РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЖЕСТОКИЙ ВЕК.

И. КАЛАШНИКОВ

 

 

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

После разговора с Елюй Люгэ Хо чувствовал себя зайчонком на доске, плывущей по реке, - и страшно, и деваться некуда.

А вскоре в Чжунду приехали татары во главе с Мэгуджином Сэулту. Приняли их при дворе довольно прохладно. Мэгуджин Сэулту, грузный, пузатый старик, жаловался: минувшей весной был великий мор, из каждых десяти лошадей пало восемь, им самим ездить не на чем. В ближайшие три-четыре года они не могут дать золотому государю ни одной лошади. Юнь-цзы пригрозил, что, если они не пригонят табуны, в степи будет послано войско. Татары посовещались, уступили. Они дадут сыну неба половину того количества лошадей, которое поставляли раньше. Юнь-цзы зло рассмеялся в лицо татарским нойонам и сказал, что они будут жить в столице до тех пор, пока не образумятся.
Торг продолжался день за днем. Оставаясь одни, татары без стеснения ругали императора. Многие годы они служили ему как верные нукеры. А чего добились? Сын неба, свалиться бы ему с царственных носилок и сломать шею, в своих требованиях становится все более неумеренным, если покориться, его жадность чище любого мора опустошит кочевья. Но и противиться трудно.
Соседние племена, которые могли бы стать союзниками,- кровные враги.
Дружба с меркитами вроде бы и начала налаживаться, но они не скоро оправятся от поражения, ждать помощи от них не приходится.
Мэгуджин Сэулту больше молчал, задумчиво барабанил пальцами по пузу, туго обтянутому шелком халата. Но его более молодые спутники готовы были, кажется, голыми руками вырвать печень у сына неба. Особенно непримиримым и несдержанным на язык был молоденький сын Мэгуджина Сэулту - Тамча. Ломким голосом он иногда произносил такие слова об императоре, что Хо не решался передать их Хушаху и Юнь-цзы. Горячий, злоязыкий Тамча с легко вспыхивающим юным лицом и блестящими, будто покрытыми черным лаком, косичками, чем-то пришелся по душе Хо. Его страстные выпады против сына неба слушал всегда с тайным одобрением.
Елюй Люгэ ничем не давал о себе знать, н Хо начал понемногу забывать о нем. Но едва татары уехали (они дали-таки обещание выполнить требование императора), едва Хо появился в своей клетушке, как за ним под видом торговца земляными орехами пришел тот же воин-кидань и повел в дом возле городской стены, Елюй Люгэ встретил его сурово.
- Почему ни разу не пришел сюда?
- Как я мог прийти, если даже дома не был все эти дни?
- Ну, хорошо,- сухо принял его оправдание Елюй Люгэ,- рассказывай.
Хо рассказал все, что слышал, до самых грязных ругательных слов. Елюй Люгэ повеселел.
- Так, так... Ругают императора? Ничего, скоро и бить будут.
Правителей этой земли всегда сметали холодные бури севера. Когда-то нами, киданями, здешние императоры помыкали так же, как князь Юнь-цзы татарами.
А мы пришли и на двести лет утвердили свою власть. Но и мы повернулись спиной к северу. И когда там зашевелились чжурчжэни, мы грозовую тучу приняли за легкое облачко. За это и поплатились. Однако и чжурчжэни ничему не научились... Это принесет им погибель. А мы снова вознесем свое знамя над нашим государством. Золото слепит своим блеском, но ему ли в твердости равняться с железом. Железная династия будет жить...
Елюй Люгэ говорил, позабыв о Хо, потом спохватился, сел к столику, достал кожаный мешочек, встряхнул. На лакированную крышку посыпались со стуком и звоном небольшие продолговатые слитки серебра.
- Смотри. Все это твое.- Он ссыпал серебро в мешочек, затянул шнур, поднялся.- Бери. Каждый раз будешь получать столько же. Я, в отличие от твоих хозяев, умею ценить верных людей.
Серебро Хо положил туда же, где лежали деньги,-в ямку под циновкой.
Щедрое вознаграждение не радовало. Если и до этого служба казалась недостойным занятием, то теперь, когда, пусть и не по своей воле, помогает изменнику, он - преступник без совести и чести. И если его когда-нибудь пригвоздят к деревянному ослу, кара будет заслуженной.
Цуй и Ли Цзяну не осмеливался показаться на глаза. В свободное время никуда не выходил из своей клетушки, лежал на циновке, корчась от холода, страдая от кашля и насморка, мучаясь от невозможности что-либо изменить в своей жизни. Оставить Цуй, Ли Цзяна и бежать? Это будет еще одно черное предательство, после которого тот, у кого есть хотя бы немного совести, не имеет права жить. Ну, а сейчас, когда им, быть может, трудно, как никогда в жизни, он, валяясь здесь, не предает их? Эта мысль заставила его подняться с циновки.
Зима уходила. Пригревало солнце, и на улице было много теплее, чем в промозглой каморке. Цуй веником подметала дорожку у дома. Увидев его, вприпрыжку побежала навстречу, но вдруг застеснялась, остановилась. Его сердце сжалось от тоскливой радости.
- Ты где потерялся, Монгол? Вчера мой отец ходил тебя искать на службу. Но его не пустили.
- А зачем он... искал меня?
- К нам приехал муж моей старшей сестры.
- Он увезет тебя?- Хо схватил ее за руку.
Цуй отвернулась.
- Не знаю. Мы об этом еще не говорили.
- А когда будете говорить?
- Наверно, после праздника. Сейчас все мы готовимся к празднику.
- Какой праздник?
- Ну, Хо, ты, видно, спал, не просыпаясь, две луны подряд. Скоро Новый год [По старому китайскому календарю Новый год приходится на конец зимы.].
- Ах, да... Новый год... Муж твоей сестры богатый человек?
- Разве может быть богатым тот, кто возделывает землю?- сказала Цуй, явно повторяя чьи-то слова.
- Как его зовут?
- Бао Си. Пойдем же, ты увидишь его.
<Эх, Цуй, лучше бы мне его никогда не видеть>,- подумал Хо. Бао Си помогал Ли Цзяну делать праздничные бумажные фонарики. Черноусое лицо его было до черноты обожжено солнцем, руки в ссадинах и царапинах, сразу видно, что ему приходится работать под открытым небом. На нем были короткий халат, широкие штаны, по-крестьянски подвязанные у щиколоток, туфли из грубой кожи. Вначале он почти не принимал участия в разговоре, ловко вырезал из бумаги причудливых зверушек, разные узоры и завитушки, посматривал на Хо внимательными, изучающими глазами. Старик расхваливал зятя:
- Он у нас ученый человек. Он мог бы и большим чиновником стать.
Видимо, Ли Цзяну очень не хотелось, чтобы Хо принял Бао Си за простого земледельца. Сам Бао Си не был озабочен, за кого его примет Хо, ему, пожалуй, даже было не очень приятно слушать похвальное слово его учености.
- Если все станут чиновниками, писцами, толкователями древних книг, кто будет выращивать злаки, выделывать шелк, строить стены городов и дома?- спросил он.
- Этим пусть занимаются те, кто не умеет начертить ни одного иероглифа. Неразумно, имея коня, в дальний путь отправляться пешком.- И совсем неожиданно для Хо старик вдруг заключил:- Бао Си, ты и есть тот самый неразумный...
Бао Си улыбнулся и, разглаживая на столике бумажную ленточку, прочел:

Иду за сохою -
Я рад весенним работам.
Довольной улыбкой
В крестьян я вселяю бодрость.
Здесь ровное поле
Ласкает далекий ветер,
И славные всходы
Уже набухают....
Хотя еще рано
Подсчитывать доблесть года,
Но в самой работе
Нашел я большое счастье.

[Тао Юань-мин (365-427 гг.).]

- Ты только послушай, Хо! Это мой зять. Бао Си, я начинаю думать - твои познания почти равны моим. Но ты ковыряешься в земле. Ты занимаешься пустяками...
Бао Си подмигнул Хо и Цуй, сказал с почтительностью:
- Мы оба делаем бумажные фонарики.
- Не равняй меня с собой. Было время, и важные сановники выслушивали меня. Мое слово достигало ушей самого императора, будь благословенно его имя! Мои ноги ступали по дорожкам и яшмовым полам покоев, где любая занавесь, статуэтка, ваза стоит столько, сколько ни тебе, ни Хо не заработать за всю жизнь.
- Вот это верно!- живо подхватил Бао Си.

Здесь государь проводит дни с гостями.
Я слышу: музыка звучит опять.
Те, что в халате с длинными кистями,
Купаться могут здесь и пировать.
Но шелк, сияющий в дворцовом зале,-
Плод женского бессонного труда.
Потом мужчин кнутами избивали
И подати доставили сюда...
Вина и мяса слышен запах сытный,
А на дороге кости мертвецов...

[Ду Фу (711-770 гг.).]

- Бао Си, ты ведешь себя непристойно!- Ли Цзян постучал пальцем по кромке стола, сердито двинул в сторону бумажные обрезки.- Ты возводишь хулу на государя. За это вырвут язык.
- Но стихи написаны давно и не про этого императора.
- Этот ли, другой - какая разница?
- Тоже верно, разницы никакой,- согласился Бао Си.- Так, а?
Старик бросил подозрительный взгляд на зятя, ничего не ответил, накинулся на Цуй:
- Ты чего сидишь и слушаешь разговоры мужчин? Ужин должен быть на столе, а ты огонь не разводила.
После ужина Ли Цзян вышел проводить Хо. Оглядываясь на дом, тихо сказал:
- Не принимай все слова моего зятя. Он провалил испытания и с той поры сердит на всех, кто выше его... Хо, говорил ли ты обо мне с Хушаху?
Старик спросил об этом как бы между делом, но его морщинистая шея вытянулась, лицо стало испуганным. И у Хо не повернулся язык сказать правду.
- Н-нет, не говорил...
- Ты был очень занят, я понимаю,- Ли Цзян с облегчением вздохнул.- Я сказал Цуй, что ходил искать тебя. Но я хотел сам поговорить с господином.
Он был тоже очень занят... Стража не пустила к нему. Ты поговори, Хо... Не хочется мне отправлять Цуй. Ох, как не хочется!
- Учитель, вы не отправляйте ее. Вы...
- Хо, ты делай то, о чем я прошу.
На другой день Хо вместе с Бао Си и Цуй пошел смотреть праздничный город. Улицы, площади были заполнены людом. Шла бойкая торговля. На возах, на прилавках и просто у стен на земле стояли мешки с мраморно-белым рисом, кошелки с яйцами, висели свиные туши, битые курицы, утки, вяленая рыба, сушеные трепанги, рядами выстроились котлы и чаши с бобовым творогом, кувшины с маслом и вином, грудой лежали различные коренья и пучки сушеных приправ. Торговцы вразнос с лотками на широких ремнях, перекинутых через плечи, толкались в толпе, вопили на разные голоса, расхваливая лакомства - обжаренные куриные потроха, нанизанные на тонкие лучины, резное печенье, вяленые фрукты, сладости. Многие кушанья готовились здесь же. Дымились жаровни. С запахами пряностей смешивались запахи пригорелого бобового масла и жареного мяса. Продавцы лапши за широкими столами месили тесто.
У одного из этих столов они остановились. Пожилой человек с закатанными до локтей рукавами халата, густо припудренного мукой, только что приготовил толстую полосу упругого теста. Взяв ее за концы, поднял над головой, одновременно широко разводя руки. Полоса растянулась в длинный жгут. С размаху бросил на стол - шлеп! Сложил жгут вдвое, снова вскинул над головой... Движения его рук становились все быстрее, быстрее, шлепки почти сливались в один звук. Резко, вдруг мастер остановился. В его руках был уже не жгут теста, а пучок тонких нитей лапши. Обрезав концы, он
встряхнул ее, положил на стол, вытер вспотевшее лицо.
- Вы как замешиваете такое тесто?- спросила любопытная Цуй.
- Очень просто. Я буду делать, ты смотри.
Но тут к столу подошел хорошо одетый господин со слугой, грубо отодвинул Цуй от стола, небрежно бросил мастеру связку монет, белым пальцем с лакированным ногтем показал слуге на пучок лапши - бери. Цуй смотрела на него с недоумением и обидой. Хо возмутился:
- Вы могли бы не толкаться!
Даже не взглянув на Хо, чиновник повернулся, пошел, наступив Бао Си на ногу. Тот вспыхнул, громко сказал:
- Чжурчжэнская собака!
Заносчивый господин резко повернулся, шагнул к Бао Си.
- Ты что сказал? Кто я? Повтори!
- Ты - жирная, откормленная свинья!
- Стража! Государственный преступник!- Господин вцепился в Бао Си.
Хо налетел на него сбоку, с силой толкнул. Господин свалился на землю, выпустив Бао Си. Хо увидел шарахнувшихся во все стороны людей, ужас в глазах торговца лапшой, сгреб Цуй за руку и побежал. Их нагнал Бао Си.
Смешались с толпой, потом нырнули в узкий, извилистый переулок, быстрым шагом ушли от опасного места.
Хо все еще держал Цуй за руку. Девушка вертела во все стороны головой, боялась каждого встречного.
- Теперь не поймают,- успокоил ее Хо.
- Правда? Я чуть не умерла со страху...
- Если бы они нас схватили - конец. Уж я на них насмотрелся.
- Я тоже насмотрелся,- сказал Бао Си, плюнул с ожесточением.- Ненавижу таких! Они сдирают с народа последнюю одежду, нет одежды - кожу. А твой отец, Цуй, упрекает меня, что не стал чиновником. Когда был моложе, мне хотелось носить на поясе дощечку для записей. Я выдержал первое испытание и получил низшую ученую степень. Но дальше дело не пошло. Недостатка в знаниях не было, а был недостаток в деньгах. В этом государстве продаются даже ученые степени. Тупицы и невежды, льстецы и пройдохи присвоили себе все. Хорошо, что я не стал таким, как этот чванливый дурак! Надо было добыть из его носа цвет радости...

[Цвет радости - красный.]

Бао Си распалялся все больше. Редкие прохожие с удивлением оглядывались на него. Цуй было успокоилась, но сейчас, слушая его, невольно жалась ближе к Хо. Ей, с малых лет привыкшей чтить чиновников, слова Бао Си, видимо, казались святотатством. Да и Хо было не по себе. Слишком уж непривычно, ново было все, что говорил Бао Си.
- Не надо так, Бао Си. Не будет чиновников и сановников, кто станет заботиться о народе?
Бао Си растопорщил черные усы.
- Им не до заботы о нас. Главная забота - о себе. Друг перед другом выхваляются не доблестью, не глубиной ума, не познанием в науках, а богатством. И тянут из нас силы, как тля соки из зеленого листа. А что, не так? Вот наш почтенный Ли Цзян. Что он заслужил? Стал немощен, стар - изгнали.
Хо до сих пор остро переживал свою невольную вину перед Ли Цзяном, угрюмо пробормотал:
- Его оклеветали.
- Вот-вот! Не мудрость, а ложь, клевета правят нами.
Конечно, Бао Си слишком резок. Но он во многом, наверное, прав. Если оглядеться, то вокруг него, Хо, одна ложь да еще обман, коварство. Он помогает Хушаху недостойным способом выуживать тайные думы кочевников.
Хушаху же ведет какую-то хитрую игру против князя Юнь-цзы, Елюй Люгэ вынашивает темные замыслы и хочет быть осведомленным в том, чего ему знать не полагается, а он меж ними что сухой боб в барабане - летает от стенки к стенке, выбивает дробь, какую им хочется. Солгал, что найманы хотели бы подергать государя за его золотую бороду,- получил награду от Хушаху, выдал чужие тайны - Елюй Люгэ одарил серебром. Даже Цуй спас от замужества ложью. Выходит, прав Бао Си, людьми правит не честность и совестливость, а хитрость, лукавство, ловкая ложь.
Они вышли на площадь веселья. Ряженые зазывалы на высоких ходулях приглашали народ в театры, где давали представления актеры, и в театры теней. Удары медного гонга звали к легким ширмам, над ними ходили, кланялись, пели, сражались куклы. На высоком помосте, открытом со всех сторон, вертелся фокусник, показывая зрителям снятый с плеч халат; он вскидывал его, ловил на лету, сминал в комок, снова разворачивал и вдруг начал вытаскивать из складок кувшины с водой, сначала маленький, потом побольше, еще больше, наконец поставил на помост такой кувшинище, что и
сам бы мог уместиться в нем, вслед за этим в руках фокусника оказался живой петух. Птица хлопала крыльями, крутила головой с ярко-красным гребнем, вырвавшись из рук, взлетела на шест, и по площади разнеслось вызывающе-насмешливо: <Ку-ка-ре-ку!> Цуй позабыла все свои страхи, смеялась, хлопала в ладоши, дергала Хо за рукав, звонко кричала:
- Смотри, Хо, смотри!
Он смотрел и тоже смеялся. Но, вспомнив, что скоро Цуй уедет,потускнел. Плохо ему будет, если в этом большом, многолюдном городе останется совсем один. Да что же это такое делается? Почему, зачем он праздно шатается по городу, если все решится через несколько дней?
- Бао Си, не увози Цуй...
Бао Си в это время смотрел на фокусника, который поставил на нос длинную бамбуковую палку с вращающейся на конце глиняной тарелкой, обернулся, спросил:
- Ты что-то сказал?
- Не увози Цуй!
Бао Си фыркнул, скосил глаза на девушку, потом посмотрел на Хо, опять фыркнул.
- Понимаю... Но ты, наверное, не хочешь, чтобы она и ее отец умерли голодной смертью? Я не богатый. У меня один цин земли. Но все же урожая бобов и проса хватает...

