает и сам.
- Да, понимает. Он сказал, что, когда с одной стороны тебя подстерегает рысь, а с другой рычит тигр, безопаснее стать лицом к тигру.
Рысь либо прыгнет, либо нет. Тогда я сказал ему> пока тигр рычит, готовясь к нападению, есть время отогнать рысь туда, где ее перехватит второй охотник. После этого разговора Мэгуджин Сэулту собрал своих нойонов. Они долго думали, потом сказали мне: <Мы согласны помочь вам>.
- Они думали при тебе?- спросил Тохто-беки.
- Нет, без меня. Но я подарил баурчи Мэгуджин Сэулту нож с рукояткой из белой кости, и он мне рассказал, что нойоны долго Спорили. Мэгуджин Сэулту с большим трудом склонил их к единодумию... Но, на мой худой ум, некрепкое это единодумие может кончиться в любое время.
Хаатай-Дармала, грузный человек, с красным, прошитым синими прожилками лицом, многозначительно покашлял.
- Татары будут с нами.- Поднял толстый палец с кривым ногтем.- Я это говорил всегда.
Чиледу только сейчас заметил, что Хаатай-Дармала по ноздри налил себе архи и держится прямо с большим трудом. Сыновья Тохто-беки - оба невысокие, плотные, узкоглазые и быстрые в движениях, как отец,- едва Хаатай-Дармала открыл рот, с веселым ожиданием уставились на него, младший, Хуту, прыснул в широкий рукав шелкового халата. Тохто-беки сердито посмотрел на сыновей, на Хаатай-Дармалу.
- Помолчите!- Спросил у Чиледу:- Что еще?
- Все.
- Ты сделал много больше того, что я ожидал. Молодец! Но по твоему лицу вижу, что ты чем-то недоволен. Чем?
- Я всем доволен.- Чиледу подавил вздох.
Тайр-Усун наклонился к уху Тохто-беки, что-то сказал ему.
- Да,-сказал Тохто-беки,-он заслужил награду. Что бы ты хотел получить из моих рук? Быстрого скакуна? Седло? Юртовый войлок?
- У меня все есть.
- У него, верно, все есть, кроме жены.- Выпуклые глаза Тайр-Усуна весело блеснули.- Подари ему пленную девку. Ту, что все время орет.
- Веди ее сюда.
Тайр-Усун вскоре вернулся. Вслед за ним нукеры втолкнули в юрту девушку с растрепанными волосами и грязным, исцарапанным лицом. Халат на ней был рваный, в одну из дыр выглядывала округлая грудь с темной точкой соска.
Взгляд мучных, одичалых глаз заметался по юрте, по лицам людей.
- Красавица!- Тайр-Усун откинул с ее лица волосы, потрепал по щеке.
Девушка вцепилась в его жилистую руку острыми ногтями. Он дернулся, вырвал руку и наотмашь ударил по лицу. Девушка завыла топко, пронзительно.
- Не нужна мне эта женщина!
- От милости не отказываются, за милость благодарят,- строго сказал Тайр-Усун.- К лицу ли воину бояться женщины? Табунного коня объезжают, молодую жену приучают.
Девушка не переставала выть. Тохто-беки заткнул пальцами уши.
- Веди ее в свою юрту.
Чиледу шагнул к ней, взял за руки. Девушка рванулась, захлебываясь от крика, больно пнула его по ноге. Сердясь на своего нойона, на эту обезумевшую девушку, Чиледу подхватил ее на руки, вынес из юрты. Толпа сгрудилась возле него, посыпались крепкие шуточки и веселые советы.
- Расступись!- крикнул он.
На руках принес ее в свою юрту, бросил на постель, погрозил кулаком.
- Покричи еще! Стукну разок - навсегда замолчишь!
Но она его, должно быть, и не слышала, каталась по постели, сотрясаясь всем телом от рыданий. Вечерние сумерки втекали в юрту через дымовое отверстие. Очага разжигать он не стал, съел кусок старого, с прозеленью, сыра, лег спать у двери (еще убежит - себе на беду). Но разве заснешь!
Кричит и кричит, уж и обессилела, и охрипла, а замолчать не может. И Оэлун, наверно, так же выла от безысходного отчаяния, и не было кругом ни одного человека, который понял бы ее горе.
- Перестань,- попросил он ее.- Пожалуйста, перестань. Твой крик скрежещущим железом царапает душу. Ничего худого тебе не сделаю, слышишь?
Ты мне совсем не нужна. Хочешь - уходи. Только куда ты пойдешь? Некуда тебе идти.
Его негромкий голос, кажется, немного успокоил ее. Рыдания стали тише.
Он поднялся, подошел к ней, положил руку на вздрагивающее плечо. Девушка отпрянула, села, прижимаясь спиной к решетке юрты.
- Ты послушай меня...- Он снова протянул руку.
Девушка вцепилась в запястье острыми зубами. Он не отдернул руку, сказал с укором:
- Ну зачем это?
Ее зубы медленно разжались.
- Уйди!
- Не бойся ты меня, не бойся!
Ему очень хотелось, чтобы она успокоилась, поняла, что он и в самом деле желает ей лишь добра. Развел в очаге огонь, принес в котелке воды.
- Пей. Тебе будет легче. Смотри, что с моей рукой сделала.
На запястье два кровоточащих полумесяца - следы ее зубов.
Она сидела на том же самом месте, спиной к решетке, и всхлипывала, но взгляд опухших от слез глаз стал как будто яснее.
- Видишь кровь? Клянусь ею: ты для меня сестра. Понимаешь? Ну, ничего, потом поймешь. Ложись спать.
Свет от пламени очага полоскался на сером войлоке потолка, искры стремительно уносились в дымовое отверстие, исчезали в черном небе.
Девушка стянула у горла халат, прикрывая голую грудь. Он лег на свое место, отвернулся.
- Почему так убиваешься? Муж остался там?
- Н-нет.
- Мать? Отец? Дедушка?
- Они убили дедушку... И его мать убили.
- Мать твоего дедушки, что ли?
- Булган, мать моего жениха.
- А-а... Не изводи себя слезами. Смерть не самое страшное, девушка.
Тебя как зовут?
- Каймиш.
- Кто твой жених, Каймиш? Воин? Нойон?
- Мой дедушка учил его делать стрелы. У меня теперь никого нет. И у него тоже нет родных.
- Я твой брат, Каймиш,- напомнил он.
- Ты вправду такой... ну, добрый? Не обманываешь меня? Лучше уж убей, чем обманывать.
- Не обманываю. Я на крови клялся. Не знаю только, зачем, для чего все это делаю. Для меня нет более заклятых врагов, чем твои тайчиуты.
- Я не из их племени. И жених тоже. Мы рабы - боголы - тайчиутов. Ты нойон?
- Не нойон и не раб, я воин. Служу нойону.
- Отец моего жениха тоже служил нойону. Но его убили. А жениха сделали черным рабом.
- Кто его убил?
- Люди Таргутай-Кирилтуха. После смерти Есугей-багатура.
- Что?- Он резко повернулся к ней.
- Он служил Есугей-багатуру. Потом его жене.
- Оэлун?
- Да, так ее, кажется, зовут. Сама я ни разу не видела ни Есугей-багатура, ни его жену. Но мой жених и его мать очень хвалили...
- Есугея?
- Госпожу Оэлун.
- Ты знаешь, где она сейчас?
- Этого я не знаю. Ее сын долго жил в нашем курене. Ходил с кангой на шее. Ему помогли убежать. Тайчу-Кури за это сильно били. А Тэмуджина искали - не нашли.
- Ты его видела, сына Оэлун?
- Много раз.
- Какой он из себя?
- Ну, какой... Высокий, рыжий.
- Рыжий?!- Что-то внутри у него оборвалось, заныло.- Рыжий?
Он сел к огню, сгорбился, опустил плечи, надолго замолчал, позабыв о Каймиш. Она смотрела на него с недоверчивым недоумением, не могла, видимо, понять, что это за человек, почему при упоминании имени Есугея он так резко переменился.
- Твой жених знает, где сейчас Оэлун?
- Этого никто в нашем курене не знает. Она тебе кто, Оэлун?
- Никто.- Он вздохнул.- Она могла стать матерью моих детей.
- Почему же не стала?