Ц и н - мера площади, немногим более шести гектаров (кит.).]

- Бао Си, ты возьми вместе с нами и Хо!
- Ну что ты говоришь, Цуй! Кто его отпустит? И что он там будет делать?
Слушая Бао Си, Хо кивал головой: да, это так,- а думал о другом. Никто из них не догадывается, что у него есть в запасе деньги. На первое время их хватит, а там можно было бы что-то и придумать. Ни Цуй, ни Ли Цзяну он не дал бы умереть с голоду. Вся беда, однако, в том, что денег от него старик не примет. Где же! Ему ли, чьи слова достигали ушей самого сына неба, пользоваться поддержкой какого-то Хо. А что, если... Снова хитрость.
Но его хитрость совсем другая, он не себе ищет выгоду, вернее, не только себе...
- Цуй, Бао Си, я совсем забыл... Мне надо идти домой.
- Ты что, Хо!- всполошилась Цуй.- Мы сегодня будем провожать на небо Цзао-вана, бога домашнего очага. Неужели ты не будешь с нами?
- Я приду, Цуй. Приду.
Он пришел в свою каморку, закрыл двери на засов, пересчитал деньги, перебрал, взвешивая на руках, слитки серебра из мешочка Елюй Люгэ. Не так уж много. Но и не мало. Часть слитков он высыпал в ямку, часть оставил в мешочке, спрятал его за пазуху. По дороге к дому Ли Цзяна купил целую корзину сладостей, изжаренную и окрашенную в огненно-красный цвет курицу, кувшин вина. Цуй ахнула:
- Смотрите, наш Монгол стал богачом!
Ли Цзян недоверчиво ощупал праздничную курицу, понюхал вино, помял сладости и облизал пальцы.
- Тебе, видно, стали платить большое жалованье?
- От вас, учитель, я получаю знания. И за них мне платят... Учитель, я говорил с Хушаху. Он помнит и любит тебя... Он говорит: <Достойный Ли Цзян ушел на отдых, по я его по-прежнему считаю на службе. Передай, говорит, Хо, вот это>.- Хо достал мешочек.
Старик трясущимися пальцами растянул шнурок, высыпал слитки на ладонь.
- Меня, старого Ли Цзяна, нельзя забыть.
- Но это, учитель, еще не все. Хушаху сказал, что время от времени он будет через меня спрашивать у вас совета по наиважнейшим государственным делам. А значит, как я думаю, время от времени не обойдет вас и своей щедростью.
- Отец, мы никуда не поедем?- спросила Цуй.
- Не знаю, что и делать теперь. Им трудно без меня решать государственные дела...- заважничал Ли Цзян.
- Хо, ты принес счастливую весть! Какой ты у нас молодец, Хо!
- Дочь, кто неумеренно выражает радость, того ждет горе. Помолчи.
Бао Си стоял в стороне, и Хо все время ощущал на себе его пристальный взгляд, почему-то терялся, хотелось, чтобы Ли Цзян скорее убрал мешочек, но старик и не думал делать этого, ласкал пальцами серебро, напыщенно говорил о своих заслугах.
- Я пойду нарублю хворосту,- сказал Хо.
Сухой хворост хранился под дощатым навесом. Хо взял топор, попробовал пальцем остроту лезвия, принялся рубить кривые, суковатые палки. Подошел Бао Си, присел на чурбак.
- Хо, ты прямо с площади веселья пошел к Хушаху?
Он ждал, что Бао Си спросит о чем-то подобном, и все же замешкался с ответом.
- Не сразу... Хотя нет, сразу. А что?
- Просто так... И тебя по первому слову допустили к Хушаху?
- Да.
- И едва ты сказал о почтенном Ли Цзяне, он послал за серебром?
- Серебро было у него на столе.
- Значит, припас заранее? И он, конечно, очень жалел, что выгнал старика?
- Нет, он не жалел...- Хо начал теряться: чего хочет от него Бао Си?
- Так, не жалел... А серебра все-таки отвалил? Непонятный человек.
Стены дома развалились, а он кроет его новой черепицей. Ваш Хушаху глупый?
- Почему же? Он совсем не глупый.
- Тогда ты всех нас считаешь глупыми. Старик тебе поверил потому, что ему хочется в это верить. Цуй в таких делах не разбирается. Но я-то вижу - тут не все чисто.
Хо отбросил топор, сел на хворост. Бао Си не поверил его выдумке. Что ж, может быть, это даже к лучшему. И он рассказал, как расстроил свадьбу Цуй и сына чиновника, и что за этим последовало для Ли Цзяна, и о своем замысле помешать старику уехать из города.
- Не думал, что ты такой хитроумный,- с осуждением сказал Бао Си.
- А что же мне делать?- понурился Хо.- Я никому не желаю зла.
- Но ты забыл, что от кривой палки прямой тени не бывает. Что будет дальше?
- Откуда я могу знать, что будет дальше!
- Вот видишь... Тебе, Хо, надо жениться на Цуй к жить как все люди.
Хо ушам своим не поверил. А может быть, Бао Си просто смеется над ним?
Нет, не похоже.
- Старик никогда не согласится...
- Уговорить его - не самое трудное. Как будете жить дальше - вот о чем надо задуматься.
- Мы будем жить лучше всех! Мои руки все умеют делать.
- Это, конечно, хорошо...
Их разговору помешал Ли Цзян. Он подошел, важно выставив вперед тощую бороденку, играя за спиной пальцами.
- Хо, для праздничного огня подбери самых хороших дров. Сложи их вон там, перед домом.
Нарубленный хворост Хо сложил клеткой, в середину накидал тонких веток и щепок.
- Готово, учитель!
Ли Цзян, все так же играя пальцами за спиной, обошел вокруг клетки.
- Дров мало. Пусть пламя взлетит выше дома. Сегодня у нас поистине великий праздник. Бао Си, теперь ты видишь, как тут ценят меня?
- Да, вижу и радуюсь. За вас и за Хо. Он ваш ученик, и его тоже ценят.
С кем-то другим Хушаху, я думаю, не стал бы и говорить.
- Ты прав, Бао Си. Я потратил немало трудов, чтобы из грубого варвара сделать хорошего служителя. Теперь его ценят.
- Его будут ценить еще больше, если он породнится с нами.
- Как он может породниться снами, Бао Си?- Старик перестал играть пальцами.
- Пусть он женится на нашей Цуй.
Старик попятился, будто увидел перед собой тигра.
- Ты не в своем уме, Бао Си! Чтоб я таких слов больше никогда не слышал!
- Хорошо, я буду молчать. И все кончится тем, что я увезу Цуй. Там она выйдет замуж за ремесленника или земледельца. Вы этого хотите?
- Она будет женой большого сановника! Сейчас, когда я в такой чести...
- Этой чести добивался для вас Хо. И когда он перестанет заботиться о вас, вы будете забыты.
- Мне ли нуждаться в заботах Хо!
- Через кого же вы будете давать мудрые советы Хушаху?
- Мне все равно через кого.
- А если попадет глупый или, хуже того, недостойный человек? В дырявом мешке не доставишь просо до места, все растеряешь в дороге. Ваши мудрые советы в пустой голове превратятся в глупость.
- Но почему Хо уйдет от меня? Хо, разве ты можешь оставить меня?
- Нет, учитель, пока с вами Цуй...
- Небо не захотело, чтобы Цуй стала женой сына чиновника - сказал Бао Си.- И вы теперь сами не знаете, чего хочет небо. А я знаю. Сегодня был у гадателя. Он сравнивал восемь иероглифов, обозначающих год, месяц, день и час рождения Цуй и Хо. Гадатель сказал, что такое счастливое совпадение бывает очень редко.
- Кто тебе позволил гадать?!
- Но мне никто и не запрещал. А деньги гадателю я платил собственные... Сейчас могу показать вам счастливые совпадения иероглифов.
Я все запомнил.
Старик пожевал бледные губы, быстрой, семенящей походкой ушел в дом.
Ночь надвигалась на землю. Ветви деревьев сада на темном небе казались нарисованными черной тушью. Под крышей дома шеборчали воробьи, укладываясь спать. Бао Си положил тяжелую руку на плечо Хо.
- Не бойся, все будет хорошо.
- Ты вправду гадал?
- Конечно. Когда ты ушел, я поговорил с Цуй. И понял, если ты женишься на ней, всем будет хорошо. Ну, пошли.
Идти в дом Хо сейчас не хотелось. Он боялся, что старик его выгонит и навсегда захлопнет за спиной дверь. Но Ли Цзян, видимо, уже успокоился. Он стоял перед изображением бога домашнего очага, прикреплял к стене маленькое бумажное седло, уздечку из красного шелкового шнура, клок сена - для священной лошади Цзао-вана, на которой тот должен отправиться к владыке неба, Цуй, разрумяненная жаром очага, зажигала свечи и фонарики.
Дом наполнился переливчатым, радостным светом.
Приближался час проводов Цзао-вана. Он поскачет к верховному владыке Юй-хуану, чтобы рассказать о добрых и злых делах семьи. Ли Цзян переоделся в свой лучший халат, поставил перед изображением Цзао-вана чаши с рисом, печеньем и сладостями. Потом принес маленькую чашечку с медом, обмакнул в ней палец, мазнул по губам Цзао-вана: пусть говорит верховному владыке только сладкие слова. Постоял в раздумье, налил в чашечку вина и, окуная в него палец, <напоил> Цзао-вана. На всякий случай. Если бог домашнего очага, несмотря на смазанные медом уста, вздумает сказать кое-что владыке, он не сможет этого сделать из-за опьянения, Хо невесело усмехнулся. Люди хитрят не только друг с другом, но и с богами.
Ли Цзян снял изображение Цзао-вана, медленно, торжественно направился во двор. Хо развел огонь. Сухой хворост занялся быстро, пламя поднялось рыжим кустом, вскинув в небо тучи искр. Жмурясь и прикрывая от жара ладонью бороденку, Ли Цзян положил в огонь изображение Цзао-вана. Бумага вспыхнула, сворачиваясь и рассыпаясь, черные хлопья, подхваченные пламенем, взлетели вверх...
- Улетел наш Цзао-ван. Он вернется к нам в новогоднюю ночь...- Ли Цзян посмотрел на небо.- Хо и Цуй, вы последите за огнем. А мы с тобой, Бао Си, пойдем в дом и посмотрим, так ли уж хорошо совпали у гадателя иероглифы.

II

После того как разошлись пути побратимов, в курене Тэмуджина, в куренях его родичей стало неспокойно. Все понимали, что без воинов Джамухи, испытанных в походах и сражениях, трудно будет выстоять не только перед такими сильными врагами, как татары, но и перед тайчиутами Таргутай-Кирилтуха. Родичи, наверное, не один раз пожалели, что связали свою судьбу с Тэмуджином. Сача-беки, Алтан и Хучар ушли было следом за Джамухой, но вскоре вернулись. Их непостоянство, шаткость злила Тэмуджина, но он молчал. Он словно бы и не заметил их метаний.
В первые дни Тэмуджин и сам растерялся. Хотел ехать к Джамухе, уговорить вновь кочевать вместе. Но, все обдумав, понял, что делать этого нельзя. Люди решат, что без Джамухи им не обойтись. А к чему это приведет?
Анда станет тут главным человеком. Но анда не желает сплачивать племена, он хочет все сохранить так, как оно есть, а это дело невозможное, и потому, о чем бы они ни договорились с Джамухой, какие бы клятвы друг другу ни дали, вновь случится те, что случилось. Огню с водой не слиться, чему не быть, тому не сбыться.
Зима не принесла в курени успокоения. Все чего-то ждали со страхом и тревогой. К Тэмуджину перестали перебегать нукеры от других нойонов. Это был плохой признак. А родичи? В случае чего они вновь оставят его одного.
Этого допустить никак нельзя. Но что делать, как удержать их возле себя?
Уговоры не помогут. Из страха они предадут его, страх же, только страх может и удержать их.
Длинными зимними ночами, греясь у очага, он в одиночестве обдумывал каждый свой шаг. Первому приоткрыл свои замыслы шаману Теб-тэнгри. Это было в самом начале весны.
Из предосторожности не стал говорить с ним в юрте, выехали в степь.
Снега растаяли, степь, покрытая клочковатой прошлогодней травой, была похожа на линялую волчью шкуру. Кони шли шагом.
- Скажи мне, Теб-тэнгри, ты можешь вселять в души людей большую робость?
- Духи и страха, и радости до сих пор были покорны мне. Но зачем тебе это? Кого хочешь напугать?
- Моих родичей - Даритай-отчигина, Сача-беки, Алтана, Хучара. Для этого не надо вызывать духов. Ты, не сам, конечно, через людей, дай понять, что Таргутай-Кирилтух собирается наказать их за отступничество.
- Это сделать проще, чем оседлать самого смирного коня.
- Да, сделать это не трудно. Они сами понимают, что сейчас, когда нет с нами Джамухи, Таргутай-Кирилтух осмелеет. Я удивляюсь, почему он до сих пор не напал на нас. Будь на его месте я... Ну, неважно. Напугать родичей - самая малая часть твоего дела. У них со страху могут подогнуться колени.
Они падут ниц перед Таргутаем и начнут выпрашивать прощение. Если он простит, мы все погубим. Таргутай-Кирилтух не должен их прощать.
- Понятно. Но как я это сделаю?
- Подумай. Будь это дело простое, разве стал бы я беспокоить тебя.
- Ну что ж, попробую. Для этого я должен стать своим человеком у Таргутай-Кирилтуха. Я начну чернить тебя перед людьми, потом сбегу к тайчиутам.
- Черни, да не очень.- Тэмуджин нахмурился, он хорошо знал, на что способен злой язык шамана.
- Все будет в меру. А теперь скажи, Тэмуджин, что последует за всем этим?
- Ты слишком много хочешь знать!
- Ого!- усмехнулся Теб-тэнгри.- Советую помнить: я тебе не нукер. Я - шаман!
Тэмуджин поиграл плетью, словно примериваясь, как лучше резануть ею шамана. Он только сейчас понял, почему никогда не любил этого человека.
Шаман мнит себя не только всезнающим, но и всесильным, он, видимо, считает, что само небо предопределило ему властвовать над людьми. И, надо сказать, властвует. В том числе над ним. И никуда от этого пока что не денешься.
- После этого будет то, чего ты так хотел, Теб-тэнгри,..
- Я в тебе не ошибся, Тэмуджин!
С презрительным высокомерием взглянув на шамана, Тэмуджин сказал:
- Лучше позаботься о том, чтобы не ошибся в тебе я... Твой отец и твои братья все еще у Таргутай-Кирилтуха?
- Да. Они все время на глазах, бежать не могут.
- Это к лучшему. Таргутай-Кирилтух скорее поверит тебе. А они пусть смотрят, слушают и обо всем, что там происходит, через людей доносят мне.
С собой возьмешь Чаурхан-Субэдэя. Если какая опасность, пусть скачет сюда.
Все. Возвращайся в курень другой дорогой.- Тэмуджин дернул поводья, поскакал.
Все получилось так, как он и рассчитывал. Слухи один тревожнее другого поползли из юрты в юрту, от куреня к куреню. На возвышенностях с утра до темноты стояли дозорные, со страхом вглядываясь в даль, а ночью вокруг куреней кружили конные караулы. Встревоженный Боорчу несколько раз спрашивал:
- Мы чего ждем, Тэмуджин? Нас сомнут, разметают, если будем лениво почесывать бока.
- Друг Боорчу, ты стал пугливым. Помнишь, мы с тобой вдвоем никого не боялись. А сейчас у нас есть воины, с нами много друзей, мои родичи.
- Ты и шамана считал своим другом, а он сбежал.
- Но ты не сбежишь, не сбежит и Джэлмэ. А когда мы вместе, никакой враг не страшен. Не беспокойся, Боорчу, и получше присматривай за моими родичами.
- Они ездят друг к другу каждый день.
- Вот и хорошо.
- Ничего хорошего я не вижу. Сговорятся за нашей спиной.
Тэмуджин и сам опасался этого. Вроде все предусмотрел, но кто знает...
Жизнь столько раз опрокидывала все его замыслы и надежды. Опять его судьба в руках шамана. Если он плохо справится со своим делом - конец. Родичи не зовут его на совет. Сейчас они сообща думают, как без большого урона поддаться Таргутай-Кирилтуху. Кто-то из них, видимо, скоро отправится к нойону тайчиутов. Наверное, пронырливый Даритай-отчигин.
Он почти угадал. К тайчиутам тайком поехали дядя и Алтан. Тэмуджин приказал, чтобы все его люди были готовы по первому сигналу тронуться в путь. У коновязи днем и ночью стояли под седлом лошади воинов, сами воины спали не раздеваясь, не снимая оружия. Тэмуджин в эти дни не мог ни есть, ни спать. Долговязый, сутулый, молча ходил по куреню, проверял исправность оружия воинов, седловку коней, объезжал дозоры. Он опасался не столько нападения Таргутай-Кирилтуха, сколько родичей. От них можно было ждать всего.
Наконец дядя и Алтан возвратились от Таргутай-Кирилтуха. Через день Даритай-отчигин приехал к Тэмуджину. По его кислому лицу было видно, что поездка к тайчиутам ничего хорошего не принесла.
- Ты чем-то сильно опечален, мой дорогой дядя?
- Беда надвигается на всех нас, Тэмуджин. Тайчиуты откармливают коней, острят стрелы. Они пойдут на нас.
- Пусть идут.
- Но мы не сможем защищаться!
- Что касается меня, то я и не собираюсь защищаться. Ты видел, в моем курене все уложено на телеги. Я откочую к моему отцу - хану Тогорилу.
- А как же мы? Нас останется совсем мало.
- Что вам делать - думайте сами.
- Тэмуджин, родственники так не поступают.
- А как они поступают?- вкрадчиво спросил Тэмуджин и озлился, закричал:- Как вы, тайно сносясь с Таргутай-Кирилтухом? Моей головой хотели купить его расположение?
Дядя сжался, стал совсем маленьким. Обиженно хлюпнул носом. - И как ты мог подумать такое?..
- А что, не ездил к Таргутай-Кирилтуху?
- Почему же, ездил. Вместе с Алтаном. Об этой поездке я и хотел тебе рассказать. Мы думали добиться мира...
- Совсем не важно, чего вы хотели, зачем ездили. Я ухожу от вас, дядя.
- Возьми меня с собой, Тэмуджин. Или я не брат твоего отца?
- Мы все родичи. И, однако, договориться не можем. Давно пора прийти к согласию, избрать хана. Тогда и кочевать никуда не нужно. Будь ты, дядя, ханом, я склонил бы перед тобой свою голову - бери моих воинов, проси помощи у Тогорила и громи тайчиутов!
- Как мы изберем хана, Тэмуджин, если нам даже нельзя собрать нойонов?
- И не надо собирать. Мы могли бы избрать не всеобщего хана, а для тех, кто с нами.
- Ну что это за хан будет! Одна видимость.
- И самый здоровый вол был когда-то маленьким теленком. Давай, дядя, изберем тебя ханом, вручим в твои руки все наши заботы!
- Э, нет, таким ханом я быть не желаю! Может быть, Алтана?
- Давай изберем Алтана, Сача-беки, Хучара или кого другого. Мне все равно. Я буду верно служить любому, кто оградит от бед наши кочевья.
Даритай-отчигин задумался.
- Тэмуджин, ханом надо избрать тебя!- Он взбодрился, точно вдруг нашел верное средство разом избавиться от всех бед.
- Дядя, зачем мне взваливать на плечи чужие заботы? К тому же из всех вас я самый молодой.
- Не отказывайся, Тэмуджин. У тебя улус больше, чем у каждого из нас.
У тебя опора, какой ни у кого нет,- хан Тогорил.
Все шло как надо. Но Тэмуджину хотелось, чтобы так же, как дядя, думали и остальные нойоны. Поэтому, проводив Даритай-отчигина, он пригласил Боорчу и Джэлмэ.
- Вот что, друзья. Подберите человек двадцать - тридцать самых надежных воинов, садитесь на самых резвых коней и ночью пошумите у куреня Алтана или Сача-беки. Сделайте так, чтобы вас приняли за тайчиутов. Но смотрите, если правда откроется... Сейчас все висит на волоске.
Нукеры пошумели, как надо, всех переполошили. Тэмуджина рано утром разбудил стук копыт, говор людей. Он вскочил, приоткрыл дверной полог, выглянул из юрты. У коновязи стояли Сача-беки, Алтай, Хучар и около сотни нукеров. Все три нойона были одеты в доспехи, вооружены. Ночная стража и Боорчу с Джэлмэ не пускали их в юрту.
- Высокородные нойоны, прошу вас - подождите,- с вежливой наглостью уговаривал их Боорчу.- Тэмуджин так рано не встает и очень сердится, когда его будят.
Тэмуджин опустил полог, оделся, позевывая, вышел из юрты, сделал испуганное лицо.
- Алтан, Сача-беки, Хучар, что такое? Почему вы здесь в такую раннюю пору?
- Тайчиуты...
- Где?
- Ночью они напали на мой курень,- сказал Сача-беки.- Я их отбил.
Тогда они кинулись на курень Алтана.
- Где они сейчас?
- Куда-то ушли. Но они вернутся...
- Идемте в юрту. Боорчу, Джэлмэ, как вы смели задерживать Моих родичей! Быстро поднимите людей, пусть разбирают юрты, запрягают волов.
Будем уходить к хану Тогорилу. Не медлите!
Нойоны понуро побрели за ним в юрту.
- Ты в самом деле покидаешь нас, Тэмуджин?- спросил Сача-беки.- Нам говорил твой дядя, но мы не поверили.
- На вас я больше не надеюсь. Ну что это такое, Сача-беки! Ты отогнал врагов от своего куреня и лег спать. Почему не преследовал? Почему позволил напасть на курень Алтана?
- Прежде чем преследовать, надо знать, сколько перед тобой врагов. А попробуй разберись, если ночь!
- Ночь, темнота не оправдание. Каждый заботиться только о своем курене и никто - обо всех.
За стенами юрты встревоженно шумел курень. Дробно стучали копыта коней, плакали дети, вздорили женщины, кричали мужчины. Нойоны беспокойно прислушивались к этим звукам. Прибежала Борте с Джучи на руках, испуганно спросила:
- Почему мы уходим отсюда?
- Борте, мне не до тебя. Иди собирайся и ни о чем не спрашивай.
- О небо, придет ли покой на эту землю?!
Алтан снял с головы железный шлем.
- Тэмуджин, мы должны держаться вместе.
- Я всегда говорил то же самое. А еще раньше так же говорил мой отец.
Вы не хотели слушать его. Вы не слушаете меня. Вы думаете, я рвусь в ханы.
Но это совсем не так. Становись ханом ты, Алтан, и я буду ходить у твоего стремени. Ты немало прожил, ты много видел, и ты сумеешь защитить всех нас, прославить род Хабул-хана.
- Тэмуджин, тело мое стало слишком грузным, чтобы мчаться на врагов впереди молодых воинов.
- Тогда ты, Сача-беки, возьми поводья в свои руки. Всем ведомы твоя отвага, сила и крепость твоей руки. Стань ханом, принеси покой народу, и я буду простым стражем у твоих дверей.
Сача-беки горделиво расправил плечи, но тут же опустил их, нахмурился.
- Я могу скакать на коне и рубить мечом. Однако хан должен заниматься не только этим. Примирять спорящих, осаживать торопливых, подгонять ленивых я не смогу. Какой же в таком случае из меня хан?
- А ты, Хучар, что скажешь? Неужели откажешься и ты? Прими на себя высокую заботу, и я буду твоей стрелой - куда пошлешь, туда и полечу...
Хучар угрюмо покусывал ногти.
- Зачем нам разводить эти разговоры? Я, как и наш дядя, считаю, что только ты можешь оборонить нас от недругов. Тебе и быть ханом. Вот мое слово.
- Для меня, как и для вас, ханская шапка не радость. Время грозное.
Еще мудрый кузнец Джарчиудай говорил мне, что он видит, как в степи рождается буря. А кому неизвестно, что первыми под натиском ветра падают высокие деревья?
- Одинокие деревья падают еще раньше,- сказал Алтан.- Ты не будешь одинок.
- Но я молод и слаб.
- За тобой хан кэрэитов,- сказал Сача-беки.- Уже одно то, что станешь ханом, остановит тайчиутов. Они хорошо знают, какая участь постигла меркитов.
Тэмуджин закрыл глаза, словно прислушиваясь к самому себе. Вот и сбывается то, к чему он шел в последнее время, не давая себе передышки...
- Хорошо, родичи. Видит небо, не ради своей выгоды, не из желания прославиться, не из пустого стремления повелевать я приму на себя тяжкое бремя. Скачите в свои курени, разбирайте юрты. Перекочуем в более безопасное место и там совершим обряд возведения в ханы, принятый нашими предками. Вы согласны со мной?
- Да, мы согласны.
- Ну, не теряйте времени! Пришлите сюда по сотне воинов. Я буду вас охранять во время перекочевки.

...На высоком равнинном берегу Онона, покрытом первой зеленью, в стороне от куреня стояла большая белая юрта. Перед входом, на почтительном расстоянии от нее, полукругом выстроились воины, вооруженные длинными копьями. За ними толпились нукеры, простолюдье, женщины, подростки, дети.
В белой юрте начался курилтай. Здесь были все родовитые нойоны:
Даритай-отчигин, Алтан, Бури-Бухэ, Сача-беки и его брат Тайчу, Хучар, братья Тэмуджина, люди высокого возраста из разных племен, приставшие в свое время к Тэмуджину. Говорил старый Усун из рода баринцев, - Волос из гривы коня легко разорвет и ребенок... Но если волосы сложить один к одному и свить из них веревку, на ней можно удержать и дикого скакуна, и свирепого быка...
Тэмуджин сидел напротив дверей, смотрел на замершую в ожидании толпу.
Пышные речи казались излишне длинными. Без них каждому все понятно. Нойоны надменно поглядывают на толпу, всем своим видом давая понять, что они тут главные вершители. Даритай-отчигин даже как будто в росте прибавился, на безбородом лице строгость. Алтан брезгливо выпятил толстые губы, Сача-беки хмуро ломает брови,- возможно, сейчас он жалеет, что так опрометчиво отказался от ханства. Поздно думать об этом, Сача-беки!
Усун кончил говорить, поклонился Тэмуджину и пошел из юрты. Все встали, кланялись ему и выходили вслед за Усуном. Поднялся к Тэмуджин.
Перед входом в юрту нойоны разостлали большой войлок, стали по его краям. Тэмуджин сел на войлок, скрестив ноги. Усун коснулся рукой его плеча, громко сказал:
- Возвысь голову, посмотри на синее небо, узри вечного творца, которого ты - тень. В течение своего правления сообразуй поступки с божественной волей, дабы сделаться выше там, на небе, чем на земле. Если воспротивишься всевышней воле, будешь наказан в этом мире, от всех твоих богатств останется один только войлок, на котором ты сидишь, из всех с тобой идущих - твоя собственная тень.
В чистом, безоблачном небе купался жаворонок, ласкал слух песней.
Далеко-далеко, курлыча, пролетели журавли. Усун снова тронул пальцами его плечо:
- Говори.
Он обвел взглядом нойонов. Они возвышались над ним, заслоняя солнце.
- Будете ли вы делать то, что прикажу, пойдете ли туда, куда пошлю, принесете ли то, что велю принести?
- Да?- не очень дружно ответили нойоны.
- Так знайте же: отныне слово мое - ваш щит и меч!
Нойоны ухватились за края войлока, подняли его, понесли к толпе. На шее Сача-беки вздулись синие жилы, громко сопел Бури-Бухэ, кровью налилось лицо Алтана, гнул угрюмо голову Хучар, казалось, на их плечи легла непосильная тяжесть; один Даритай-отчигин шагал легко, еле придерживая войлок короткой рукой.
- Пусть живет многие годы хан Тэмуджин!- громко крикнул Боорчу.
Толпа колыхнулась, как ковыль от ветра, стала на колени. Воины тоже преклонили колени, нагнули копья. Его пронесли вдоль ряда воинов, возвратились к юрте, опустили войлок на землю. Все нойоны стали на колени, трижды коснулись лбами истоптанной травы. Усун поднял голову.
- Пусть видит небо и ведают народы, живущие на земле: наш хан - Тэмуджин! Хан Тэмуджин, отныне мы по твоему слову будем бросаться на врага. Добытые в битвах прекрасные девы, расторопные рабы-боголы, статные мерины - твои. На облавной охоте убьем одного зверя - он твой, убьем много - половина тебе. Твое установление отныне никто не смеет порушить. А если случится такое в покойное, мирное время - лишай нас наших рабов, жен и детей, изгоняй из своих владений, если случится такое в дни битв и тревог - руби наши головы! Припадая к твоим ногам, клянемся в верности.- Усун наклонился, коснулся губами его гутула.
Нойоны переглянулись. Когда они договаривались, как возводить Тэмуджина в ханы, об этой клятве речи не было. Тэмуджин нетерпеливо дрыгнул ногой.
- Вы тоже клянитесь!
Они по одному подползли к нему, тыкались губами в гутул.
Тэмуджин и видел, и не видел сгорбленные спины нойонов. В голове было тесно от горделиво-радостных мыслей. Он - хан. Он сделал то, чего не успел благородный отец и не сумел заносчивый Таргутай-Кирилтух. Он прошел по пути, уготованному злой волей людей, через страх, горе, унижения. Он мог околеть в зимней степи, сгинуть в лесах Бурхан-Халдуна, утонуть в Ононе, пасть от стрелы нукеров Аучу-багатура. Он был и голоден, и нищ, и беззащитен. Но духи добра уберегли от гибели, помогли найти верных друзей и помощников, собрать под туг отца храбрых воинов. И ныне по соизволению вечного неба он поднялся над всеми. Клянитесь и кланяйтесь, люди! Я - ваш хан.