- Почему ты не в юрте своего жениха, а здесь? В этом проклятом мире человек подобен хамхулу. Ветер гоняет по степи, пока не закатит в яму.
Для чего мы живем, если жизнь сплошная мука?

[ Х а м х у л - перекати-поле.]

Он задал этот вопрос не ей - себе, но девушка подумала, что спрашивает ее.
- Не знаю... Дома мне жилось хорошо. Дедушка...- Она заплакала опять, вытирая кулаком слезы.- Они убили его на моих глазах, - Ты только не кричи!- попросил он.
- Не буду. Сейчас мне уже лучше. Спасибо тебе. До этого было страшно.
Хотелось кричать и кричать, чтобы сойти с ума. Ты мне поможешь вернуться к жениху?
- Это сделать не так просто, Каймиш. Он очень нужен тебе?
- Да. И я ему тоже.
- Это хорошо. Я постараюсь что-нибудь сделать... У сына Оэлун глаза светлые?
- Светлые.
Он кивнул.
- Как у Есугея.
- Ты знал его?
- Видел один раз. В другой раз свидеться не пришлось. Теперь встретимся только там,- он показал пальцем в черную дыру неба, горько усмехнулся.

VII

Перед юртой горели два больших огня. У входа, спиной к юрте, слегка сутулясь, стоял Тэмуджин. Лицо, неровно освещенное пламенем, было хмурым и усталым, уголки губ обиженно опущены. Напротив, у огня, стояла Борте, чуть дальше теснились его родные и родные невесты, еще дальше, у крытой повозки, завершил приготовления к обряду шаман Теб-тэнгри. Тэмуджин нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Когда все это кончится?
Борте, словно передразнивая его, тоже переступала с ноги на ногу. На ней была одежда замужних женщин: широченный номрог из блестящего шелка, бохтаг с тонкой серебряной спицей, увенчанной лазоревыми перьями неведомой птицы. Ее мать Цотан тоже была в шелковом номроге и бохтаге. Толстая, с гладким лицом, она стояла рядом с его матерью, что-то шептала ей и добродушно улыбалась Оэлун в старом, много раз чиненном халате, в низкой вдовьей шапочке, маленькая, худенькая, с загрубелыми от работы руками, рядом с Цотан казалась служанкой, такой же, как Хоахчин. Обида росла и росла в нем, поднималась к горлу, перехватывала дыхание.
Обида родилась еще там, в курене хунгиратов. Отец Борте Дэй-сэчен, все его родичи были радушны и приветливы, но Тэмуджин все время чувствовал: он для них нищий наследник прославленного отца, достойный милости, но не уважения. Не видать бы ему Борте, как кроту неба, не будь с ним Теб-тэнгри. Ловкий шаман, великий искусник в спорах, повел дело так, что достойному Дэй-сэчену ничего не осталось, как отдать дочь или признать себя клятвоотступником. Но, не удерживая Борте, он неуловимо, неуличимо давал понять - это милость. И богатые дары, и эта белая юрта, и пышная одежда невесты, и то, что сам Дэй-сэчен не поехал провожать дочь, все, как сейчас понимает, было сделано для того, чтобы он мог в полной мере оценить свою бедность, свою неспособность ответить равным подарком. На пирах хурчины в своих песнях славили подвиги, которых он не совершал, величали владетелем улуса, которого он не имел... Они издевались над его незначительностью. Но там он этого до конца не понял. Там все заслоняла одна мысль - увезти Борте.
Но вот привез. Увидел свою мать, оборванных братьев, поставил рядом со своей юртой, дырявой и ветхой, юрту невесты, а в сердце ни капли радости-тоска и обида. Скорей бы все кончилось...
Он скосил глаза в сторону огней. Рядом тихо катил свои воды голубой Керулен. Противоположный, высокий берег был подмыт, от воды круто вверх поднимался глинистый яр, источенный норами стрижей. Острокрылые птицы стремительно носились над рекой, и прохладный вечерний воздух был заполнен их щебетом. Эх, если бы он мог прямо сейчас повернуться спиной ко всем, перебраться на ту сторону, сесть на край обрыва и в одиночестве смотреть на веселых стрижей, на крутые повороты реки... Нельзя. А что можно? Почему человек должен делать не то, что он хочет?
Подошел Теб-тэнгри, молча отодвинул его чуть в сторону, разостлал у входа в юрту войлок, на него положил онгонов, шепча молитву, обрызгал их архи. Движения шамана были неторопливы и полны достоинства. На просторном халате висели металлические изображения разных животных, на голове была шапка из плоских железных обручей, на макушке, где обручи скрещивались, торчали, будто рожки молодого дзерена, два медных прутика, изображающих лучи, на лоб, на виски свешивались треугольники подвесок, сзади была прикреплена цепь, оканчивающаяся целым набором побрякушек. При каждом шаге шамана подвески, изображения животных тихо позванивали.
Сумерки к этому времени сгустились. Огни стали словно бы ярче, их отсветы заплясали на черных волнах Керулена. Теб-тэнгри встал между огнями, поднял над головой бубен, резко, отрывисто ударил пальцами. Тугой звук пролетел над рекой, толкнулся в кручу яра и, рассыпаясь, покатился обратно. Шаман подождал, когда звук умрет, и нараспев заговорил:

Владетели этих просторов,
Покровители этой земли,
Отзываясь на эхо гор,
Наслаждаясь дыханьем ветров,
Одарите богато потомством,
Благословите скотом!

И снова несколько раз ударил в бубен. Звуки и эхо сшибались над рекой.
Не ожидая тишины, шаман говорил духам, высоко подняв узкое лицо с реденькой бороденкой:

Владетели этих просторов,
Покровители этой земли,
Охраной идущие сзади,
Несущие вехи вперед,
Исполните наше прошенье!

Звуки голоса шамана, рокот бубна и эхо смятенно метались над рекой, катились в тихую степь. Внезапно резко оборвав моление, шаман знаком указал Борте на войлок с онгонами. Она подошла к ним, трижды поклонилась, потом приблизилась к Оэлун, трижды поклонилась и ей, вернулась к огням, остановилась на прежнем месте, напротив Тэмуджина. На ее краснощеком лице, озаренном пламенем, он не заметил ни смущения, ни робости - смотри, какая! Он подал ей конец плети и, так того требовал обычай, потянул к себе меж огнями. Не потянул - дернул. Борте, не ожидавшая рывка, запнулась и чуть не упала. Толкнулась ему в грудь, больно ударив по носу спицей бохтага, резко отдернула голову. Прямо перед своим лицом он увидел ее сердитые глаза, услышал короткое, как удар по щеке:
- Бух!

[ Б у х - бык.]

От мгновенно вспыхнувшей, обжигающей злобы остановилось сердце, в ладонь впились ногти.
Боорчу встрепенулся, подался к нему.
- Э-э, что-то долго любуетесь друг другом! Потом...
Тэмуджин круто развернулся, слегка задев плечом Борте, и вслед за шаманом вошел в юрту. Теб-тэнгри разжег огонь, простер над ним руки.
- Госпожа очага Галахан-эхэ! Твоим соизволением рождено это пламя. Так пусть же будет оно защитой жилища от злых духов, оградой от людского коварства, пусть доброе согревает, не обжигая, а злое уничтожает, ничего не оставляя. Пусть тысячи лет не гаснет огонь! Благослови очаг, Галахан-мать!
Оэлун подала Борте три кусочка сала, и та один за другим бросила их в очаг. Вслед за этим мать подала ей три чашечки с маслом. И масло Борте вылила в огонь. Пламя зашкварчало, вспыхнуло, взлетело чуть не к дымовому отверстию, заставив всех отодвинуться от очага. Борте, прикрывая лицо ладонью, присела у огня, поправила палкой обугленные куски аргала.
Шаман снял с головы железную шапку, вытер ладонью лоб.
- Все. Отныне, Борте, ты жена Тэмуджина, полноправная хозяйка этого очага. А ты, Тэмуджин,- ее муж, хозяин этой юрты.
Тэмуджин обвел взглядом юрту с новенькими решетчатыми стенами, гладко выструганными жердинками - уни, поддерживающими свод,- дерево, войлок не успели потемнеть, были вызывающе белыми. Ее юрта. И толстый постельный войлок - ширдэг, и мягкое одеяло из шкур молодых барашков, и целая стопка стеганых войлоков - олбогов - для сидения - все ее. Ему тут принадлежат разве что серые плиты камней очага. Хозяин!