III

Зимовал Джамуха в верховьях Онона, всего в полутора-двух днях пути от Тэмуджина. Он много и удачно охотился, радуясь вновь обретенному чувству независимости. Но и на охотничьих пирах в лесной глуши, и в юрте, слушая древние сказания и тоскующие звуки хура, он не забывал о Тэмуджине. Все надеялся, что анда спохватится, приедет к нему. Но зима прошла, и ни сам анда, ни его люди не посетили курень Джамухи. Стало понятно: анда в нем больше не нуждается. Оставаться и дальше в этих местах не было никакого смысла. К тому же недалеко старые враги - найманы - и новые - меркиты, тайчиуты. Эти не простят ему помощи Тэмуджину, пронюхают, что он остался один, будут здесь. Эх, анда, анда, самые лучшие думы разметал, как обгорелые головни...
Покочевал на реку Толу, во владения хана кэрэитов.
- Ты напрасно оставил Тэмуджина одного,- сказал Тогорил.
- Хан-отец, я так давно не видел тебя, что в мое сердце вселилась печаль.
Хан разрешил ему поставить курень по соседству. Почти каждый день Джамуха вместе с Уржэнэ и братом Тайчаром обедали в просторном ханском шатре. Хан был с ним ласков, сажал выше многих своих нойонов, называл сыном. Но Джамухе вскоре стало тоскливо под ласковой отеческой рукой. Он был тут гостем. Хан вел дела, не спрашивая его совета.
Однажды во время обеда, когда в шатре было полно людей, откуда-то прискакал Нилха-Сангун, соскочил с лошади, быстро прошел к отцу, наклонился, что-то тихо сказал на ухо.
- Зови их сюда,- сказал хан.- Нойоны, прибыли вестники от моего сына Тэмуджина.
Рябое лицо хана осталось спокойным. Значит, вестники не принесли ничего плохого. Джамуха повернул голову ко входу.
В шатер вошли два пожилых нукера, с достоинством поклонились Тогорилу.
- Великий хан кэрэитов! Нойоны, багатуры Ононо-Керуленской земли, известные своей отвагой, собрались на курилтай и нарекли своим ханом Тэмуджина.
Джамуха вздрогнул. Он ждал чего угодно, только не этого. Еще один хан!
Вечное небо, что же это делается! Его анда, еще недавно нищий, как черный раб, объявляет себя властелином земель между Ононом и Керуленом - своих кочевий, кочевий тайчиутов и его, Джамухи, родовых кочевий. Не величайшей ли глупостью было помогать такому человеку, пусть бы лучше он сгинул в безвестности! Но что скажет Тогорил? Поглаживает на груди тяжелый крест, свысока поглядывает на своих нойонов. Можно подумать, это он нарек Тэмуджина ханом.
- Я счастлив, вестники радости, что ваши земли стали владением моего сына! Вы возвели в ханы достойного, будьте же покорны ему, не раздергивайте узел единодушия, завязанный вами! Передайте Тэмуджину, сыну моему и вашему повелителю: мое сердце наполнено радостью.
Джамуха только сейчас заметил, что в одной руке держит ребро барашка, в другой нож. Бросил ребро в корытце с мясом, толкнул нож в ножны. Чему радуется старый глупец? Хотя что ж, ему выгоднее иметь дело с одним Тэмуджином, чем с десятком нойонов. Но хан Тогорил заблуждается, думая, что Тэмуджин все тот же парень, который просил у него помощи и дарил соболью доху. Не много получит от анды хан Тогорил!
Пользуясь тем, что хан и его нойоны все внимание обратили на гостей, Джамуха потихоньку выбрался из шатра и поехал в свой курень. Вдоль берега Толы вилась узкая тропинка. Зеленые кузнечики со стрекотом взлетали из-под копыт лошади, над свежей травой, над белыми, желтыми, красными, голубыми цветами мельтешили легкие бабочки, бормотали быстрые струи Толы, прыгая по круглым, скатанным камням, в зеркала тихих широких плесов смотрелись кудрявые ильмы с прозрачной молодой листвой.
Тоска теснила сердце Джамухи. Сейчас он понял, что, отстав от Тэмуджина, допустил непростительную ошибку. Он думал, что Тэмуджин растеряется и не сможет удержать возле себя своих родичей. Тем более что родичи успели хорошо понять, куда клонит его анда. Они кряхтели, пыхтели, плевались, когда Тэмуджин ущемлял их, казалось, скорее голыми, босыми останутся, чем пойдут за ним. Так нет же, пошли, хуже того - безропотно, как старые, заезженные клячи, позволили оседлать себя и посадить в седло Тэмуджина. Непостижимо! Если бы он знал, что эти презренные люди способны на такое, остался бы рядом с андой и нашел более верный способ разрушить его замыслы.
Была и еще одна ошибка. За ним от Тэмуджина откочевали Алтан, Сача-беки, Хучар, с андой остались только хитроумный Даритай-отчигин - ожидал, осматривался - и Бури-Бухэ - этот потому, что затаил обиду на Тайчара. Все как будто складывалось хорошо. Но тут завели смуту нукеры.
Мол, даже глупые дзерены и те держатся стадом, а мы все чего-то делим и делим, ночи наши тревожны, мы не снимаем доспехов, наши дети растут в страхе, наши жены не знают радости, наши стада не умножаются... Ему надо было помочь родичам анды искоренить недовольство, а он, слушая их жалобы, усмехался про себя: его нукеры будут всегда с ним, ни роптать, ни жаловаться не станут. Мог ли он подумать, что нойоны поддадутся нажиму своих нукеров и, поджав хвосты, побитыми собаками поплетутся к Тэмуджину?
Куда подевалась доблесть древних? Где отважные сыны вольных степей?
Кобылица, подарок Тэмуджина, подняла голову, навострила уши. На склоне сопки белым облаком стлалось стадо овец. Пастух на низенькой лохматой лошадке, болтая длинными ногами, трусил ему навстречу. Узнав Джамуху, стащил с головы войлочную шапчонку, кланяясь, навалился брюхом на переднюю луку седла. Спутанные волосы на его голове, грубые, как конский хвост, были с густой проседью, вместо левого уха, когда-то начисто срезанного мечом,- дырка с клочком черной шерсти.
- О, господин наш, ты совсем один пускаешься в путь. Я думал, какой-то харачу едет.
- Почему бы мне не ездить одному?
- Тут можно, тут безопасно.- Пастух поехал рядом.- Сейчас пасти стада не работа - отдых. Лежишь на сопке, слушаешь, как сопят сытые овцы, греешь на солнышке старые кости. Не надо вертеть головой во все стороны, подобно птице филину, ожидая, в какой бок тебе копье сунут. Мы теперь всегда будем кочевать с кэрэитами?
- Мы будем кочевать там, где я захочу.
- Это конечно! Ты - наш природный господин.- Пастух вздохнул.- Но наши старики говорят: печет солнце - ищи тень, поднялся буран - кочуй за гору.
- Хан Тогорил - гора?
- Высокая гора!
- Так я отдам тебя хану Тогорилу. А перед этим, чтобы он не испугался твоей кособокой головы, велю отрубить второе ухо.
Джамуха ударил пятками в бока кобылице, поскакал. Пастух остался стоять на тропе, вытирая шапкой лицо. Тоже тишины, покоя захотелось! А разве он, Джамуха, не хочет покоя для себя, для своих людей? Хочет не меньше других, но никогда ни на какой покой не согласится обменять волю, завещанную предками.
В курене возле коновязи кружком сидели нукеры, разинув рты, слушали болтовню Хорчи, беспутного хвастуна. Он был дальним родственником Джамухи.
Много лет Хорчи терся возле Таргутай-Кирилтуха, но год назад, соблазненный шептунами Тэмуджина, бежал от него вместе с молодыми нукерами. Однако к анде не пристал, служил у Джамухи. После откочевки Хорчи потерялся с конем
и оружием.
- Ты откуда взялся?- спросил Джамуха, осаживая лошадь.
Нукеры резко вскочили на ноги. Хорчи же поднялся медленно, не спеша оправил пояс с кривой саблей, стряхнул с подола халата травинки. Рядом с ним встал здоровенный, неповоротливый Дармала, один из нукеров Тэмуджина,- этот-то зачем тут?
- Мы приехали к тебе от Тэмуджина, твоего клятвенного брата.
- Вот как!- удивился Джамуха и холодно сказал:- Я вас слушаю.
Губы Хорчи растянулись в улыбке.
- Джамуха, сидя на коне, ты можешь говорить со своими нукерами. А мы посланцы...
<Вот хорек вонючий! Сбежал - и хоть бы что, стоит, грудь выпячивает>.
Джамуха спрыгнул с лошади, быстро прошел в юрту, со злостью бросил к порогу плеть, сел на войлок. Хорчи и Дармала вошли следом.
- Садитесь, посланцы. Один по правую руку, другой по левую. Мое уважение к анде так велико, что даже его людей я готов уравнять с собой.
Он смеялся над ними. Но Хорчи и ухом не повел, сел рядом, плечо к плечу. Дармала опустился напротив, заносчиво поднял голову, замер, как каменный истукан на древнем кургане. Хорчи врастяжку, старательно округляя слова и, видимо, любуясь своим голосом, сказал:
- Тэмуджин прислал нас уведомить тебя: курилтай нойонов с высокого небесного соизволения возвел его в ханы.
Торжественность пустоголового Хорчи удвоила обиду.
- Ты почему ушел от меня?
- Я не ушел. Я остался там... Перед самой твоей откочевкой было видение. Знаешь, сплю я однажды в своей юрте на мягком войлоке, укрытый теплой шубой, не выпив перед этим ни малой чаши архи. Сплю, храплю и вдруг вижу сон. Бык с острыми и крепкими рогами ходит по куреню, роет землю копытами, сердится и то одну, то другую юрту вскидывает на рога.
Смотрю - все ближе и ближе ко мне. Тут уж храпеть некогда. Вскочил я. Но перед тем, как проснуться, хорошо разглядел быка. Он был рыжий!- Хорчи хохотнул, нахальным взглядом ощупал косички на голове Джамухи.
- Что же дальше?
- А дальше я сидел и думал. Так долго думал, что голова заболела. Сел на коня...
- На моего коня.
- На твоего коня. Другого у меня не было. Подъезжаю к юрте Тэмуджина.
Рассказал ему о своем видении и говорю: <Быть тебе ханом. Чем вознаградишь меня, если сон сбудется?> Он посмеялся и говорит: <Сделаю тебя нойоном тумена воинов>. Я тоже посмеялся. <Мало, говорю. Ты, говорю ему, став
большим владетелем, дозволь мне набрать в жены тридцать лучших красавиц.
Очень уж я люблю женское окружение. Высшее счастье мужчины - слушать щебет веселых хохотушек и знать, что каждая из них - твоя>. Ну, смех смехом, а видение-то сбылось. Так что в скором времени буду я мужем тридцати жен.
- Я думал, ты придурковатый.
- Все так думают!- радостно заржал Хорчи.
- Но и не очень умный. Будь ты поумнее, не приехал бы сюда.
- Почему же?
- Потому, что ты - беглый нукер. Предатель.
- Э-э, нет, Джамуха. Я не был твоим нукером. Я не давал тебе клятву.
- Ты украл коня и оружие!
- Конь стоит у коновязи. Оружие висит на седле.
- Ты не давал клятву, вернул коня и оружие - ладно. Но я могу и просто так свернуть тебе голову.
- Моей голове есть хозяин.
Впервые за весь разговор чуть шевельнулся Дармала, прогудел:
- По степному обычаю самым страшным преступлением считается оскорбление посла и покушение на его жизнь.
- Я благодарю за напоминание!- Джамуха прижал руки к груди.- Может быть, ты и еще что-то знаешь про наши обычаи?
- Я твой родственник, Джамуха,- сказал Хорчи.- Кто наносит урон родственникам, тот грабит самого себя.
- Так тебе велел сказать Тэмуджин?
- У меня и своя голова есть.
<Врет!>- подумал Джамуха. Не гак бы то ни было, неспроста Тэмуджин послал вестником Хорчи. Этим он как бы говорит: не забывай, Джамуха, мы с тобой клятвенные братья, а это больше, чем кровные родственники, ты должен поддерживать меня, даже если не хочешь этого. И другое. Хорчи - перебежчик. Посылая его, Тэмуджин словно бы предупреждает: смотри, Джамуха, если захочу, твои люди будут у меня, ты можешь остаться в одиночестве. И еще один умысел был у Тэмуджина. Если он, Джамуха, даст волю гневу и лишит жизни Хорчи, своего родича и посла Тэмуджина, то восстановит против себя и собственных нукеров, и людей из других племен, и хана Тогорила. Умен анда, умен. И уговаривает, и грозит, и поддразнивает - все без единого слова. Ни в чем не уличишь, не обвинишь.
- С чем мы возвратимся к хану Тэмуджину?
- Передайте Алтану, Сача-беки, Хучару: мое уважение к их дальновидности и мудрости беспредельно. Они избрали путь, сама мысль о котором не пришла бы и в голову простому нойону вроде меня. Пусть же будут верными слугами моего анды, рабами у его порога!
Джамуха замолчал. Хорчи подождал-подождал, спросил:
- А что передать хану Тэмуджину?
- Я сказал все, Идите... великие послы.
Хорчи, сын собаки, у дверей обернулся, Оскалил зубы. <Ну, погоди же, доберусь когда-нибудь до тебя!>- мысленно пригрозил ему Джамуха.

IV

В вечернее небо, наполненное звоном комаров, поднимались белесые кусты дыма. Красноватые отблески закатного солнца ложились на кривое лезвие речки Сангур. Стадо коров прошло мимо юрт, пронося запах пота, шерсти, молока. Животные, сыто отдуваясь, спустились к воде, долго пили. Когда поднимали головы, с мокрых губ падали розоватые капли. Дойщики с кожаными ведрами потянулись к стаду, негромко переговариваясь. Оэлун сидела на плоском камне, хранящем дневное тепло. Большеголовый Джучи, нетвердо держась на толстых ногах, словно бы нитками перехваченных в щиколотках, деловито искал что-то в траве. Хоахчин стояла над ним, отгоняя ковыльной метелкой комаров.
- Цзяо шэммо минцзя?- Хоахчин наклонилась над мальчиком.

[ Как твое имя? (кит.).]

Он, занятый поисками, раздвигал траву, подымал и бросал камешки.
Хоахчин легонько шлепнула его метелкой по спине.
- Цзяо шэммо минцзя?
- Воды минцзя Джучи - торопливо сказал мальчик.

[ Меня зовут Джучи (кит.).]