Оэлун пригласила всех в свою юрту. Родное жилище никогда не казалось Тэмуджину таким ветхим, как сейчас. Из-за решеток стен и жердинок - уни, черных от въевшейся копоти, вылезали клочья войлока, когда-то белого, но теперь, как и дерево, почерневшего от сажи.
Приветливо кланяясь, Хоахчин подавала молочное вино и вареное мясо.
Вино мать приготовила сама. Жирного барана привез Боорчу, братья сумели поймать несколько отъевшихся тарбаганов. Хорошо, хоть тут обошлось без милостей новых родичей! Бесхитростная толстуха Цотан, не ожидавшая такого угощения, не скрывая, удивлялась и безудержно хвалила умелую, рачительную хозяйку.
От вина, от пышных благопожеланий все повеселели. Младший братишка Тэмугэ-отчигин, не пробовавший до этого архи, сразу же опьянел, свалился на бок. Хасар и Хачиун усадили его на место. Но тело Отчигина было вялым, как бурдюк с водой, он валился то в одну, то в другую сторону, бессмысленно хлопал округлевшими, будто у совы, глазами. Борте взглянула на него, рассмеялась. Ее смех обидел Тэмуджина.
- Хасар! Уложи парня спать!- крикнул он.
Скрывая бешеный блеск глаз, наклонился над деревянным корытом с мясом.
Сейчас ему было непонятно, как он мог мучить себя думами о Борте, ждать и желать этой встречи. Сейчас он ее почти ненавидел.
Было уже за полночь, когда братья один по одному, отяжелев от архи, улеглись спать. Боорчу, умученный свадьбой не меньше, чем он сам, тоже привалился к братьям и сладко захрапел. Тэмуджин вместе с матерью проводил жену и Цотан в новую юрту, возвратился. Хоахчин убирала остатки еды и посуду, Теб-тэнгри дремал.
Мать устало присела на край постели сыновей, попросила сесть рядом Тэмуджина.
- Что с тобой, сын?
Лицо матери было озабоченным, во взгляде тревога. Тэмуджин опустил голову. Ему казалось, что он сумел скрыть свою боль и злость. За ужином мать была обходительной с гостями, рассказывала Цотан о пережитом - без жалобы на тяготы и несчастья, все в ее рассказе выглядело забавным.
Толстые щеки Цотан тряслись от смеха, узкие глаза блестели от веселых слез. На него мать как будто даже и не смотрела. А вот увидела все...
- Там что-нибудь случилось?- вновь спросила она.
- Нет, не случилось... Но Борте... И ее мать. Они тут как хозяева, а мы... Не замечаешь, что ли?
- Нет, сын, ничего такого я не заметила. Ты не прав. Но расскажи, что было там, в курене хунгиратов.
Он начал было говорить, но тут же замолчал, развел руками. Рассказывать было не о чем, все гладко, пристойно...
Мать немного подождала, с досадой сказала:
- Так чего же ты ходишь как туча, дождем отягощенная?
Теб-тэнгри пошевелился, протяжно зевнул.
- Матушка Оэлун, не будь строга с Тэмуджином.- Теб-тэнгри громко чихнул.-Его пожалеть, приласкать надо. Сосна от жары источает смолу, печень человека от обиды - желчь.
- Кто обидел Тэмуджина?
Теб-тэнгри чихнул еще громче.
- Духи зла щекочут мои ноздри - с чего бы это? Кто обидел Тэмуджина?
Он думал, что его примут как багатура, как владетеля великого улуса...
- Я этого не думал, Теб-тэнгри!
- Но ты ждал почестей. Или нет? Ждал, Тэмуджин! А ты их заслужил?
- Высокий род моих детей достоин почестей,- строго сказала Оэлун.- И ты, сын лучшего из друзей Есугея, должен был напомнить хунгиратам об этом.
Можно ли безучастно смотреть, как стая старых ворон заклевывает молодого орленка?
- Но его не заклевали. Чуть помяли перышки. Так это, матушка Оэлун, даже хорошо. Будет смелее, умнее, осмотрительнее!- Теб-тэнгри приветливо улыбался Тэмуджину.
И эта мягкая улыбка, и совсем не мягкие слова вывели Тэмуджина из себя.
Крикнул:
- Молчи! Ты помог бежать от Кирилтуха - спасибо! Ты помог жениться - спасибо! Ты мог сделать так, чтобы хунгираты приняли меня как равного. Не захотел. Ладно, это твое дело. Но рассуждать, что для меня хорошо, что плохо, не смей!
- Почему, Тэмуджин?- Улыбка шамана стала виноватой, но в глазах замерцали огоньки.- Почему ты можешь мне говорить все, а я - только сладкую половину? Любишь мед - не морщись, когда жалят пчелы. Да, я мог оградить тебя от злословия хунгиратов. Да, я не сделал этого. А почему? Вы с матушкой думали найти в курене хунгиратов покровителей и заступников.
Напрасные надежды. Я это понял сразу. Но я хотел, чтобы и ты это понял, так же, как я. И ты теперь знаешь, что хунгираты примут тебя, однако не как нойона - как пастуха их стад.
Оэлун смутили слова шамана. Она глянула на сына, как бы спрашивая - так ли это? Тэмуджин отвернулся. Что тут скажешь, так все и было. Шаман ничего не прибавил, не убавил.
- Где же нам искать опоры и защиты?- с отчаянием сказала Оэлун.-Одинокое дерево и слабый ветер выворачивает с корнем.
- Разве вы одни разорены, унижены? Разве мой отец Мунлик, мои братья не разделили вашу участь?- Теб-тэнгри уже не улыбался, в голосе прорывалось раздражение.- Я поеду по куреням, буду говорить с теми, кто принадлежал вашему роду. Они возвратятся. Но ты, Тэмуджин, не уподобляйся линялой утке, прячущейся от ястреба в камышах. Взлети над степью кречетом.
Я говорил - выбирай, Что ты выбрал, Тэмуджин?
Шаман замолчал, ожидая ответа. Тэмуджин отвернулся от его острого, вопрошающего взгляда. Было глупо надеяться, что Теб-тэнгри поможет ему обрести покровительство хунгиратов. Шаману он нужен тут, чтобы собрать улус Есугея. Его отец Мунлик и братья пасут стада Таргутай-Кирилтуха и будут пасти до скончания дней своих. Им некуда идти. Для них одна надежда - он, Тэмуджин, Если он возвратит улус отца, Мунлик и его сыновья снова будут жить, как жили в старину. А сколько таких, как Мунлик и его сыновья?
Много. Может быть, сотни, может быть, тысячи. На них-то и надеется шаман.
Ну, а он может ли, должен ли все свои надежды возлагать на шамана? Не заметишь, как окажешься у него на коротком поводке, станешь думать его головой.
- Подождем...
Мать, тоже ждавшая ответа, одобрительно наклонила голову: она не хотела, чтобы решение сына было торопливым и легкомысленным.
А Теб-тэнгри насмешливо хмыкнул. Больше об этом не говорили. Утром, когда Тэмуджин проснулся, шамана уже не было - уехал.
Цотан гостила еще несколько дней. Перед отъездом она достала из своей повозки доху черного соболя, подбитую узорчатым шелком, с поклоном преподнесла Оэлун.
- Прими от меня... У тебя доброе сердце. Будь моей Борте матерью, такой же, какой была я. Оберегай ее.
Пухлым кулаком вытерла глаза, глянула на Тэмуджина, и он понял, что толстуха догадывается о его неприязни к ней и ее дочери, ко всем хунгиратам. А-а, пусть...
Вместе с Боорчу проводил ее до кочевий хунгиратов.
Обратно ехали молча. Тэмуджин угрюмо думал о будущем. Он так надеялся на Дэй-сэчена, на хунгиратов. Не вышло. Может быть, поехать к Таргутай-Кирилтуху, покорно склонить голову - не губи, дозволь жить по собственной воле. Нет, не дозволит, снова наденет кангу. Неужели остается один путь, тот, на который его так настойчиво толкает шаман?.. Куда он уехал? Не покинул бы совсем... Что о нем ни думай, но пока только шаман и делит его заботы о будущем. Остается еще одна, последняя надежда-хан Тогорил. Но с ханом или без него, а за дело пора приниматься...