- Хоахчин, не забивай голову ребенку своими цза-минцза! Все равно ничего не поймет.
- Он понимает...- тихо сказала Хоахчин, отошла в сторону, села на траву, спиной к Оэлун и Джучи.
Поредевшие ее волосы были связаны на затылке в узел. Узкая спина сгорбилась. Стареет бедная Хоахчин. Сколько всего вынесли с ней вдвоем!
Работящая, бодрая, она всегда была для Оэлун и сестрой, и подругой.
Нянчила детей, копала коренья, из старья-рванья умела выкроить одежонку.
- Хоахчин...
Она повернула голову. В острых углах глаз блестели слезы.
- Ты обиделась? Ну что ты, Хоахчин, как можно! Говори с Джучи на каком хочешь языке...
- Спасибо, фуджин. Я не обижаюсь. Многие слова моего языка забыла. И Хо вспомнила. Пропал где-то мой брат, совсем пропал. Ой-е, к чему моя такая жизнь?
- Ну, Хоахчин, зачем говоришь такое? Жив, наверное, Хо. Очень уж далеко земля твоих предков...
- Ой-е, далеко... Весной птицы летят с той стороны, осенью летят в ту сторону. Люди - ни туда ни сюда...
Оэлун почувствовала себя виноватой перед Хоахчин. У нее самой есть дети, внук, а что у Хоахчин? Ничего. Ни одного родного человека.
- Садись сюда, Хоахчин.- Оэлун пододвинулась, уступая ей место на камне.
Хоахчин села, утерла слезы ладонью.
- Помнишь, Хоахчин...
Оэлун не досказала. От юрт к ним направлялись вдовы отца Сача-беки.
Старшая, Ковачин-хатун, широкоскулая, морщинистая, сильно прихрамывала на обе ноги, шла вперевалку, будто утка, и опиралась на толстую палку; младшая, Эбегай-хатун,- мать Сача-беки и Тайчу, полная, с обрюзглым лицом, поддерживала Ковачин-хатун под руку. Оэлун не любила этих женщин. Старые бездельницы были только тем и заняты, что ходили по куреню, всех поучая.
Они знали все обо всех. Злой дух принес их сюда. Не иначе.
Женщины остановились около Джучи. Эбегай-хатун поманила его к себе, играя пухлыми пальцами, сюсюкая. Джучи увернулся, шлепнулся, на четвереньках добрался к Оэлун, спрятал лицо в подоле халата.
- Пугливый, как ягненок! Не в отца, совсем не в отца.- Жидкие щеки Эбегай-хатун затряслись от смеха.
- Тебе-то откуда знать, каким был в ту пору его отец?- спросила Оэлун.
- И верно. Каким был его отец, я совсем не знаю,- миролюбиво согласилась Эбегай.
- Не знаешь-зачем тебе говорить об этом?-спросила Хоахчин.- Ты фуджин!
Ковачин-хатун стукнула ее по спине палкой.
- Как смеешь сидеть рядом с хатун? Кто позволил тебе открывать рот?
Хоахчин молча поднялась и ушла в юрту. Оэлун, бледная от негодования, тоже хотела было уйти, но подумала, что это будет очень похоже на бегство, и осталась. Ковачин-хатун, охая, села на камень, уперла закругленный конец палки в острый, с обвислой кожей подбородок, проворчала:
- Все перевернулось. Где была голова, там ноги.
- Сами все и переворачиваем!- подхватила Эбегай.
- Сами, сами.... То ли еще будет. Что можно хорошего ждать, если младшие правят старшими...
- Ты о моем Тэмуджине?- спросила Оэлун.
- И о Тэмуджине тоже. Ну кто твой сын, чтобы править нашим Сача-беки?
- Моими Сача-беки и Тайчу,- поправила ее Эбегай.
- Твоими. Но я старшая жена их отца. Мы, благодарение вечному небу, пока что живем по старым обычаям, с людьми низкородными и безродными дружбу не ведем, род нашего мужа и наших детей не позорим.- Узкие глаза Ковачин-хатун скосила на Оэлун.
- Не опозорить свой род еще не значит его прославить.
- Да уж у вас славы занимать не станем,- скрипела въедливая Ковачин.- Наши дети не на черемше росли, и мяса ели досыта, и молоко пили.
- Не на пользу, видно, пошло молоко и мясо, если старшим над собой поставили Тэмуджина, выросшего на черемше да на кореньях,- сказала Оэлун.
Эти нападки ее мало задевали. Пусть завидуют ей эти вздорные женщины - что им остается делать? Жизнь прожили - сытно ели, мягко спали, а что нажили? Ни умудренности, которая приходит с возрастом, ни доброты сердца, которую рождают муки и страдания,- ничего нет. А мнят себя лучше всех. Ну и пусть... У них - прошлое, у ее детей - будущее.
- Ты высоко не возносись,- сказала Эбегай.- Твой Тэмуджин стоит на наших плечах. Вот скинут, опять черемшой питаться будете.
- Кто же его скинет?- насторожилась Оэлун.
Это была уже не просто болтовня. Недалекая Эбегай, наверное, где-то слышала. Может быть, от Сача-беки? Это вполне возможно. Сразу же после избрания Тэмуджина ханом она почувствовала все возрастающую, хотя и глубоко скрытую, неприязнь нойонов к ее сыну. Но еще никто ни разу не говорил вот так, прямо, что его можно <скинуть>. Ханов не скидывают, подобно бурдюку с телеги, ханства лишают вместе с жизнью.
- Так кто же скинет моего Тэмуджина?
- Сам упадет,- сказала Ковачин-хатун.
- Вы пустые женщины!- Оэлун поднялась, прижала к груди Джучи.- Если я узнаю, что где-то еще ведете такие разговоры, вас поставят перед лицом моего сына, хана вашего, и заставят указать, кто замышляет против него недоброе, кто хочет отступить от клятвы.
- Ты младше нас, а говоришь такие слова!- возмутилась Ковачин-хатун.
Но Эбегай, видимо, испугалась, подхватила ее под руку.
- Идем. Ты, Оэлун, совсем не понимаешь шутливых разговоров.
К юрте подскакал Хасар. Обугленное солнцем лицо в поту, халат на груди расхлестнут, глаза злые. Сдернул с упаренной лошади седло, пнул ее коленом в бок.
- Пошла, кляча! Мама, есть у тебя что-нибудь попить?
- Хоахчин! Налей ему чашку кумыса. Откуда приехал, сынок?
Хасар махнул рукой, взял из рук Хоахчин чашку, запрокинув голову, одним глотком выпил кумыс.
- Мне все надоело! Тэмуджин покоя не дает. Скачи туда, скачи сюда...
Весь зад седлом отбил.
- Что сделаешь, Хасар... Вам, братьям Тэмуджина, надо трудиться вдвое больше других.- Оэлун поставила Джучи на землю, подтолкнула к Хоахчин.- Иди, маленький, попей кумысу.
- Он гоняет нас хуже простых нукеров!- Хасар скосоротился, плюнул.- Повелел мне ведать вместе с Хубилаем мечниками. Ведает один Хубилай. А кто он? Еще недавно крутил хвосты быкам Аучу-багатура. Кого оделяет за службу?
Всех, только не нас, его братьев.
- Сынок, ты не говори за всех моих сыновей,- мягко попросила Оэлун.- Ты говори о себе.
- Хорошо, буду говорить о себе. Вчера попросил у него коня Халзана. Не дал. А сегодня на нем ездит джамухинский родич Хорчи. А у меня под седлом не конь - старая корова.
- Ну к чему ты разогреваешь себя, сынок! Конь у тебя не так уж плохой.
Вспомни лучше время, когда и такого не было.
- Мало что! Когда-то и меня самого на свете не было.
- Ты груб, Хасар. И злость мешает тебе думать. Если Тэмуджин не будет приближать к себе людей и все раздаст своим - кто останется с нами?
Посмотри на Тэмуджина. Он не носит шелковых халатов и дорогих украшений, все отдал своим товарищам. И все для того, чтобы укрепить наш улус. Или ты думаешь, что мы стали всесильными, что нам уже не грозят никакие беды?
- Ничего я не думаю! А в его ханскую юрту больше не зайду. Если нужно, пусть ведут меня на веревке. Это позабавит его дружков и сильно укрепит наш улус.
- Ах, сынок, сынок, какой же ты еще глупый!- с горечью сказала она, поправила воротник его запыленного халата.- Ваша ссора только умножит силу врагов и убавит число друзей.
- Все равно не пойду к нему! Я решил...
- Ну, раз решил - не ходи. К Тэмуджину пойду я. Скажу: <Мой сын нездоров, не может сидеть на коне. Я заменю его>.
Лицо Хасара вспыхнуло, он отвел свой взгляд.
- Ну что ты, мама...
- Сними пояс с мечом и дай мне!
Сын попятился, круто, на одной ноге повернулся и пошел к юрте Тэмуджина.
- Подожди.- Оэлун догнала его, взяла за руку.- Ты храбрый, сильный. Не будь строптивым, сынок. Возвращаясь с дальней дороги, проси у Тэмуджина новое дело и скачи опять. Не думай о пустяках, будь неутомим, я стану гордиться тобою.
Она проводила его взглядом, вернулась к камню. Сидела в одиночестве, томимая тревожными предчувствиями. В этом взбаламученном, озлобленном завистью и застарелой враждой мире, видно, никогда не наступит успокоение.
Когда сына поднимали на черном войлоке, она не могла сдержать слез. В этот момент ей казалось, что все мучения, страдания остались позади, наступает время благоденствия, простых, обыденных забот и неубывающей радости от сознания безопасности. Но люди принесли в улус ее сына семена раздоров, как приносит путник в юрту грязь на подошвах гутул. И в тишине временного успокоения вызревают эти семена, дают побеги, оплетают корнями души властолюбивых или своенравных, как ее Хасар. А из чужих улусов за ними недреманно смотрят враждебные глаза, ждут случая, чтобы все созданное растоптать копытами боевых коней, изрубить мечом, раскидать копьем. Хватит ли у Тэмуджина сил удержать в руках улус, сохранить его от алчности соседей, от зависти ближних?
Мягкие сумерки опускались на землю. Ночные дозорные уезжали в степь. От реки двигалась повозка, запряженная одним конем. Медленно поворачивались тяжелые высокие колеса. Рядом с повозкой, подгоняя коня хворостиной, шагал высокий мужчина. Увидев Оэлун, он сбился с шага, торопливо перешел на другую сторону повозки. Она почему то сразу догадалась, кто это, пошла наперерез, остановила коня.
- Ты почему здесь? Ты зачем пришел? С чем пришел?
Чиледу почесал ногу о ногу, виновато сказал:
- Я здесь давно.
- Ты что-нибудь замыслил против моего сына?
Она со страхом ждала ответа и не знала, что сделает, если Чиледу пришел в курень как враг. Он черканул хворостиной по земле, устало усмехнулся.
- Не меня надо бояться твоему сыну. Я попал в плен к вашим воинам.
- Это когда разбили меркитов?
- Ага. Я не хотел встречи с тобой.
Оэлун с облегчением вздохнула.
- Ты можешь уехать к своим. Я дам тебе коня и седло.
- Мне некуда ехать, Оэлун. Но ты не беспокойся, я не буду мешать тебе.
- Ты где живешь? Что делаешь?
- У Тайчу-Кури. Он делает стрелы.
- Знаю. Это сын Хучу. Его отец погиб, защищая мой улус.
Чиледу беспокойно оглянулся.
- Я поеду, Оэлун. Хатун не к лицу говорить на дороге с рабом.
Он ударил хворостиной коня. Повозка скрипнула, покатилась. Чиледу шагал, опустив широкие плечи. Длинные, давно не стриженные волосы свешивались на уши, на затылок.
Оэлун медленно пошла к своей юрте. В душе была сосущая пустота.
Подъехав к юрте, Чиледу распряг коня. К нему подбежал Олбор, бросился на руки. Чиледу подкинул его высоко над головой. Мальчик взвизгнул, дрыгнул ногами.
- Еще!
- Хватит с тебя и этого.- Чиледу опустил его на землю, погладил по голове.- Оба мы с тобой дети горя.
- Ты не дети,- поправил его Олбор.- Ты - мой отец.
Из юрты выглянула Каймиш.
- Мы ждем тебя, Чиледу. Пора ужинать.
В юрте горели жирники. При их свете Тайчу-Кури приклеивал к древкам оперение. В берестяной качалке ворочался сын Тайчу-Кури и Каймиш - Судуй.
Каймиш сняла с котла деревянную крышку, отворачиваясь от облака пара, выложила куски мяса в корытце.
- Тайчу-Кури, бросай работу.
- Иду!- Тайчу-Кури отбросил со лба волосы, отвел руку с оперен ной стрелкой, улыбнулся.- Хорошо сделал. Молодец Тайчу-Кури.
- Расхвастался!- притворно строго сказала Каймиш.
- А что? Ты меня никогда не хвалишь. Чиледу - тоже. Что делать? Хвалю сам себя. Олбор, я делаю хорошие стрелы?
Мальчик шмыгнул носом.
- Хорошие.
- Во! Всегда и всем так говори!- Тайчу-Кури поддернул рукава халата, наклонился над мясом, вкусно почмокал губами.- Джэлмэ прислал целое стегно. Любит меня Джэлмэ. Хан Тэмуджин тоже. Другие и сухого хурута не едят досыта, а у нас мясо.
- Ну, хвастун! Ох, и хвастун!- сказала Каймиш.- Можно подумать, что мы каждый день мясом объедаемся.
- Чего захотела - каждый день... Олбор, я не хвастун?
- Нет.