- Тэмуджин,- Боорчу положил руку на его плечо,- почему ты все время молчишь и по твоему лицу ходят тучи? Или мы не сделали того, что задумали?
- Сделали, Боорчу. Не знаю, чем и оплатить твои заботы, друг.
- Не ради награды я ездил с тобой, Тэмуджин.
- Ты возвратишься к отцу?
- Да. А что?
- Нужен ты мне, друг Боорчу.
- Хорошо, Тэмуджин, К отцу я поеду потом. Подождет.
- Ты мне нужен не на день или два. Туг моего отца бросили под копыта коней. Я вот думаю - не время ли поднять его?
- О!- удивленно округлил рот Боорчу.- Я готов повесить на пояс меч.
- Сейчас ты поезжай к отцу. Поговори с ним. Если отпустит, приезжай.
- Отпустит или нет - приеду. Мне ли, зевая от скуки, пасти овец и доить кобылиц?- Боорчу шутливо-молодецки подбоченился.
- Самовольно не приезжай, Боорчу. Твой отец должен остаться нашим другом. Нам нужно много друзей.
- Ладно,- пообещал Боорчу не очень охотно.
Попрощались и разъехались в разные стороны.
К своей стоянке Тэмуджин добрался на другой день поздно ночью. С низовьев Керулена дул сильный ветер, нес мелкую пыль, свистел в кустах тальника. Бросив повод на кол коновязи, Тэмуджин постоял, ожидая, что кто-нибудь выйдет из той или другой юрты. Тихо. Спят. Как можно! Всех повяжут когда-нибудь...
Идти к жене не хотелось. Но и в свою юрту не пойдешь: мать будет недовольна. Не хочет, чтобы он обижал Борте. Мать чуткая, а вот не поймет никак, что все наоборот. Это Борте обижает его своей кичливостью. Ну, ничего, он ей укажет ее место. Пусть только попробует возвеличиваться перед ним.
Он решительно отбросил полог белой юрты, переступил порог.
Темень - собственного носа не видно.
- Тэмуджин?
Зашуршала одежда. Рядом с собой он услышал дыхание Борте. Ее руки быстро-быстро ощупали плечи, голову, обвились вокруг шеи, теплая щека прижалась к его подбородку. Он отодвинул жену, внутренне напрягаясь, сказал:
- Иди расседлай коня.
Ждал отказа, заранее закипая от злости.
- Я сейчас,- просто сказала Борте, возясь у постели.
Он разгреб пепел в очаге, вывернул снизу горячие угольки, принялся разводить огонь. Готовность Борте подчиниться привела его в замешательство. Он ожидал другого. Подбрасывая в пламя крошки аргала, прислушивался к звукам за стеной юрты. Конь у него норовистый. Может и лягнуть, и укусить, особенно если почует, что человек перед ним робеет.
Ничего не слышно, кроме шума ветра. Кажется, все обойдется.
Сгибаясь под тяжестью седла, Борте вошла в юрту. Следом ворвался ветер, громко хлопнул дверным пологом, закрутил, смял огонь в очаге. Борте поправила полог, поставила на огонь котел с супом - шулюном, налила в чашку кумыса, протянула ему. Круглое ее лицо с узким, приподнятым к вискам разрезом глаз было спокойным.
- Как спите! Уволокут всех - не проснетесь.
Получилось это у него не сердито, а ворчливо.
- Я не спала.
- Почему же не вышла?
- Тебе хотелось пойти в юрту матери. Зачем же мешать?- Она насмешливо посмотрела на него.
У Тэмуджина вдруг пропала охота спорить. Молча выпил кумыс, подал ей чашу.
- Налей еще... Борте, ты помнишь, как я жил у вас?
- Помню - Она задумалась.- Ты боялся собак и чужих ребятишек.-
Неожиданно улыбнулась - по-доброму, без насмешки.
- Ребятишек я не боялся!
- Ну-ну, рассказывай...- Поставила перед ним суп.- Ешь. Устал?- Провела ладонью по его голове, поправила косичку.
И это прикосновение было, как все ее движения, уверенное, не застенчивое, но и мягкие, ласковое одновременно. Сейчас он вспомнил, что и в детстве Борте была такой же. Тогда разница в возрасте и то, что он жил у них, как бы уравнивали ее с ним.
- Почему твои сородичи не любят меня? Раньше все было иначе.
- Они не хотят ссориться с тайчиутами. У каждого свои заботы, Тэмуджин.
- А какие заботы были у тебя?
- Я ждала тебя, Тэмуджин. С тех пор, как ты уехал от нас...
- Ждала?- Он недоверчиво глянул на нее.- Ничего себе ждала! Приехал - не подступись.
- Я сердилась не на тебя. На своих родичей. Они хотели отдать меня другому. А потом я рассердилась и на тебя. Даже больше, чем на родичей.
- Хо! Я-то при чем?
- Ты был похож на молодого быка, которому только бы бодаться!
- Это меня бодали твои родичи - то в живот, то под ребро. Мне нужно было терпение крепче воловьей кожи, чтобы выдержать все это.
- Но я-то не виновата!
- Ты, гордая, своенравная, богатая, была не лучше других.
- Ладно, Тэмуджин. Все то - прошлое. А что сейчас? Приближаясь к тебе, я натыкаюсь на те же бычьи рога. Всегда так будет?
- Не знаю.- Он вздохнул.- Я думал, ты за эти годы сильно поглупела.
- То же самое я думала о тебе. Еще я думала: Тэмуджин ли это?
Этот разговор, прямой, без недосказанностей, свалил с его души камень.
- Поди сюда, Борте.
Она придвинулась к нему. Тэмуджин обнял ее за плечи, притянул к себе.
Сквозь тонкий шелк легкого халата руки ощутили упругое и горячее тело, и кровь толчком ударила в виски. Борте осторожно убрала руки, ушла к постели. Он остался сидеть у огня. Совсем не к месту подумал о вечном страхе перед тайчиутами, о бедах, которые могут обрушиться на эту юрту, на Борте. Она ничего не знает, думает, что будет жить спокойно, как в курене осторожных, не охочих до драк хунгиратов.
Он сказал ей об этом. Но мысли Борте были далеко от того, о чем он говорил,- не поняла.
- Одинокие и неприкаянные скитаемся мы по степи - понимаешь? Нельзя так жить дальше. Но еще опаснее жить иначе. Ты должна быть готова ко всему, Борте.
- Дело мужчины - выбирать дорогу. Дело женщины - следовать за ним. О чем тут говорить?
- Сегодня мы должны поговорить обо всем. Я начинаю новую жизнь. Мне надо ехать к хану Тогорилу. Ты не обидишься, если я увезу ему вашу соболью доху?
- Доха принадлежит твоей матери, Тэмуджин.
- Мать отдаст ее. Она моя мать.
- А я-твоя жена, Тэмуджин. А это почти одно и то же. Но зачем тебе задабривать Тогорила, если он анда твоего отца?
- Раньше я сказал бы так же. Но сейчас... Важен, Борте, не сам подарок. Тряхну перед светлым лицом хана собольей дохой, и всякому понятно будет: если я могу делать такое подношение, я, выросший без отца, обворованный и гонимый, значит, гожусь на что-то и другое.
- А ты хитрый,- тихо засмеялась Борте.
- Поживешь, как жил я, тоже будешь хитрой... Стало быть, доху я отдаю?
- Все мое, Тэмуджин, и твое тоже. Отдавай доху, юрту - все, что хочешь. Только меня не отдавай никому. Меня бери сам.- Опять засмеялась, глаза лукаво блеснули.- Хватит разговоров. Иди сюда, Тэмуджин.
Они не спали остаток ночи. В дымовое отверстие начал вливаться рассвет, когда Тэмуджин, обессиленный, успокоенный, заснул на мягкой руке Борте.
Проснулся в полдень. Борте в юрте уже не было. Дверной полог откинут, виден берег реки с высокой измятой травой, бурая метелка щавеля, желтеющий кустик ивы. Близится осень... Все реже жаркие дни и все холоднее утренняя роса, рыжеют, засыхая, травы и осыпают на землю семена, табунятся на
озерах перелетные птицы, грузные от ожирения тарбаганы не уходят далеко от своих нор. Наступает пора самой добычливой охоты. Хорошо бы сейчас поехать на озера стрелять гусей и уток. Или в глухих лесах темной ночью подманивать берестяной трубой рогача изюбра. Хорошо бы... Но все это надо
выкинуть из головы. Сначала съездить к Тогорилу...
За юртой послышались голоса. Борте кого-то не пускала к нему.
- Большой человек стал Тэмуджин, спит до обеда, и разбудить нельзя,- ворчливо проговорил знакомый голос.
Тэмуджин вскочил, быстро оделся. В дверной проем просунулась голова в мягкой войлочной шапке - Джарчиудай! За его спиной стояли сыновья кузнеца - Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэй.
- Заходите!
Кузнец и его сыновья вошли в юрту. Джарчиудай пробурчал:
- Когда есть такая жена, собаки не надо.
Разостлав войлок у почетной, противоположной входу стены юрты, Тэмуджин пригласил гостей сесть.
- Здоров ли скот, множатся ли стада?- спросил кузнец, оглядев юрту.- Вижу, твои дела поправились, рыжий разбойник!
- Небо милостиво ко мне.
Джарчиудай нисколько не изменился. Все так же сурово смотрели из-под клочковатых бровей глаза, все таким же скрипучим был его голос, и халат на нем, старый, во многих местах прожженный, был, пожалуй, тот же самый. А Джэлмэ окреп, раздался в плечах, настоящий мужчина! Чаурхан-Субэдэй тоже подрос, стал даже выше старшего брата, но, тощий, длиннорукий, он сильно смахивал на новорожденного теленка.
Братья смотрели на Тэмуджина улыбаясь: они были рады встрече.
Джарчиудай кряхтел, сопел, ворчливо спрашивал о том о сем. Тэмуджин коротко отвечал, пытаясь угадать, что привело сюда въедливого урянхайца.
- Теб-тэнгри говорит: небо предопределило тебе высокий путь. Скоро, говорит, ты отберешь саадак у самого Таргутай-Кирилтуха. Так ли это?
Тэмуджин с радостью отметил про себя: не покинул его шаман!
- Теб-тэнгри лучше знать волю неба. А саадак Таргутай-Кирилтуха мне не нужен. Я хочу одного - покоя.
- Все хотят этого. Но покоя нет.
- Вы где теперь живете?
- В курене родного урянхайского племени.
- Урянхайцы отложились от тайчиутов?- удивился Тэмуджин.
- Да нет,- с досадой махнул рукой Джарчиудай,- племя, как и прежде, в воле Таргутай-Кирилтуха. Но нас не выдают, укрывают. После нойонов и шаманов главные среди людей мы, кузнецы. В этом наша радость, в этом и горе. Нойоны, грабя друг друга, в первую очередь хватают умельцев, потом резвых коней, потом красивых девушек. Красивых девушек берут в жены, коней берегут, а из нас вытягивают жилы.
Вспомнив прежние свои споры с кузнецом, Тэмуджин притворно посочувствовал Джарчиудаю:
- Теперь я понимаю, почему ты не любишь нойонов.
- Может ли вол любить повозку, которую везет?- Угрюмый взгляд Джарчиудая уперся в лицо Тэмуджина, и тот пожалел о сказанном.
- Но при чем здесь тот, кому небо предопределило править повозкой? Не он ли смазывает салом оси, чтобы легче был ход колес, не он ли ищет для вола сочные травы и чистую воду? Не он ли бережет вола от волчьих стай?- почувствовав, что он вроде бы оправдывается перед кузнецом, Тэмуджин начал горячиться.
- Слишком уж многие норовят сесть в повозку, и всем хочется править. И рвут вола всяк к себе, и летят с него клочья шерсти и кожи. Тебя столкнули с повозки, и ты готов пустить кровь любому, чтобы снова залезть на нее.
- Не сяду в повозку - колеса раздавят меня.
- Так лезь на нее сам, один. Не мутите вместе с честолюбцем шаманом разум людей. На повозку ты влезешь по спинам павших, искалеченных. Ты будешь благоденствовать. А кто накормит, обогреет, защитит сирот?
Тяжкий взгляд кузнеца словно бы притиснул Тэмуджина к решетчатой стене юрты. Избавляясь от власти его взгляда, он резко распрямился и резко, почти срываясь на крик, сказал:
- Зачем так плохо думаешь! Будет у меня сила, избавлю людей улуса моего отца от того, что пережил сам,- от страха, голода, унижений и беззакония. Я знаю, что нужно людям - мне, тебе, твоим детям.
В суровом взгляде Джарчиудая что-то дрогнуло. Он опустил голову.
Шевельнулись на лбу морщинки, столкнулись у переносья и обвисли брови, похожие на потрепанные ветрами крылья птицы. Кузнец долго молчал, растирая темные, в черных крапинках въевшейся окалины, руки.
- Да, ты понимаешь больше, чем другие,- глухо проговорил он.- Но понимаешь ли все? Не забудешь ли то, что сказал сейчас?
- Я - забуду?- Тэмуджин раздернул халат, обнажив белую, не тронутую загаром шею с неровными красными пятнами - следами канги.- Это что? Разве это позволит мне забыть пережитое?
Джэлмэ все время порывался что-то сказать, но отец словно не замечал его. Джэлмэ кашлянул, спросил у отца:
- Можно мне?
- Молчи! Твой ум пока что жидок, как молоко, с которого собрали сливки. Молчи! Тэмуджин, я пожил немало. Я вижу, как по степи, закручивая пыль, бегут вихри. Они сшибаются, разрастаются. Зреет буря. Стар и млад понимают: надо жить иначе. Или мы найдем новую дорогу, или погубим друг друга. Хватит ли у тебя мудрости, чтобы выбрать верную дорогу, хватит ли смелости идти по ней до конца?
- Хватит!- запальчиво сказал Тэмуджин, но тут же покрутил головой, застегнул халат.- Не знаю... Что может сказать о дороге человек, если не топтал ее ногами или копытами своего коня?
Он чувствовал, что кузнецу надо говорить правду, слукавишь - уйдет отсюда с презрительной усмешкой на твердых губах.
- Ладно,- с натугой сказал кузнец.- Ищущий - отыщет. Собрался в путь-иди. Если ты дурак, пришибут, как муху, мешающую послеобеденному сну.
А если умный...
В юрту вошли мать и Борте. Мать низко поклонилась Джарчиудаю.
- Теб-тэнгри говорил мне: ты спас моего сына...
Джарчиудай поморщился.
- Я спас свою совесть, что мне твой сын!
Мать удивленно раскрыла глаза, но ничего не ответила. Пригласила всех обедать.
За обедом кузнец продолжал расспрашивать Тэмуджина о его замыслах. И когда тот сказал, что собирается ехать к Тогорилу, одобрительно кивнул головой.
- Ты начинаешь правильно.
Тэмуджин повеселел. Кузнец, кажется, склоняется на его сторону. Будет, конечно, ворчать - такой уж это человек,- но поддержит. Однако вместе с радостью внутри родилось и смутное беспокойство. Слишком много хотят от него люди. Сначала шаман, теперь Джарчиудай. У него такое ощущение, какое, наверное, бывает у табунной лошади, на которую впервые надели седло,- и жмет, и трет, и стременами бьет, и не избавишься...
После обеда Джарчиудай остался в юрте матери, а Тэмуджин, Борте, братья, сыновья кузнеца вышли на берег реки. Хасар дернул его за рукав.
- Меня возьмешь к Тогорилу?
- А чем ты лучше других?
- После тебя я самый старший!- напомнил Хасар.
- Мне нужен не самый старший, а самый сильный и ловкий. Боритесь. Кто победит, тот поедет.
- Хорошо!- сказал Хасар, сбрасывая с себя халат.
- Мне и Джэлмэ бороться не нужно.- Долговязый Субэдэй нахмурился и сразу стал похож на отца.- Кто же нас отпустит с тобой?
- Боритесь. С вашим отцом я поговорю,- сказал Тэмуджин и ласково потрепал по плечу Субэдэя.