- Молодец! Ну и молодец!- Тайчу-Кури взял кость, выбил из нее на нож столбик студенистого мозга, протянул Олбору.- Вот тебе маленькая награда за хорошие слова. А твой отец делает плохие стрелы, да? Скажи, плохие,- еще дам.
Олбор поглядывал то на Тайчу-Кури, то на Чиледу, молчал.
- Ну! Не хочешь? Тогда скажи, что эта тетя плохая тетя.
- Она хорошая,- насупясь, сказал Олбор.- Отец хороший.
Тайчу-Кури рассмеялся.
- Ну, умница! Вот умница! Правильно, Олбор! Ты славный парень, Олбор!
Каймиш шлепнула ладонью по спине мужа.
- Помолчи немного! С утра до вечера тебя только и слышно. Мало того - во сне всю ночь бормочешь.
Лениво, без охоты, теребил Чиледу зубами твердое, жилистое мясо, размышляя о встрече с Оэлун. В последнее время думы редко выходили за пределы этой юрты. Тут он нашел то, что встречал так редко,- дружелюбие, неистощимую приветливость. Порой казалось, что до этого все время брел по сыпучим снегам, коченея от холода, и только сейчас прибился к теплу очага, начал отогреваться. Эти люди стали до боли родными, бесконечно своими.
Встреча с Оэлун может все изменить. Если она захочет, он принужден будет покинуть курень. Правда, она вроде бы успокоилась, когда узнала, что он всего лишь пленный раб, а не подосланный соглядатай, но тревога за детей может оказаться сильнее благоразумия. Для Оэлун, для ее детей он чужой. Но что он может сделать им худого? Ну, а если бы мог?
Тайчу-Кури выпил чашку супа-шулюна, лег на войлок, надулся, показал Олбору на свой живот,
- Бей!
Мальчик сжал кулак и стукнул.
- Крепко? Сиди и ешь. Как твое пузо станет таким же тугим, ложись спать. Делай так каждый день - багатуром вырастешь.
Немного передохнув, Тайчу-Кури снова принялся прилаживать оперение к стрелам. Каймиш осуждающе покачала головой.
- Хватит тебе, Тайчу-Кури! Скоро от работы горбатым станешь.
- Моя жена Каймиш! Послушай поучительное слово своего мужа. Живет человек, будто собака, потерявшая своего хозяина. Он вечно голоден, любой его может избить, убить. И вдруг ему привалило счастье - ешь, как нойон, пей, как нойон, спи, как нойон. Что я должен делать? Валяться на войлоке, смотреть хорошие сны и обрастать жиром? Я должен, жена моя Каймиш, прилежной работой отблагодарить нашего Тэмуджина.
Поправив на камне нож, Чиледу стал очищать заготовленные для стрел палки от коры. Тонкие стружки на светлом лезвии ножа свивались в крутые кольца. Олбор подбирал их и наматывал на пальцы. С острого, как копье, пламени жирника стекала черная струйка дыма. Почти каждый вечер они сидели вот так - работали, разговаривали. В этих вечерах было для Чиледу что-то праздничное, что-то такое, чего он тоже не знал раньше. Сейчас, слушая рассуждения Тайчу-Кури, он с удивлением подумал: сын Оэлун, сам того не ведая, сделал для него столько хорошего, сколько не сделал ни один человек. Не будь его, давно бы издох в собачьей берлоге, заживо съеденный блохами. Напрасно опасается Оэлун, что он может стать врагом ее сыну.
Только человек, потерявший совесть, может за добро платить злом. И не в этом лишь дело. Кто станет вредить Тэмуджину, тот будет разрушать покой этой юрты, слаженную жизнь ее молодых хозяев.
Перед сном Чиледу вышел из юрты. В курене мерцали огни дымокуров, у коновязей фыркали лошади. Низко над головой висели яркие звезды. Чиледу понял, что сам он никогда не покинет этого куреня. Если понадобится, будет защищать Каймиш и Тайчу-Кури, Олбора и Судуя, Оэлун и ее детей...

V

- Проснись! Проснись же скорее!
Джамуха сел, открыл глаза. Уржэнэ зажигала светильники, к чему-то испуганно прислушивалась. В юрте висела сухая горькая пыль, за стенами шумел ветер, хлестал песком по войлоку - горячий ветер Гоби.
- Что такое?
- В курене неспокойно...
В шорохе ветра он уловил лай собак, топот копыт, крик людей. Звуки были смятые, едва различимые - потеха злых духов? Джамуха сунул босые ноги в гутулы, надернул халат, затянул пояс с мечом, выскочил из юрты. Ветер рванул полы халата, сбил шапку, швырнул в лицо колючий песок. Голоса людей стали слышнее. Неужели враги? Недавно он откочевал от Тогорила, поселился между нутугами Таргутай-Кирилтуха и Тэмуджина, зная, что рано или поздно эти двое схватятся... Неужели поставил себя под удар?
- Караульный!
Напряженный голос караульного донесся откуда-то из-за юрты:
- Я тут!
- Иди -сюда. Что происходит в курене?
- Не знаю. Наша стража не подавала знаков.
- Какие сейчас знаки, пустая твоя голова! Веди коня!.. Нет, стой!
Ветер на мгновение стих, и он совсем рядом услышал стук копыт. Из темноты на него надвинулась морда лошади, обдала лицо влажным дыханием.
Отступив, выдернул меч.
- Кто такой?!
- Это я, твой нукер Курух... Беда, повелитель! Твой брат Тайчар...
Подъехали еще люди. Звон стремян, оружия, сопение коней заглушили последние слова Куруха.
- Заходите в юрту.
Глаза, забитые песком, слезились. Огни светильников расплывались маслеными пятнами. Уржэнэ, одетая, бледная, стояла посередине юрты, держала в руках его боевой шлем. Нукеры молча внесли в юрту что-то длинное, завернутое в грязную попону, положили на пол. Ветер рванулся в двери, смахнул огни светильников. Джамуха выругался.
- Я сейчас!- сказала Уржэнэ.
Она разгребла горячие угли очага, вытянув губы, подула на них. Пламя скакнуло на сухие травинки. Взяв зажженный светильник, Джамуха поднял его над головой. Попону уже развернули. На ней, вытянув вдоль тела безжизненные руки, лежал Тайчар.
- Что с ним?
Толкнув кому-то светильник, он опустился на колени, повернул голову Тайчара. Полуприкрытые глаза брата мертвенно отражали свет, правый висок, щека были черными от запекшейся крови. Неверными, непослушными руками Джамуха раздвинул воротник халата, припал ухом к оголенной груди, тут же выпрямился. Все нукеры, опустив глаза, стояли на коленях.
- Кто его убил?- сипло, чужим голосом спросил Джамуха.
Курух ткнулся лбом в край попоны.
- Мы отогнали табун коней от одного из куреней Тэмуджина. Нас настигли... Не уберегли мы твоего брата и нашего друга. Велика наша вина,
безмерно горе...
- Скулить будешь потом! Люди Тэмуджина гнали вас до куреня?
- Нам, кажется, удалось оторваться. Но ты не беспокойся. Мы подняли воинов. Курень не спит...
- Идите. Смотрите. Слушайте. В случае чего дадите знать...
Нукеры рады были покинуть юрту. Поспешно вскочили, тесня друг друга, вывалились за порог. Уржэнэ поставила все светильники в изголовье Тайчара.
Жир шипел, потрескивал, пламя колебалось, мутный от пыли свет метался по оголенной груди Тайчара, по его темному лицу с удивленно приоткрытыми губами. Единственный брат... Джамуха всегда думал, что Тайчар будет славой и гордостью рода. Нет Тайчара, нет брата. Он, Джамуха, остался на этой земле один... Случись что и с ним - навсегда угаснет очаг рода...
Ветер усиливался. Шу-шу-шу, шу-у!- бил песок по войлоку юрты.
Уржэнэ сидела напротив, широко открытыми глазами смотрела перед собой.
- У нас нет детей, Уржэнэ, не стало и брата...
Она вздрогнула. На ресницах копились, набухая, слезы, сорвались, прокатились по щекам.
- Не надо, Уржэнэ. Монгольские женщины не плачут.- Он поднялся.- За смерть Тайчара убийца заплатит своей жизнью. Будь я проклят, если не прикончу его и всех его родичей! Кто бы он ни был, пусть даже сам анда Тэмуджин... Караульный!- Он ударил кулаком по решетчатой стенке юрты - хрустнули тонкие прутья,- и когда нукер заскочил в юрту, торопливо прикрыв за собой полог, приказал:- Позови Куруха и Мубараха.
- Ты что хочешь делать?- встревожилась Уржэнэ.
- Поведу воинов на курень убийцы. Снесу всем головы, растопчу юрты.
- Не спеши, Джамуха. Твоим разумом правит гнев.
- Мой гнев не угаснет, пока не насажу на конец своего меча сердце убийцы!
- Джамуха, ты не забывай, Тэмуджин - твой анда... Подняв на него меч, ты преступишь клятву, уронишь свою честь.
- О своей и о моей чести должен был подумать он, направивший руку убийцы!
- А если он не направлял?
Джамуха замолчал. Уржэнэ, возможно, права. Об убийстве Тэмуджин скорей всего не знает. Коней-то отогнал Тайчар... За похитителями, как и водится, кинулась погоня... Ну, нет, при таком рассуждении он оправдает убийцу.
Кровь брата взывает о мести. И он отомстит!
Вошли Курух и Мубарах. Почему-то на цыпочках прошли мимо Тайчара.
Глаза, нахлестанные ветром, были с красными, воспаленными веками.
- Как в курене?
- Пока спокойно.
- Садитесь. Говорить будем долго.
- Ты хочешь знать, как все это было?- осторожно кашлянув; спросил Курух.
- Я не хочу ничего знать. Тайчар мертв, и это главное.
- Он был убит стрелой Дармалы.
- Какого Дармалы?
- Того, что приезжал вместе с Хорчи посланцем от Тэмуджина.
- А-а... Помню. Глупый, самодовольный и ничтожный. А такого человека сгубил!- В горле Джамухи запершило.- Много воинов в том курене? Сможем с ходу захватить его?
- Сможем. Но...- Курух замялся, глянул на Мубараха, словно прося у него поддержки.
Они, видимо, догадывались, что он им предложит, и уже обо всем поговорили. Это его рассердило.
- Чего запинаешься, как колченогий конь? Говори.
- Курень сейчас наверняка насторожен...
- Ты не то хотел сказать, Курух!
- Мы опасаемся этой внезапной войны,- сказал Мубарах.- Мы не готовы к ней. Мы не знаем, сколько сил у Тэмуджина.
- Трусы!- крикнул он.
Курух и Мубарах потупились. Он видел - не от стыда, от обиды и упрямого несогласия с ним. Оба они были отважными и разумными воинами, первыми мужами его племени, и он, конечно, не должен был говорить с ними так.
- Вы хотите, чтобы кровь Тайчара осталась неотомщенной?
- Этого нет в наших мыслях.- Мубарах поднял голову, нахмурился.- Надо искать помощи. У Тогорила...
- Тогорил не даст ни одного воина. Если он узнает, что мы собираемся напасть на Тэмуджина, помешает нам. Неужели это не понятно? Мы найдем помощь в другом месте. Я поеду к тайчиутам. Мы сокрушим Тэмуджина.
- Джамуха, он твой анда,- вновь тихо, печально напомнила Уржэнэ. И он вдруг понял то, что, кажется, раньше его поняла Уржэнэ, потерял не только кровного брата, но и своего анду. До этого, несмотря ни на что, в сердце жила надежда, крошечная, не всегда заметная, что когда-нибудь небо сведет-таки их дороги в одну, но, если он сейчас обнажит свой меч против Тэмуджина и меж ними ляжет кровь, дороги уже никогда не сойдутся.
- Курух, ты поедешь к Тэмуджину.
- К Тэмуджи-ину?..
- К нему. Склони перед ним голову и скажи так: <Анда мой, злое горе обрушилось на мою юрту, болью и кровью залито мое сердце, скорбью наполнена душа. Единственный брат покинул меня. Он ушел не по зову неба, его увели не духи, творящие зло, а люди твоего улуса. Рассудив, что моя боль - это и твоя боль, моя скорбь - это и твоя скорбь, прошу тебя, мой клятвенный брат, вместе со мною воздать по заслугам злодею и роду его>.
- Я запомнил твои слова. На рассвете я отправлюсь в путь,- сказал Курух.
- В путь ты отправишься сейчас.
Курух прислушался к ветру за стеной юрты, потер воспаленные глаза, обреченно вздохнул.
- Я готов отправиться сейчас.
- Буду ждать тебя. Не медли. С убийцей на аркане или один поскорее возвращайся сюда.
Танчар лежал безучастный ко всему. К левому гутулу пристала веточка колючего репейника. Выходя, Мубарах наклонился, отбросил ее. Нога чуть шевельнулась. Судорожный всхлип застрял в горле Джамухи. Он закрыл лицо ладонями, выдавил из горла глухой стон.
Уржэнэ развела огонь в очаге, подогрела котелок архи, налила полную чашу, подала ему. Он выпил, сам наполнил чашу еще раз, поставил к изголовью брата.
На рассвете у юрты собрался почти весь курень. Он вышел к людям. Бурые тучи пыли неслись над землей, прикатывая траву, гнули спины людей, взметывали полы одежды. Метущаяся, гудящая завеса скрывала долину, сопки, небо...