Младшие братья, Хачиун, Тэмугэ-отчигин, а с ними и нескладный Субэдэй, не устояли уже в первом круге. Победителями вышли Хасар, Бэлгутэй и Джэлмэ. Бросили жребий. Выпало - бороться Хасару и Джэлмэ. Прошли круг, размахивая руками и угрожающе хлопая себя по бедрам, остановились, сгорбившись, друг перед другом. Смуглое, почти черное тело Хасара напряглось, замерло. Джэлмэ елозил подошвами гутул по траве, отыскивая опору получше, настороженно следил за Хасаром. Как ни следил - проморгал.
Черной молнией метнулись руки Хасара. Рывок. Джэлмэ потерял опору, рухнул на бок, взметнув гутулами легкую пыль.
Хасар пошел по кругу, издав торжественный клекот и воздев к небу руки.
Бэлгутэй поддернул штаны, вытер ладонью широкий нос. Приземистый, грудастый, с широко растопыренными короткими руками, в скосопяченных, рваных гутулах, он вперевалку пошел на Хасара. Тот поджидал его, облизывая сухие губы. Смуглая спина блестела от пота, казалась смазанной маслом.
Узкие глаза - лезвие ножа.
- Хоп!- крикнул Тэмуджин и хлопнул в ладоши.
Хасар метнулся вперед, схватил Бэлгутэя за левую руку, дернул вниз, на себя. Бэлгутэй не сдвинулся с места. Правой рукой он поймал за шею брата, уперся ногами в землю, засопел, Хасар попробовал вырваться. Не вышло.
Бэлгутэй обхватил его руками за поясницу, приподнял и резко опустил на землю. Хасар вскочил, разъяренный, как рысь, сунул кулаком в живот Бэлгутэя.
Тэмуджин шагнул к нему, влепил оплеуху.
- Ты чего? Борьба была честная. Не смей драться!
- Честная!- дрожал от ярости Хасар.- Он меня не силой свалил - сопением. Сопит прямо в ухо, верблюд сопливый!
Подошел Джарчиудай, сказал с осуждением:
- Строптивый у тебя братец.
- Это он так, шутит. Ты шутишь, Хасар, верно?
Брат поднял с земли халат, бросил на плечо, пошел, ни на кого не глядя.
Тэмуджин догнал его, взял за локоть, стиснул пальцы, тихо проговорил:
- Иди утрись и со светлым лицом встань рядом с Бэлгутэем. Слышишь? Не встанешь - я при всех изобью тебя!
Рука Хасара отвердела, кожа на скулах натянулась.
- Уйди! А то как дам!..
Тэмуджин опустил его руку.
- Помни, что я тебе сказал.
Брат возвратился, стал рядом с Бэлгутэем, опустив голову и ни на кого не глядя.
Кузнец сидел на траве, смотрел на братьев, щурился.

VIII

Подседланные кони, косматые, разномастные, с разбитыми копытами, смирно стояли у коновязи. Мать и Борте увязывали седельные сумы, братья раскладывали в колчаны стрелы. Тэмуджин с кузнецом и его сыновьями сидели в юрте.
- Оставайся здесь, Джарчиудай, и ты будешь моим старшим братом,- сказал Тэмуджин и внутренне замер. Если бы вредный Джарчиудай остался! У кого есть кузнец - есть и оружие, у кого есть оружие - будут и воины.
- Серый гусь никогда не будет братом высокородному орлу,- усмехнулся Джарчиудай.- Но не в этом суть. Я стар, чтобы скакать на коне. А ковать у тебя что? Нет ни куска железа.
- Железо будет!
- Когда будет железо, тогда приду и я. А пока пусть останется у тебя Джэлмэ. Кузнеца из него все равно не выйдет, слишком любит коней и охоту.
- А я?- скривил губы Чаурхан-Субэдэй.
- Ты пойдешь со мной.
- Я хочу остаться тут.
- Я говорю: пойдешь со мной!- Кузнец помолчал, сказал Тэмуджину:- Ты тверд и умен. У тебя есть крылья - слава отца. Люди пойдут за тобой.
Помни: они пойдут за тобой не для того только, чтобы ты был сыт и беспечален. Каждый хочет, чтобы у него была теплая юрта и котел с мясом над очагом. Не забывай этого!
Кузнец поднялся и первым вышел из юрты.
Сели на коней. Борте взяла лошадь Тэмуджина за уздцы, потянулась к нему, привстав на носки. Он наклонился, потерся носом о макушку ее головы, тронул поводья.
С места пошли хлесткой рысью. Скоро юрты остались позади. Возле них все так же стояли мать и Борте, Хоахчин, чуть в стороне, опираясь на длинную палку,- Джарчиудай. Сыновья кузнеца и братья поехали проводить Тэмуджина.
Ребята скакали по два в ряд: Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэй, Бэлгутэй и Хачиун, Хасар и Тэмугэ-отчигин. Целая дружина! А еще приедет друг Боорчу.
Уже не всякий злонамеренный захочет встретиться с ним.
Джэлмэ, счастливый, что избавился от душной юрты-кузницы, от молота, от каждодневной постылой работы, скалил белые зубы, играл плетью, а его братишка сидел в седле, нахохлившись, как куропатка под дождем. Тэмуджин махнул ему рукой, подозвал к себе.
- Не терзай свое сердце, Субэдэй. Ты будешь моим нукером. Верь мне!
- Когда?- уныло-недоверчиво спросил Субэдэй.
- Как только вернусь от Тогорила. А теперь скачи быстрее, будь моим алгинчи - передовым. Бери мой саадак - и вперед!
Лицо Чаурхан-Субэдэя просветлело. Он быстро приторочил саадак к седлу, гикнул и галопом понесся в степь.
Местность постепенно менялась. Степь часто пересекали глубокие ложбины, то справа, то слева поднимались серые округлые сопки. Чаурхан-Субэдэй скоро скрылся из виду.
- Не заблудится?- обеспокоенно спросил Тэмуджин у Джэлмэ.
- Субэдэй никогда и нигде не заблудится.
Внезапно Субэдэй вылетел из-за крутой сопки, сломя голову помчался к ним, размахивая шапкой. Тэмуджин натянул поводья, беспокойно озираясь.
Хасар выхватил из саадака лук и стрелу.
Субэдэй подлетел, круто осадил лошадь, крикнул:
- Дзерены!
- Тьфу!- плюнул Хасар.- Я думал, тайчиуты.
Тэмуджин тоже хотел обругать Чаурхан-Субэдэя, но, глянув на довольное лицо парня, сдержался. Шагом подъехали к сопке. За ней была узкая, тесная долина. Большое стадо дзеренов, пощипывая траву, двигалось по косогору, спускаясь к реке. Прижать к берегу Керулена - добыча будет. Только бы не вспугнуть раньше времени - быстроногие животные унесутся в степь, как ветер.
Тэмуджин забрал у Субэдэя свой лук, растолковал, кто и как должен подъезжать к стаду. Ребята сразу же разъехались.
Джэлмэ, пока Тэмуджин распределял места, беспокойно ерзал в седле, а когда остались вдвоем, сказал:
- Ты неправильно расставил людей.
- Почему?
- Я бывал на облавных охотах. К реке, где Хачиун и Отчигин, дзерены не пойдут - в глаза солнце. Не пойдут на Хасара и Бэлгутэя - по ветру. Они кинутся вверх по долине, на Субэдэя. А у него даже и лука нет.
- Почему же ты молчал?- рассердился Тэмуджин.
- Я не хотел, чтобы подумали, будто ты ничего не понимаешь.
- А разве я понимаю? Я не охотился на дзеренов. Скачи, верни сюда Субэдэя. Сам займи его место.
Расстроенный, предчувствуя неудачу, но и благодарный Джэлмэ за то, что он - вот настоящий нукер!- не захотел уронить его честь в глазах младших братьев, Тэмуджин шагом поехал к реке. Он въехал в долину в то время, когда дзерены, вспугнутые кем-то из братьев, плотно сбитые в кучу, мчались, круто разворачиваясь на ветер. Они неслись, едва касаясь земли тонкими ногами, острые, слегка изогнутые рога самцов были откинуты назад.
Тэмуджин рванулся наперерез, на скаку натягивая лук. Стрела настигла одного из последних дзеренов. Он перевернулся через голову, вскочил и побежал, приволакивая задние ноги. Вторая стрела окончательно опрокинула его. Когда Тэмуджин подскакал и спрыгнул с лошади, дзерен слабо ударил острым копытцем по кустику ковыля и замер.
Стадо помчалось, как и предсказал Джэлмэ, вверх по долине. Тэмуджин сел на землю, сбросил с головы шапку, улыбнулся подскакавшему Субэдэю. Небо не обходит его своей милостью. Низко кланяюсь вам, духи долины, и благодарю за щедрость!
Сверху спустился Джэлмэ, сбросил с седла двух дзеренов.
Подъехали и братья. Хасар глянул на добычу, и красивые стрельчатые его брови сползлись у переносья. Спросил у Тэмуджина:
- Ты?
- Да...
- Так и знал! Всегда посылаешь меня туда, куда ни зверь не идет, ни птица не летит.
- Я убил одного. Двух - Джэлмэ. Ему завидуй сегодня.
Хасар успокоился: завидовать Джэлмэ посчитал ниже своего достоинства.
У реки нажарили мяса, отдохнули. Дальше поехали вдвоем с Бэлгутэем.
Остальные братья и сыновья Джарчиудая возвратились к юртам.
Кочевья тайчиутов пересекли, никого не встретив. В первом же кэрэитском курене у них отобрали оружие и заставили следовать дальше под караулом. Из разговора караульных Тэмуджин понял, что кэрэиты воюют с найманами.
Курени, по которым они проезжали, были под крепкой охраной, у коновязей днем и ночью стояли оседланные кони, днем и ночью воины не снимали доспехов. Ставка хана, расположенная в долине реки Толы возле соснового бора, была защищена двойным кольцом повозок и кибиток.
Здесь, среди многолюдного чужого племени, Тэмуджин почувствовал себя ничтожно маленьким, свои заботы - незначительными, свои замыслы - несбыточными.
Тогорил принял их в небольшой юрте. На нем был длинный, до пола, халат из темно-красной матери, с расшитым воротом, в жилистую шею врезалась серебряная цепочка, оттянутая тяжелым крестом. Он стоял, заложив руки за пластинчатый пояс, строго всматривался в лицо Тэмуджина.
- Кто такие? Что вас привело ко мне?- Вдруг его глаза широко раскрылись.- Ты - сын Есугея? А это кто?
- Мой брат Бэлгутэй.
- Да-да, теперь вижу - брат. А я уж думал, из рода моего анды Есугея никого не осталось.- Хан подошел вплотную к Тэмуджину.- До чего ты похож на своего отца!
Тэмуджин был выше, крупнее далеко не малорослого хана, и это почему-то смущало его, он невольно сутулился, вжимал голову в плечи. Немного свободнее почувствовал себя, когда хан отослал из юрты всех приближенных, оставив лишь одного молодого нойона, румяного, толстощекого, с реденькой бородкой на круглом подбородке, одетого в зеленый халат и белую войлочную шапку, расшитую красными шелковыми шнурками. <Сын хана Нилха-Сангун>,- догадался Тэмуджин.
Тогорил сел, внимательным, все примечающим взглядом окинул братьев.
Следя за его взглядом, Тэмуджин покосился на Бэлгутэя. Из-под мятой шапки на лоб ползут капли пота, в глазах безмерное удивление - чудо увидел, дурак, и ума лишился!- халат из козлины по подолу изукрашен жирными пятнами, ременный пояс сполз под брюхо, гутулы оскалились швами. На себя посмотреть не хватило духу, сердцу стало тесно от горечи...
- Мудрый хан, не прими за непочтительность такое наше одеяние. Дороги опасны, и мы сочли, что будет лучше, если поедем под видом харачу.
Хан понимающе кивал головой, на его исклеванном оспой лице словно бы дремала умная, прощающая усмешка, казалось, он заранее знал и то, что скажет Тэмуджин, и то, что скроет своими словами. От этой его усмешки Тэмуджину стало жарко, как и бедняге Бэлгутэю.
- Был слух, что вас сильно притесняли, так ли это?
Обостренным, настороженным чутьем Тэмуджин уловил, что хан ждет от него жалоб на трудную жизнь, на бедность и лишения. Ну нет, жаловаться он не станет - скулящей собаке дают пинка.
- Все было, мудрый хан. Но мы выжили. Наша мать с помощью вечного неба поставила нас на ноги. Теперь жить легче...
Бэлгутэй, видать, решил, что старшему брату нужно помочь.
- Как нас гоняли и мучили! Великий хан, они на шею Тэмуджину даже кангу надевали.
От злости у Тэмуджина занемели пальцы рук, он взглянул на Бэлгутэя так, что тот сразу же поперхнулся и умолк.
- Зачем говорить о прошлом?- пренебрежительно махнул рукой Тэмуджин.- Маленьких жеребят могут лягать и хромоногие мерины.
- Ваш отец был для меня настоящим братом,- задумчиво сказал Тогорил.- Мы были всегда верны друг другу. Я должен был позаботиться о вас. Но не смог. Ну, а теперь... Хотите служить у меня? Каждому дам дело по достоинству.
Тэмуджин покачал головой.
- Мы приехали не за этим.
Ответ озадачил хана, и он не скрывал этого. А Тэмуджин почувствовал, как проходит его скованность, неуверенность. Поклонился хану, попросил:
- Вели принести мои седельные сумы.
Нилха-Сангун вышел из юрты и вскоре вернулся. Слуга внес на плече потрепанные сумы, положил их у порога. Тэмуджин достал свернутую доху, встал перед ханом на колени.
- У нас нет отца, но остался ты, его клятвенный брат. И ты для нас все равно что отец. Я приехал к тебе поделиться радостью. Недавно мы отпраздновали свадьбу. Моя жена - дочь могущественного племени хунгиратов.
Разве я мог не поставить в известность тебя, который после матери самый близкий мне человек? Мудрый хан-отец, склоняю перед тобой свою голову, прими вместе с сыновьей любовью и этот подарок.
Ловко, одним движением Тэмуджин развернул доху. Черный, с чуть заметной проседью мех заискрился, заиграл переливами. Тогорил недоверчиво ощупал доху.
- О! Такой подарок не совестно поднести и самому Алтан-хану китайскому! Не ожидал. Я, признаться, думал: крайняя нужда указала вам дорогу ко мне.
Впервые за время разговора Тэмуджин улыбнулся. Тогорил, поглаживающий искрометный мех, словно бы перестал быть владетелем огромного улуса.
Сейчас это был простой, хороший человек, умеющий радоваться, как все люди.
- Ну, ребята, за доху спасибо! А сейчас идите отдыхать. Скоро у меня соберутся нойоны, и я позову вас. Доху,- Тогорил прищурился лукаво,- доху мне поднесешь потом.
- Хан-отец, великую честь ты оказываешь нам. Не осрамим ли имя твоего анды и моего отца, если покажемся нойонам в такой одежде?- Тэмуджин подергал за отворот своего халата.
- А разве в ваших седельных сумах больше ничего нет?
- Мы поехали налегке...
- Идите. Сын, проведи их и возвращайся сюда.
Нилха-Сангун провел братьев в соседнюю юрту.
- Здесь живу я,- сказал он,- Вы будете моими гостями.
- Джамуху мы увидим?- спросил Тэмуджин.
- Ты откуда его знаешь?- насторожился Нилха-Сангун.
- Мы вместе выросли. Он мой анда.
- А-а...- протянул Нилха-Сангун.- Джамуху вы не увидите. Он кочует далеко отсюда.
Тэмуджину хотелось расспросить о жизни своего побратима, но настороженность, мелькнувшая в глазах Нилха-Сангуна, остановила его.
- Твой отец, Нилха-Сангун, отец и нам. Выходит, ты наш брат. Клянусь, более верных братьев у тебя не будет!- Подкрепляя слова, Тэмуджин легонько стукнул кулаком по своей груди.
- Мой отец часто вспоминал Есугей-багатура. Он не однажды говорил:
такие побратимы теперь редкость.
Сын Тогорила, кажется, не больно желал называться братом.
- Ты увидишь, что мы, сыновья Есугея, умеем ценить дружбу и братство не меньше, чем он.
Нилха-Сангун повел плечами, как бы говоря: что ж, посмотрим. И вышел из юрты. Тэмуджин принялся рассматривать его боевые доспехи, висевшие у входа. Два шлема, кривая сабля, короткий тяжелый меч, ножи, колчаны, набитые стрелами... За спиной вздыхал Бэлгутэй.