VI

Песчаная буря разгульно гудела над кочевьями две ночи и два дня. Такой бури не помнили и старики. Ветер изломал, вывернул с корнем многие кусты тальника и черемухи на речке Сангур, а те, что остались, уныло шуршали иссушенными, покоробленными листьями, роняли их в,мутную, взбаламученную воду.
Буря нанесла немалый урон улусу Тэмуджина. Много ветхих юрт было опрокинуто, войлоки растрепаны в клочья, пропал табун лошадей, ветер угнал далеко от куреня, раскидал по степи стада. Нукеры, пастухи рыскали по долинам в розысках скота. Тэмуджин и сам выезжал на поиски. Целый день провел в седле. Лошади устали. Домой возвращался шагом. Нукеры тащились сзади, растянувшись на полет стрелы. Недалеко от куреня повстречался Джэлмэ.
- Нашли табун?- спросил Тэмуджин.
- Нет. Табун, кажется, угнали. Перед самой бурей какие-то люди захватили косяк лошадей в курене Бури-Бухэ. Дармала его отбил. Но те люди могли...
Тэмуджин круто повернулся, седло под ним резко скрипнуло.
- И ты говоришь об этом только сейчас!
- Я и сам не знал. Мне сегодня сказали.
- Плохо все это, Джэлмэ! Меня подняли на войлоке, и мы уже думаем, что создали ханство. Где оно, ханство? Как и прежде, мы трое - я, ты да Боорчу - все на себе тянем. А воз стал грузным, и дорога ведет в гору.
Остановимся - воз попятится назад, и мы окажемся на том месте, с которого тронулись в путь.
Джэлмэ с ним не согласился:
- Нас не трое. У нас много нукеров.
- Нукеров, сколько бы их ни было, никогда не будет много. И коней. И колчанов со стрелами. И кочевых телег. И рабов-пастухов. Потому ничего терять не должны. Но как мы не будем терять, если о нападении на курень Бури-Бухэ я узнаю через несколько дней? С кого я взыщу за пропажу табуна?
- Виновного найти не трудно.
- Знаю. Только почему я должен искать виновного? Мы сделаем иначе.
Всеми табунами будут ведать одни люди, верховыми скакунами - другие, овечьими стадами - третьи, волами - четвертые. Я буду всегда знать, сколько чего есть в моем улусе, с кого взыскать за утрату, кого вознаградить за приобретенное. И каждый будет знать свое дело. Кого назначим ведать табунами?
Джэлмэ оглянулся на нукеров. Каждого из них Джэлмэ знал не только в лицо, но и когда, откуда они пришли к Тэмуджину, у кого какой нрав.
- Молодые тайчиуты Морчи и Мухалку, я думаю, хан, годятся для этого дела. Оба неутомимые, легкие на ногу, глазастые.
- Пусть будут они.- Тэмуджин тоже оглянулся на нукеров, и они под его взглядом стали подтягиваться.- Над агтанинами - конюшими - я поставлю брата Бэлгутэя. Он спокоен нравом и знает толк в верховых лошадях. За овечьими пастухами будет приглядывать Дегай.
- Дегай?- слегка удивился Джэлмэ.- Он же неповоротлив...
- Тут проворный и не нужен. Поставь моего брата Хасара, так он и пастухам спать не даст, и овец загоняет! Дегай подойдет. А его брата Гучугура приставлю смотреть за кочевыми телегами. Он тоже не резв, зато скуповат и запаслив. Уж он зря не утратит ни тележной чеки, ни ремешка из упряжки.
- Хитро рассудил!- одобрительно сказал Джэлмэ.
- Хитра, Джэлмэ, лиса, скрадывающая зайца. А я - хан, мне нельзя быть простоватым.
Далеко впереди, на увале, показались всадники - человек пять. Ходкой рысью они скакали навстречу. Джэлмэ выслал вперед двух нукеров, остальным велел подтянуться и приготовить оружие. С беспокойством озирая вершины сопок, он недовольно проговорил:
- Не дело хана искать пропавший табун! Коней не найдешь, а голову потеряешь.
- Не будет на то воли неба, не потеряешь и волос с головы.- Однако и он почувствовал беспокойство, но не хотел, чтобы Джэлмэ заметил это.- Почему не спросишь, чем ведать будешь ты?
- Зачем спрашивать? Что дашь, то и приму.
- Вы с Боорчу мои самые первые, самые верные друзья. Вам ведать всем, что у меня есть. Вы будете над всеми, а над вами - один я.
- Если так, я хотел бы знать, чем будут ведать твои родичи?
- Они, Джэлмэ, утомлены заботами о своих куренях...
Он хорошо знал: родичам будет не по вкусу то, что он собирается ввести.
Его власть еле терпят, а тут окажутся подначальными нукеров.
- Нас, кажется, встречает Боорчу,- сказал Джэлмэ.
Тэмуджин вгляделся и тоже узнал среди всадников Боорчу. Вороной конь под ним шел легко, едва касаясь копытами земли, черная грива била по бедру Боорчу. Подскакав, он круто развернулся, натянул поводья, конь, приплясывая, закусывая удила, пошел рядом с усталой лошадью Тэмуджина.
- Хорошая новость, хан Тэмуджин!
- Нашел табун?
- Табун я не нашел. Зато встретил Улук-багатура, нойона племени чонос.
- Это старик, с которым как-то охотились?
- Тот самый, хан Тэмуджин. Чоносы откочевали от тайчиутов. И, кажется, надумали пристать к нам. Старик лукав, прямо об этом не говорит.
Принюхаться хочет. Я его проводил в курень, а сам не утерпел, бросился искать тебя.
- Молодец, друг Боорчу! За такую новость я бы смертному врагу подарил жизнь... Племя чонос,- это, самое малое, две сотни воинов! Со старым Улук-багатуром мы сговоримся.
- Еще одна новость, не знаю, хорошая или худая. Люди Даритай-отчигина, разыскивая скот, подобрали в степи Куруха, ближнего нукера твоего анды. Он был еле жив. В бурю ехал к тебе. Лошадь под ним пала...
Тэмуджин остановил коня.
- Ехал ко мне? В бурю? Зачем? Где он сейчас?
- Я его не видел. Велел, как только сможет сидеть в седле, доставить его к тебе. Это было утром. Сейчас, думаю, Курух уже в твоем курене.
Подозвав одного из нукеров Боорчу, Тэмуджин пересел на его коня. Что хочет от него Джамуха? Может быть, на него напали меркиты, и он попросит помощи? А может быть, решил возвратиться?.. Мысли обгоняли бег коня.
Курух был уже в курене. Вместе с ним приехали Даритай-отчигин, Сача-беки, Бури-Бухэ и Дармала. По их унылым лицам Тэмуджин понял, что посланец Джамухи прибыл не с доброй вестью. Курух сильно пострадал от песчаной бури, кожа на лице спеклась, губы потрескались, распухли. Но на ногах он старался держаться твердо. Выслушав его, Тэмуджин внутренне сжался, похолодел: анда грозит войной... Обвел взглядом лица нойонов и друзей, притихших, сумрачных,- сдержанно, стараясь быть приветливым, сказал Куруху:
- Слова твоего анды понятны... Ты болен и слаб. Отдыхай. Завтра получишь ответ.
Едва Курух вышел за двери, вскочил, сутулясь, навис над сидящими нойонами.
- Вижу, я для вас не хан! Грабители разъезжают по моему улусу, пытаются воровать табуны - я ничего не знаю. Вы убиваете Тайчара, и я об этом узнаю не от вас. Бури-Бухэ, ты почему не известил меня, что воры отогнали табун?
- А чего извещать, если табун отбили?- Бури-Бухэ обиженно засопел.
- Кто убил Тайчара? Ты?
- Нет, его убил вот он,- Бури-Бухэ кивнул на Дармалу.
Тот слегка поклонился Тэмуджину.
- Доволен? Гордишься? Кому сказал, что убил Тайчара?
- Я не думал, что убил насмерть. Я думал, что ранил...
- Он думал! Он не думал! Ты понимаешь, что наделал? Ничего ты не понимаешь, пустая твоя голова! Отдам завтра на расправу Джамухе, он из живого кишки вымотает, тогда поймешь. И другие понимать будут...
Дав выход гневу, он сел, удрученный, подавленный. Теперь хоть лопни от крика, ничего не изменишь.
- Всем понятно, чего хочет от нас мой анда Джамуха? Или мы повинимся перед ним, выдав Дармалу и его семью, или будем воевать. Выбирайте.
- Нам ли говорить о войне?- торопливо, будто боясь, что его опередят, сказал Даритай-отчигин.- Не станет думать о скачках тот, у кого под седлом одна хромая лошадь.
- Выдадим Дармалу?
- Светлым разумом своим ты должен понять, что, сохранно жизнь Дармалы, мы погубим на войне много хороших нукеров. А кто скажет, чем закончится война?
- Так. Что скажешь ты, Сача-беки?
- Я всегда готов надеть боевые доспехи. Но воевать за жизнь Дармалы, нукера, каких у нас не мало, я не желаю.
- Ну, а ты, Бури-Бухэ?..
- Тайчара давно надо было убить. Я бы и сам оборвал его путь. Но почему это сделал Дармала? Тайчар был высокого рода. А кто наш Дармала?..
Сцепив на животе большие неподвижные руки, Дармала недоуменно смотрел прямо в лицо говорившим. Его уши горели, на приплюснутом носу блестели капельки пота. Он явно не понимал, в чем его вина. Да ее и нет, его вины.
Дармала все делал так, как должен был сделать любой другой нукер. Но как же все-таки быть? В своем желании сохранить мир родичи единодушны и не колеблясь готовы откупиться от Джамухи головой несчастного Дармалы. Они, наверное, правы. Война с Джамухой опасна. Его воины отважны, сильны единением, закалены сражениями. Устоять будет трудно, скорее даже невозможно. Да, нойоны правы. Но есть во всем этом и другая сторона. Хан должен оберегать и весь свой улус, и каждого человека от посягательств врагов, от несправедливости. Дармала защищал улус от грабителей и за это должен лишиться жизни - разве это справедливо? Кто после этого захочет идти с ним? Нукеры отвернутся от него, и останется он со своими родичами.
Что же выбрать?
- Друг Боорчу, я хотел бы знать, что думаешь ты.
- Хан Тэмуджин, я лучше скажу тебе потом...
Он понял, что Боорчу не согласен с его родичами, но спорить не хочет.
Заколебался. Может быть, все это обдумать сначала с Джэлмэ и Боорчу, а потом уж говорить с нойонами? Дело не шуточное, любой неверный шаг может оказаться гибельным. Но как прервать начатый разговор? Родичи будут обижены. А их сейчас обижать нельзя - переметнутся к Джамухе.
- У нас мало времени, Боорчу. Встав с этого места, мы уже должны знать, что будем делать. Я прошу всех подумать еще и еще...
Боорчу повернулся к Бури-Бухэ:
- Я слушал тебя с большим вниманием, но по недостатку умудренности не все понял. Ты ставишь в вину Дармале, что он, низкородный, убил высокородного. Ты как будто забыл, что Тайчар вор. Выходит, прежде чем убить грабителя, нукер должен справиться, кто его отец... Я слушал и твое слово, Сача-беки. Ты говоришь: жизнь Дармалы не стоит того, чтобы за нее сражаться. Но только ли о жизни нукера Дармалы идет речь? Джамуха принуждает поступиться честью, склониться перед ним. Когда я был маленьким, моя бабушка говорила: за свою честь отказывается драться только тот, у кого ее нету...
- Но-но!- угрожающе вскинулся Сача-беки.- Болтаешь языком, как овца курдюком!..
- Я не хотел тебя обидеть, храбрый Сача-беки! Я знаю, как высоко ты несешь свою честь, потому и не понял твоих слов... Не понял я и тебя, многознающий Даритай-отчигин. Ты опасаешься, что война с Джамухой погубит много нукеров, потому легче отдать Дармалу. Но это все равно что, спасая стадо овец от волков, бросить стае на растерзание ягненка - жажду крови не утолишь, и стая будет преследовать тебя до тех пор, пока не перережет всех овец.
И сам Тэмуджин, наверное, не смог бы сказать лучше. Молодец, Боорчу!
- Теперь окажи ты, Джэлмэ.
- Хан Тэмуджин, ты много делаешь для того, чтобы в куренях властвовала не прихоть, а твердое установление Выдав Дармалу, мы левой рукой разрушим то, что делает правая.
Все верно. Ничего другого его друзья и не могли сказать. Их голос - это голос нукеров Немыслимо ждать, что они будут безучастны к судьбе одного из своих товарищей. Но как все-таки быть? О выдаче Дармалы, ясно, не может быть и речи. Значит, война. Как удержать при себе родичей, отбить у них охоту даже думать о тайном сговоре с Джамухой?
В юрте было тихо. Все ждали, что он скажет. Вошла Борте, бесшумно ступая в легких чаруках по войлоку, взяла светильник, вышла, тут же вернулась с огнем. В юрте было еще не очень темно, но огонек светильника разом сгустил сумерки.
- Тэмуджин, не слишком ли долго заставляешь ждать Улук-багатура?- тихо сказала Борте.
- Пусть баурчи приготовит на ужин все самое лучшее. Мы сейчас закончим разговор.
Борте вышла.
- Садитесь ближе,- попросил он: хотелось видеть лица родичей и друзей.- Дармала, ты поступил, как полагается воину, охраняющему мой улус.- Снял с пояса меч.- Возьми. Рази им всех моих врагов.
Шумно вздохнув, Дармала принял меч, вынул его до половины из ножен, приложил лезвие к груди.
- Хан Тэмуджин!.. Великий и справедливый хан!..
- Иди, Дармала, и будь спокоен за свою жизнь. Ну, а вам, старшие родичи мои, думаю, понятна моя воля. Иначе я поступить не могу. Вы возложили на меня заботу о вашем спокойствии, безопасности и благополучии.
Ради того, чтобы над нашими юртами вился мирный дымок, я отдал бы не только жизнь Дармалы Но вы плохо знаете Джамуху, если думаете, что он, обагрив меч кровью Дармалы, успокоится. Судите сами. У кого были давние раздоры с Тайчаром? У тебя, Бури-Бухэ. Чей табун отогнал Тайчар? Твой, Бури-Бухэ. Кому служит Дармала? Тебе, Бури-Бухэ. Так чью голову он потребует вслед за головой Дармалы? Твою, Бури-Бухэ. Разве не так?
Бури-Бухэ отвесил нижнюю губу, выпучил маленькие глаза, пробормотал недоверчиво:
- Ну уж...Так уж...
Сача-беки окатил его надменным взглядом.
- Меньше надо было задираться!
- Мы выдадим Джамухе Бури-Бухэ. Чья очередь следующая?- Тэмуджин остановил свой взгляд на Сача-беки.
- Я ни с Тайчаром, ни с Джамухой не ссорился,- сказал он.
- Но ты, Алтай и Хучар, думает Джамуха, поссорили его со мной - разве не так? Разве вы не обманули его, когда покочевали с ним, а потом возвратились? Вы думаете, он позабыл это? Кого из вас он захочет первым насадить на копье - Хучара, Алтана или тебя, Сача-беки?
- До меня ему еще дотянуться надо!- с усмешкой сказал Сача-беки.
Но эта усмешка не могла скрыть от Тэмуджина смуты в душе Сача-беки.
Храбрится, виду не показывает, но сам-то чувствует. Джамуха, попадись он в его руки, спросит и за отступничество, и за то, что согласились возвести над собой хана.
- Я ваш хан и ваш младший родич. Так могу ли я спокойно смотреть на угрозу вашей жизни, если даже эта угроза исходит от моего лучшего друга и клятвенного брата?
- Поистине твоим разумом правит само небо!- воскликнул Даритай-отчигин.- Мы должны стать локоть к локтю и отразить врага!
- Пусть только сунется сюда!- пробурчал Бури-Бухэ.
Сача-беки молчал.
- Готовьте людей, коней, оружие... А сейчас придет сюда Улук-багатур.
Будем пировать. Сбросьте с себя уныние!
Но пир все равно получился невеселым. Нойоны, озабоченные думами о будущем, разговаривали без охоты. Старый Улук-багатур и семеро его сыновей почувствовали, что тут не все ладно, быстро переглянулись. О чем они подумали? Может быть, о том, что им здесь не рады? Тэмуджин решил ничего не скрывать от нойона племени чонос.
Мудрый Улук-багатур, у нас сегодня тяжелый день...
Он рассказал об убийстве Тайчара, о требовании Джамухи. Старик на это никак не отозвался, но стал разговорчивее. От него Тэмуджин узнал, что тайчиуты ведут дело к миру с татарами. А от рук татарских воинов пало немало лучших людей племени чонос. И кровь не отомщена. Вот почему они больше не захотели кочевать вместе с тайчиутами, ушли от них. Шаман Теб-тэнгри посоветовал держаться ближе к хану Тэмуджину, у которого не может быть мира с татарами.
- Он говорил правду. Татары убили моего отца, выдали Алтан-хану деда Сача-беки Окина-Бархака. Хана Амбахая...
- Я это знаю...
Тэмуджин ждал, что Улук-багатур попросит принять его племя под высокую ханскую руку. Но он ничего не сказал.
Утром в юрте Тэмуджина снова собрались родичи. Пришел и Улук-багатур.
Остановился у порога, вглядываясь в людей подслеповатыми глазами.
- Мне зайти позднее?
- Почему же! Ты наш друг, а разве может быть что-то такое, что надо прятать от друзей?
В сопровождении Боорчу пришел Курух. Прежде чем дать ответ, Тэмуджин еще раз спросил родичей:
- Думает ли кто из вас иначе, чем я? Нет. Запоминай, Курух...- Опустив голову, глядя в пол, начал говорить медленно и тихо:- Анда мой Джамуха, видит небо, скорбь твоей души - моя скорбь. И мне ли не понять сжигающую твое сердце ненависть к убийце. Но, брат мой бесценный, брат мой разумный, вдумайся в то, что произошло. Колесо повозки переехало твою ногу - кто виноват? Повозка, вол, ее везущий, или человек, правящий волом?- Поднял голову, поймал напряженный взгляд Куруха.- Не вол, не человек и не повозка. Виноват ты сам - не стой на дороге разинув рот! Твой брат Тайчар нашел то, что искал. Так чего же ты хочешь, анда Джамуха?
Курух лизнул языком губы.
- Хан Тэмуджин, ты затягиваешь петлю на своей шее!
- Над всеми нами воля неба, Курух. Не тебе печалиться о моей шее.
Поезжай. Тебе дадут коня, хурута и бурдюк с кумысом на дорогу.
Кланяясь, Курух попятился к выходу. Тэмуджин набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул. Все! Пути назад нет...
- Улук-багатур, твои глаза много видели, скажи мне, верно ли я поступаю?
- На облавной охоте ты оделил нас богатой добычей. Я тогда подумал:
сын Есугея щедростью превосходит всех, кого я знал. Сейчас ты не дрогнув готов грудью защитить своего воина. Я вижу твое прямодушие и мужество. И я говорю: счастливы будут те, кого ты поведешь за собой. Мое племя, хан Тэмуджин, готово поддержать тебя.
Это было не совсем то, чего ожидал Тэмуджин. Улук-багатур решил все-таки сохранить свою самостоятельность. Но он не уйдет, его воины будут сражаться с Джамухой. Пока достаточно и этого.
Потянулись дни тревожного ожидания. С утра до вечера Тэмуджин не слезал с коня, носился по куреням, сам проверял снаряжение и вооружение воинов, был строг к нерадивым, за малую неисправность оружия и стыдил, и ругал воинов, был суров с нойонами. Вечером в юрте слушал донесения дозорных.
Приходилось внимательно следить за кочевьями Джамухи, оглядываться на курени тайчиутов, посматривать в сторону татарских нутугов. Вдобавок ко всему надо было не спускать глаз с шатких своих родичей. Днем и ночью держал под рукой лучших воинов с оседланными конями. При малейшей попытке кого-либо из нойонов откочевать они перережут дорогу, а беглеца доставят в ханскую юрту. Пока не пришел враг, он не даст разбежаться нойонам-родичам.
Но что будет, если придется всех воинов бросить в битву?
Боорчу и Джэлмэ, правящие делами улуса его именем, как и он, носились из куреня в курень, наседали на нойонов, требуя воинов, воинского снаряжения, коней. Но если нойоны-родичи молча сносили попреки в нерадивости и медлительности от Тэмуджина, то его друзей терпеть не желали.
Первым возмутился Сача-беки.
- Кто они такие, чтобы указывать мне?!
- Ты веришь им и оскорбляешь недоверием нас!- поддержал его Алтан.
- Вы возвели меня в ханы и возложили на мои плечи груз забот о безопасности владений. Как же я буду защищать вас и ваши владения, если вы без рвения помогаете мне и не желаете, чтобы рядом со мной были добрые помощники?- Щетка усов на губе Тэмуджина взъерошилась, сухо и холодно блеснули глаза.
Сача-беки в ответ запальчиво выкрикнул:
- Мы не дети! Мы и не женщины, неспособные держать оружие. Мы и сами за себя постоять сумеем!
Если до этого Тэмуджин лишь подозревал, что в трудный час нойоны-родичи, позабыв клятву, могут повернуться к нему спиной, то теперь это подозрение превратилось в уверенность - предадут. Где та узда, которая могла бы удержать их от постыдного и гибельного шага? <Мы не дети. Мы не женщины>... Эти слова Сача-беки почему-то крепко засели в голову Тэмуджина. Время от времени он повторял их про себя, пытаясь уловить какую-то тень мысли, мелькнувшую у него, когда слушал Сача-беки и Алтана.
Вместе с Боорчу и Джэлмэ они решили прибегнуть к уже однажды испытанному способу усмирения заносчивых нойонов. Под видом воинов Джамухи Джэлмэ с нукерами ночью напал на курень Бури-Бухэ. Им почти удалось прорваться к юрте нойона. Слух об этом взбудоражил весь улус. Нойоны были напуганы. Но страх этот чуть было не обернулся против Тэмуджина. Ему донесли, что нойоны в открытую готовятся разбежаться кто куда - к тайчиутам, к Тогорилу, к Джамухе. Он поспешно собрал их в курень, стал успокаивать.
- Ты хорошо говоришь,- прогудел Бури-Бухэ,- но твоими хорошими словами от врагов не закроешься. У меня чуть было не увели жену и детей.
- Жену и детей?- почти весело переспросил Тэмуджин: мысль, так долго ускользавшая от него, явилась вновь, и она была простой и четкой, как след копыта, вдавленный в сырую глину.- Я повелеваю всех ваших жен и детей доставить в мой курень. Они будут в безопасности.
Семьи родичей оказались его заложниками. И нойоны уже не могли помышлять о том, чтобы куда-то уйти или уклониться от войны. Но их недовольство не стало меньше, оно копилось, как горькая соль в бессточном озере. Только матери Сача-беки были рады - старым хатун не нужно было ездить из куреня в курень, чтобы почесать злые языки.
- Из тайчиутских кочевий, загнав коня, прискакал Чаурхан-Субэдэй.
Таргутай-Кирилтух поддержал Джамуху. Аучу-багатур, нойон племени уруд Джарчи и нойон племени мангут Хулдар уже выступили. Через несколько дней они соединятся с Джамухой.
- Много воинов под началом Аучу-багатура, Джарчи и Хулдара?
- Много, хан. Больше, чем у нас.- Субэдэй насупил густые брови, и его юное лицо стало очень похоже на лицо его отца, сурового кузнеца Джарчиудая.
- И у Джамухи больше. На каждого моего воина придется не менее трех врагов.
- Шаман Теб-тэнгри советует тебе идти к Тогорилу.
- Джамуха только этого и ждет. Он перехватит нас по дороге и принудит драться там, где ему удобно, тогда, когда ему выгодно.
- Что будем делать, хан?
- Сражаться, Субэдэй. Но не мой анда, а я выберу место для битвы. Вес остальное в воле неба. Я-то надеялся, что Теб-тэнгри сумеет удержать тайчиутов.
- Шаман не сидит без дела. Но очень уж велика ненависть к тебе Таргутай-Кирилтуха.