- Чего тебе?
- Почему молчишь о самом главном? Доху возьмет, а нам ничего не даст.
- Будь терпелив. И помалкивай, как ягненок, сосущий вымя матери. Еще раз влезешь без моего ведома в разговор, знай,..- Тэмуджин обернулся, взял Бэлгутэя за черную косичку, потянул к себе.- Больно? Еще больнее будет.
Пришел Нилха-Сангун в сопровождении двух слуг с узлами.
- Здесь одежда, пожалованная моим отцом.
Отпустив слуг, он сам развязал узлы, разостлал на полу длинные халаты коричневого цвета, с узорами в виде сплетающихся колец, войлочные шапки с красной шелковой подкладкой, расшитые гутулы с широкими голенищами.
- Одевайтесь.
Здесь Бэлгутэй оказался проворнее Тэмуджина. Быстро переоделся, оглядел себя, поцокал языком:
- Цэ-цэ, вот это одежда! Я такой никогда и не видел.
Еле заметная улыбка ли, усмешка ли дернула полные губы Нилха-Сангуна.
- Эта одежда тангутская.
- А кто такие тангуты?
Нилха-Сангун уже не скрывал насмешливого удивления:
- Как можно ничего не знать о тангутах! Их государство велико и богато. Там люди живут не в войлочных юртах, не в кибитках, У них дома из глины.
- Это сколько же волов надо, чтобы перевезти такой дом?
- Дома стоят на одном месте.
- Рассказывай! А скот съест траву - тогда что?
- Кто держит скот - кочует, кто выращивает рис, бобы, пшеницу - живет на одном месте,- терпеливо растолковывал Нилха-Сангун, внутренне, кажется, потешаясь над простодушным Бэлгутэем.
Тэмуджин, однако, не одергивал брата. Самому тоже хотелось знать, как живут неведомые тангуты. Слушая Нилха-Сангуна, неторопливо переоделся.
Халат был узок в плечах, стеснял движения, гутулы жали, шапка была великовата, наползала на глаза - чужое, оно и есть чужое.
Но, увидев кэрэитских нойонов, одетых в халаты китайского шелка (от многоцветья нарядов рябило в глазах), Тэмуджин с благодарностью подумал о подарке Тогорила. В своей старой, измызганной одежонке они были бы похожи на тощих галок, усевшихся среди селезней.
Хан Тогорил после того, как Тэмуджин вторично преподнес ему соболью доху (она надолго притянула завистливые взгляды нойонов), усадил братьев рядом с собой, собственноручно подал чаши с кумысом, начал громко рассказывать об уме, доблести Есугей-багатура, о том, как вместе они расплетали самые коварные замыслы и сокрушали врагов. Столь же хвалебной была речь и о Тэмуджине. По его словам выходило, что Тэмуджин унаследовал от отца и внешность, и храбрость, и разумность, и весь огромный улус; что он может, как и в свое время Есугей-багатур, повести за собой много отважных воинов. Слушая его, Тэмуджин помрачнел. Получилось, что, умалчивая о незавидной доле своей, он обманул хана, вовлек его в большую ложь. Если это обнаружится, их изгонят из юрты с бранью и хохотом. А не изгонят, как просить у хана подмогу - ему, <владетелю> улуса отца? Себя перехитрил, худоумный! А тут еще проклятые гутулы жмут, ноги горят и ноют так, будто не мягкая кожа облегает их, а раскаленное железо.
Едва дождался окончания ханской трапезы. Вернулся в юрту мрачный, злой на себя. Стянул гутулы, с ненавистью бросил к порогу, не снимая халата, лег в постель.
- Такая одежда один раз в жизни достается.- Бэлгутэй подобрал гутулы, стряхнул с них соринки, поставил на место.- Ее беречь надо...
Тэмуджин швырнул ему в лицо шапку, отвернулся к стене. В чем его ошибка? В чем? Все, кажется, сделал обдуманно, правильно. Иначе делать просто нельзя. Но хан... Не пустоголовый же он! А может, здесь есть тайный умысел! И Нилха-Сангун не идет. Хоть что-то бы выведать у него. Да где там... Сын хана совсем не простак...
Нилха-Сангун пришел только утром. Снова повел их в юрту отца. Хан угостил их лепешками из пшеничной муки, рисовой кашей с кусочками жареной баранины и чаем. Вся эта диковинная еда показалась Тэмуджину пресной и безвкусной.
- Ты почему не ешь?- спросил хан.
- Отец, моя душа омрачена. Ты вчера не по заслугам возвеличил меня. Я был бы счастлив ястребом кидаться на твоих врагов, верным псом лежать у порога твоей юрты. Но то, что добыл своей доблестью мой отец, расхищено зловредными ненавистниками и завистниками. Могу ли я думать о чем-то другом, пока не верну улус родителя?
Говорил Тэмуджин не подбирая слов. Он спешил обезопасить себя от обвинений и заставить хана поверить в чистоту намерений.
Рука Тогорила стиснула крест, серебряная цепочка натянулась так, что тронь - зазвенит.
- Твоя откровенность похвальна. Но твои слова можно понять и так: не хочешь быть рядом со мной.
- Хан-отец, если бы я мог!
- Ладно, верю.- Его взгляд остановился на лице Тэмуджина.- Хочу верить. Так же, как верил твоему отцу. Ты еще молод и не знаешь, как велика цена настоящей верности. И какое счастье говорить с человеком без хитроумия и лукавства. С твоим отцом мы говорили так. С нойонами я говорю иначе. Вчера, возвеличивая тебя, я напомнил им время, когда изменники и отступники поплатились головой. Твой отец помог покарать предателей. Он погиб, и они были рады. Я им напомнил: сын его жив, и он считает меня своим отцом. Ты думаешь, я поступил неправильно?
- Моя ненависть к двоедушным беспредельна! Но меч мой короток и в колчане мало стрел,- сказал Тэмуджин.
Он сказал это с такой глубокой горечью, что лицо хана Тогорила смягчилось, подобрело.
- Ничего... Вижу, ты прям, не увертлив. Это - ценю. Меч твой будет длинным, колчан полон стрел. Я помогу тебе вернуть все, что отняли бесчестные люди. Оплачу свой долг. Но немного обожди. Давят на мой улус найманы. Мир, которого мы так долго добивались, был нарушен, едва уехал отсюда Коксу-Сабрак. Не успела расправиться трава, примятая копытами его коней, как найманы разгромили один из моих куреней. Сейчас нам очень трудно. Правда, великий Алтан-хан китайский готов прислать своих воинов.
Но придут они сюда налегке, а уйдут, сгибаясь от добычи. Возьмут ее не копьем в улусе найманов, а в моих куренях. Никто нам не поможет, Тэмуджин, если оставим друг друга в беде. Надейся на меня. Подымешься - мы будем ходить в походы стремя а стремя, и не страшны станут ни татары, ни меркиты, ни найманы.
Тэмуджин вбирал в себя его слова, как иссохшая земля капли росы. Он чувствовал: все сказанное ханом - правда. Уже одно то, что этот большой и сильный человек открылся ему, было порукой надежности его обещаний. Но он чувствовал и другое. Поддержка хана, какой бы великой она ни была, мало что изменит, если он не сумеет перетянуть на свою сторону соплеменников.
Шаман все-таки был прав.
Теперь он знал, что надо делать, и заспешил домой.
Холодный осенний ветер пригибал рыжую траву к подмерзшей земле. Серые облака катились по линялому небу. Тэмуджин плетью подбадривая коня, нетерпеливо вглядывался в безжизненную даль. Бэлгутэй скакал рядом. В новой одежде он казался ловким, стройным, красивым. Видимо, сам чувствовал это, сидел на лошади лихо подбоченясь, играл концом повода.
- Доволен подарком хана?- спросил Тэмуджин.
- Конечно! Наши братья от зависти позеленеют. Тэмуджин, если Хасар вздумает отобрать халат, ты заступишься?
- Хасар не отберет. Халат и все другое заберу я. Всю одежду - твою и мою - я подарю нукерам.
- Каким... нукерам?
- Боорчу и Джэлмэ. В этой одежде они поедут по куреням. Пусть все видят - хан кэрэитов с нами. Пусть все знают - для верных людей я ничего не жалею.

Продолжение