VII

- Глуп твой анда!- сказал с презрением Аучу-багатур.
Они с Джамухой в сопровождении Джарчи, тощего, жилистого парня с горбоносой, сайгачьей головой, его друга и анды Хулдара, коротконогого здоровяка, поднялись на бугор, остановили коней. За бугром было урочище Далан-бальчжут - полоса равнины, поросшая щетинистым ковылем - хилганой и сизой ая - полынью. Слева на равнину надвинулись горы с крутыми каменистыми склонами, справа, скрытый от глаз зарослями кустарников, - катил свои воды Онон. Вдали река подворачивала вплотную к горам, серые скалы поднимались прямо из воды. Там, где в тело гор черным провалом врезалось ущелье, на равнине в боевом строю стояли воины Тэмуджина.
В урочище Далан-бальчжут Джамуха бывал не однажды. И когда дозорные донесли, что Тэмуджин поджидает его у входа в ущелье Дзеренов, он им не поверил. Анда сам залез в ловушку. Его воинам никуда не уйти. Прижатые к горам или реке, они будут истреблены. Об этом же, видимо, думал и Аучу-багатур.
- Глуп твой анда. Глуп,- повторил он и трусцой поехал к своим воинам.
За ним последовали Джарчи и Хулдар. Воины подтягивались к берегу, сбивались в три отдельные кучи - особо от тайчиутов вставали уруды и мангуты, в стороне от тех и других - его джарджираты. Солнце клонилось к закату, тени гор наползали на равнину. Шел к концу последний день ханства Тэмуджина. Еще до того, как солнце уйдет за горя, с ним будет покончено.
Понимает ли это анда? О чем он сейчас думает? На что надеется?
Напрягая зрение, Джамуха всматривался в строй всадников. Ему казалось, что где-то он все это уже видел. Начал припоминать Из зыбкой памяти, как из марева, выплывало видение. Он стоит на телеге я через головы празднично
одетых людей смотрит в дальний конец луговины. Там перед забегом остановились наездники. Среди них и Тэмуджин в ярко-красном халате...
Тогда анда почти выиграл скачки. Потом Таргутай-Кирилтух отобрал жеребчика. Тэмуджин исступленно кричал и бился в руках нукеров. Он кинулся к нему на выручку, готовый умереть рядом с другом... Оба были слабые мальчишки, бессильные защитить себя...
Он спустился к своим воинам, подозвал Куруха и Мубараха.
- Все готово?
- Можно начинать.
Еще раз глянув на солнце, он слез с коня.
- Расседлывайте. Будем ждать утра.
Веселый шумок пробежал по толпе воинов. Они стаскивали с потных лошадиных спин седла, расстилали войлоки. Многим из них и своему анде он на короткое время продлил жизнь.
Сбросив с себя доспехи и гутулы, он почувствовал облегчение для тела и души.
Подъехали Аучу-багатур, Джарчи и Хулдар. Аучу-багатур был удивлен:
- Я тебя не понимаю, Джамуха!
- Мы с утра в пути. Устали кони и воины. Будем отдыхать.
- Кто ложится спать, замкнув кольцо облавы? Может быть, ты хочешь, чтобы твой анда удрал?
- Куда?
- Не растопыривай пальцы, если держишь в руках жаворонка! Джарчи, Хулдар, стройте своих воинов. Мы одни управимся!
- Наши люди и наши кони тоже устали, славный Аучу-багатур,- со смирением, скрывающим упрямство, возразил Хулдар.
Молча повернув коня, Аучу-багатур ускакал к своим воинам. Хулдар и Джарчи спешились. Джамуха прошелся по жесткой траве, вбирая подошвами босых ног ее ласковую прохладу, сказал:
- Горячий человек Аучу-багатур.
Хулдар качнул головой.
- Он не горячий. Ходят слухи, что Тэмуджин когда-то поклялся привязать Аучу-багатура к хвосту табунного жеребца. Ему не терпится лишить твоего анду этой радости. Верно я говорю, Джарчи?
- Верно. Он боится Тэмуджина. Пока Тэмуджин жив, ни ему, ни Таргутай-Кирилтуху не видать хороших снов.
- А вы не боитесь?
- Он ничего плохого нам не сделал.
- Не успел. Он вредный для нас человек. Презрев обычаи старины, он принимает беглых нукеров, укрывает убийц, возвышает себя над всеми!
Ему хотелось разжечь в себе злость, испепелить в своем сердце предательскую память о далеких годах нерасчетливой дружбы, увлечь нойонов своими мыслями о вольностях племен, о братстве свободных нойонов. Но они слушали безучастно-вежливо, этим отделяя его от себя.
- Не так легко понять, кто поступает правильно, а кто нет,- сказал Хулдар.- Может быть, Тэмуджин не блюдет всех обычаев старины. Но кто их блюдет? Ты знаешь таких людей, анда Джарчи?
Джарчи поднял камешек, прицелился в сухой стебель полыни - горбоносое лицо стало жестким,- кинул. Стебель переломился.
- Не знаю, Хулдар. Чего нет, о том всегда очень много разговоров.
- Эх вы... Взгляните на степь. Осень - травы вянут и засыхают. Зимой ее покрывает снег. Весной поднимается свежая зелень. И так из года в год.
Степь, все время меняясь, остается, однако, такой же, какой была при отцах и дедах. И жизнь, как степь, меняясь, должна оставаться неизменной. Это установлено вечным небом. Позволим нарушить ход жизни - гибель ворвется в каждую юрту. Как не понять этого? А понимая, как можно спокойно смотреть на тех, кто дерзнул сломать установление мудрых предков?
- Ты понимаешь, Тэмуджин не понимает. Однако не он идет войной на тебя. Я что-то не слышал, чтобы обычаи старины одобряли вражду клятвенных братьев. Может быть, слышал ты, анда Джарчи?
- Не приходилось, Хулдар.
От этого разговора Джамухе стало тоскливо.
- Позовите Аучу-багатура. Будем пить архи.
Он идет войной на Тэмуджина... Ему ли не знать, насколько это плохо. Но что делать? Как иначе образумить анду? Поздно думать об этом... Не надо ни
о чем думать.
Но когда подошли нойоны, он все-таки сказал Хулдару:
- Я иду не воевать, а мстить убийце моего брата. Выдаст убийцу, подниму с Тэмуджином чашу вина.
Аучу-багатур бросил на него подозрительный взгляд, затянул распущенные было ремни куяка, показывая этим, что не верит Джамухе, опасается его. За ужином Аучу-багатур пил архи молча, с угрюмым усердием, будто хотел выполнить неприятную, но необходимую работу и поскорее убраться восвояси.
Но, захмелев, понемногу разговорился. Говорил сердито, раздраженно.
- Ты, Джамуха, подобен сосне с подгнившими корнями. Рядом с тобой стоять нельзя - не знаешь, когда и куда повалишься.
Вино не брало Джамуху, он был трезв, только в теле накапливалась глухая усталость, спорить совсем не хотелось. Но Аучу-багатур разошелся, не отставал.
- Ты просил у нас помощи. Мы пришли. И что видим? Драться не хочешь.- Передразнил:- <Чашу вина подниму...> Поднимешь, но к губам не поднесешь, по рукам ударим...
- Сегодня ты мой гость. Тебе многое позволено. Но зачем же угрожать?
Угроз я никогда не боялся. Тем более пустых.
- Пустые угрозы? Ты принимаешь мои слова за стрекот сороки?
- Нет, Аучу-багатур, не за стрекот сороки, но и не за клекот орла.
- Много мнишь о себе! Недалеко ушел от Тэмуджина.
- Резкое слово портит вкус вина,- сказал Хулдар.
- Ты и совсем помалкивай! Вы с Джарчи стали большими умниками.
Обождите, до всех доберемся. Глуп тот, кто думает, что солнце моего господина Таргутай-Кирилтуха закатилось. Оно только всходит.
Все неловко замолчали.
- Не верите? Мы устанавливаем вечный мир с татарами. Развяжем руки, и что нам Тэмуджин? Тьфу! Всех своевольщиков урезоним.
Не впервые Джамуха слышал о примирении тайчиутов и татар, но не верил этому. Казалось, они не сумеют переступить реки крови, разделяющие их, а выходит - сумели. Что таит в себе это? Предугадать не трудно: с помощью татар подымется новый властелин - толстопузый Таргутай-Кирилтух. Хочешь жить - склонись перед ним.
Джамуха недобро взглянул на Аучу-багатура, перевел взгляд на Джарчи и Хулдара. Эти неторопливо потягивают архи, говорят о чем-то своем, и нет им будто дела до татар, до Тэмуджина и Таргутай-Кирилтуха, до вольности своих племен. Такие нойоны, как эти и другие, с усохшей, рабской душой, виноваты во всем. Хучар, Сача-беки, Алтан своей покорностью вскормили властолюбие Тэмуджина, своими руками посадили его на собственную шею. Пес не может жить без хозяина, они - без господина. Уйдут от одного - с поджатым хвостом бегут к другому. Почему? Для чего нойон племени чонос, подслеповатый старикашка Улук-багатур, уйдя от Кирилтуха, приткнулся к Тэмуджину? Мог же кочевать один или рядом с ним, Джамухой... Так нет же, впрягся в чужую повозку...
- Ведите Аучу-багатура... Пора спать.
- Я сам уйду. Сам!- С пьяной решительностью Аучу-багатур поднялся, качнулся, и, высоко поднимая ноги, выпрямляя спину, двинулся к своему стану.
За ним, насмешливо переглядываясь, ушли Джарчи и Хулдар.
В урочище спустилась ночь. В той стороне, где стоял Тэмуджин, было тихо, волчьим глазом сверкал одинокий огонек. Джамуха лег и укрылся с головой халатом. Но думы мешали спать. С Тэмуджином завтра будет покончено. Или он падет в сражении, или со связанными руками отправится в курень Таргутай-Кирилтуха. А перед ним новая нелегкая забота - как
помешать усилению Таргутай-Кирилтуха?
Утром поднялся, томимый непонятной душевной раздвоенностью. Отгоняя ее от себя, носился на коне, выстраивая воинов, Аучу-багатур, с заплывшими хмельными глазами, туго соображающий, кричал на всех, подгонял, торопил, внося своими повелениями сумятицу и неразбериху. Кое-как построились, и Джамуха поднялся на бугор.
Воины Тэмуджина как будто не сходили с места. На равнине среди ковыльной щетины серыми колышками торчали суслики, свистом встречая восход солнца. В душе Джамухи росло чувство, что делает он не то и не так. Но и ничего другого не приходило в голову.
Строй воинов под бугром был похож на крутой лук. В центре - тайчиуты, правое крыло - уруды и мангуты, левое - его джаджираты. Лук обращен вогнутой стороной к Тэмуджину. Расчет был прост - охватить анду с боков, притиснуть к склону горы. Но, прикинув расстояние от реки до гор, он понял, что равнина урочища слишком узка для охвата. Придется идти в лоб. А в этом случае численный перевес перестает иметь большое значение. Тэмуджин вовсе не так уж глуп, как показалось Аучу-багатуру. Есть и еще незамеченное, но важное преимущество анды Выбрав это место для сражения,
он лишил своих воинов надежды убежать, им остается одно-драться до последнего вздоха. Нет, не глуп анда, совсем не глуп!
Он хотел было иначе построить воинов. Но увидел, что нетерпеливый Аучу-багатур направился к нему, резко поднял и опустил руку. Строй дрогнул, покатился по равнине, ссекая сочнями копыт жесткую траву.
Аучу-багатур с руганью повернул коня и помчался догонять своих тайчиутов.
Кобылица Халиун под Джамухой замотала головой, прося повода. Он удержал ее на месте.
Как и ожидал, строй, все более сжимаемый горами и рекой, сломался, превратился в ревущую, визжащую толпу. А уруды и мангуты оттянулись назад, неспешной рысью пошли в хвосте, потом, когда тайчиуты и ею джаджираты сошлись с воинами Тэмуджина, они и вовсе остановили коней.
Джамуха помчался к ним.
- Что случилось?
- Там плюнуть некуда. Подождем, станет толпа пореже, тогда, может быть, пойдем.- Широкоскулый Хулдар дружелюбно улыбался.
- Уругша! Вперед!- крикнул Джамуха.
- Три кречета не кидаются на одного селезня. Я такого не видел. Может быть, ты видел, анда Джарчи?
- Не приходилось, Хулдар.
Джамуха вспыхнул, потянулся к мечу. Жилистая рука Джарчи перехватила его запястье.
- Э-э, с нами так не шутят. Мы этого не любим.
- Нам захотелось стать вольными нойонами!- засмеялся Хулдар.
Джамуха бешено рванул поводья, бросился к своим воинам. Гул битвы катился над урочищем Яростно отбиваясь, воины Тэмуджина откатывались к ущелью. Вдруг все разом повернули коней, исчезли в черном каменном зеве.
Их бросились преследовать. Но из ущелья густо полетели стрелы. Тайчиуты и его джаджираты, потеряв много убитых, отхлынули назад.
- Куда?!- закричал Аучу-багатур.
Размахивая мечом, он поскакал к ущелью. Конь под ним упал. Аучу-багатур перевернулся через голову, вскочил, отплевываясь, побежал назад. Ему подали другого коня. Аучу-багатур сел в седло, погрозил кулаком ущелью:
- У-у, проклятый рыжий демон зла! Я тебе покажу!
Наступило замешательство. Джамуха видел: одна сотня хороших стрелков может уложить у входа в ущелье целый тумен воинов. Послал за Хулдаром и Джарчи.
- Вы отдыхали за чужими спинами. Пришел ваш черед. Прорывайтесь в ущелье.
Хулдар посмотрел на мрачные скалы с острыми выступами, на трупы воинов перед ущельем, покачал головой.
- Будь я горным козлом - прошел бы верхом, будь серой мышкой - проскользнул бы низом. Но я не мышь, не козел. Верно, анда Джарчи?
- Верно, Хулдар. Кто хочет крови убийцы, тот не пожалеет и своей.
Спокойно-усмешливый говорок нойонов бесил Джамуху. Им ничего не нужно, они не хотят ни о чем думать, не желают сражаться.
- Вы пойдете вперед!
- Аучу-багатур, разве не ты над нами главный?- спросил Хулдар.
- Как не я?
- А Джамуха думает, что он тут над всеми главный. И над тобой тоже.
- Ты зря так думаешь, Джамуха И зря много кричишь.
- Я буду молчать. Посмотрим, как вы возьмете Тэмуджина.
- Возьмем. Из ущелья выхода нет. Он как лиса в норе. Выкурим.
Управимся без тебя!
Теперь Джамуха знал, что делает не так. Убирая Тэмуджина, он помогает возвыситься Таргутай-Кирилтуху. Анда еще не связан, способен сражаться, а самонадеянный Аучу-багатур уже не хочет делить славу победителя, уже отталкивает в сторону.
Воины сгоняли в кучу пленных. Спешенные воины Тэмуджина понуро шагали мимо. Джамуха многих знал в лицо. Встречаясь с ним взглядом, они отворачивались, злобные, непримиримые. Среди пленных оказался и нойон
племени чонос Улук-багатур. Он был ранен в руку, прижимал ее к залитой кровью груди, спотыкался, за ним, стянутые одной веревкой, шли все семь сыновей.
Джамуха фыркнул:
- Попался, старый дурак! Защитил тебя Тэмуджин?
Тихо, почти не разжимая бескровных губ, Улук-багатур сказал:
- Я слепну от старости, а ты - от глупости. Спроси себя - куда идешь?
Что несешь людям?
- А ты знал, куда идешь?
- В моем ли возрасте начинать дело, не подумав?
Аучу-багатур свесился с седла, заорал в лицо старику:
- Облезлая скотина, ты удрал помогать врагу! Тебе и твоим сыновьям Таргутай-Кирилтух убавит резвости, подрезав подколенные жилы!
- Анда Джарчи, я что-то не слышал, чтобы родовитому нойону, убеленному сединой, говорили так.
- И я слышу впервые...
Говорок Хулдара и Джарчи за спиной, злобные взгляды воинов Тэмуджина, неуступчивая верность старого Улук-багатура анде, суетное желание славы Аучу-багатура - все это отложилось в душе Джамухи тяжелой ненавистью. Он подозвал Куруха и Мубараха.
- Этот старый человек слишком предан анде. Пусть доставит последнюю радость своему господину - умрет на его глазах. Тащите вон туда и снимите голову.
- Он под рукой Таргутай-Кирилтуха,- сердито сказал Аучу-багатур.- Не тебе казнить-миловать.
Джамуха взглядом подстегнул нукеров. Они волокли старика ближе к ущелью. Из-за скал посыпались стрелы, но расстояние было великовато, и они падали, не долетая. Нукеры донага раздели Улук-багатура, поставили на колени. На худой старческой спине гребнем выступала хребтина. Мубарах взмахнул мечом. Седая голова с глухим стуком упала на землю! Из груди сыновей вырвался вопль.
- Этих живьем сварите в котлах!- Джамуха вздыбил коня.- Так будет со всеми, презревшими заветы дедов!
Его гнев напугал даже Аучу-багатура.
Ночью Хулдар и Джарчи подняли своих воинов, смяли дозоры и ушли в степь. Джамуха к этому времени успокоился, все обдумал. Тэмуджин должен остаться в живых. Бесславный конец Улук-багатура и его сыновей оттолкнет от анды нойонов и нукеров. Для них он перестанет быть спасителем и благодетелем. Но для Таргутай-Кирилтуха будет занозой в пятке.
Бегство урудов и мангутов было Джамухе на руку. Аучу-багатуру сказал насмешливо:
- Ты хотел управиться без меня - управляйся! Я ухожу в своя курени.
- Не делай этого, Джамуха-сэчен!
- Ага, и для тебя я стал мудрым! Тогда послушай моего совета. Не сиди у этой норы. Хулдар и Джарчи могут возвратиться. Но не для того, чтобы помочь тебе.
Повернулся к нему спиной, велел воинам седлать коней.
Следом ушел от ущелья Дзеренов и Аучу-багатур.

VIII

Люди Тэмуджина готовились к пиру. Пылали огни. На телегах подвозили бурдюки с кумысом и деревянные кадки с вином. Нукеры резали баранов.
Баурчи варили и жарили мясо. Благодушно жмурясь, Тэмуджин ходил по стану.
Все еще не верилось, что так счастливо избежал, казалось бы, неминуемого разгрома и гибели.
День был солнечен, звонок; теплый желтый свет ранней осени вызолачивал невесомые нити паутины; в чистом воздухе прохладной синью высились горы.
Зеленый лес, сбегая с крутых отрогов, становился реже, прозрачнее, тут, у берега реки, сосны стояли далеко друг от друга, сквозь ветви просвечивала литая бронза стволов.
От реки подъехал Хасар. С мокрого брюха его лошади капала вода. Став спиной к Тэмуджину, он начал расстегивать седельные подпруги. Медлил, явно выжидая, когда Тэмуджин уйдет. О строптивый брат мой!..
- Ты где был?
- На водопое.
- А-а... Хасар, ты в последнее время много трудился и храбро сражался.
Спасибо!
Широкие плечи брата чуть дрогнули - не привык выслушивать похвалы Хасар.
- До будущего лета нас никто не тронет. И вот что я подумал, Хасар.
Тебе пора обзавестись своей юртой. А?
Брат повернулся к нему. В ястребиных глазах недоверие.
- Не хочешь?
- Почему же...
- Бери нукеров, сколько пожелаешь, и поезжай искать невесту. Будет лишь одна просьба: зря драк не затевай.
- Я поеду завтра же!
- Как хочешь, Хасар...
Один по одному стали подъезжать нойоны-родичи со своими женами и нукерами. Вместе с Борте и матерью Тэмуджин, пренебрегая ханским достоинством, встречал каждого перед станом.
- Сегодня у нас большой семейный пир. Я, младший из вас, ваш слуга...
Он был радушен, приветлив, никого не обходил добрым словом, много шутил, легко отзывался на шутку. Но нойоны держались скованно. Расправа Джамухи с Улук-багатуром и его сыновьями повергла их в уныние и печаль.
Каждый мог оказаться на месте Улук-багатура и до срока кончить свои дни.
Все полнее, яснее они понимали, что Тэмуджин вовлек их в смертельно опасную, страшную своей беспощадностью вражду. До него доходили слухи, что свою жизнь под рукой Таргутай-Кирилтуха нойоны вспоминают все чаще, и она кажется им куда более спокойной и безопасной. Он изо всех сил старался передать им хотя бы частицу своей бодрости и веры в будущее. Больше-то из-за этого и пир затеял.
Слуги разостлали на траве войлоки. Гости с женами, матерями сели в один большой круг. Баурчи Шинкур, принаряженный по случаю празднества в шелковый халат, причесанный, торжественный, начал разносить кумыс. Первую чашу - хану Тэмуджину, затем его матери, Борте, Хасару, нойонам. Не дожидаясь, когда он обойдет всех, Тэмуджин поднял чашу, окунул палец, побрызгал кумысом во все стороны.
- Воздадим хвалу вечному небу! Оно оберегает нас, потомков прародительницы Алан-Гоа, от врагов, от ошибочных поступков, от заблуждений ума Мы, люди одного корня, одной крови, благодаря небу, множащему наши силы, создали свои улус, отстояли созданное.
Говорить ему не дали. Что то произошло там, где сидела семья Сача-беки.
Старая Ковачин-хатун визгливо закричала:
- Почему не нам, а младшей жене нашего сына первой подносишь чашу!
- Он нас оскорбляет!- подхватила Эбегай-хатун.
Шинкур оробело бормотал:
- Простите, хатун, ошибся Вот и ваш кумыс.
- Нет, ты нарочно это сделал!
- Я не хотел этого! Простите!- взмолился Шинкур, опускаясь перед разгневанными госпожами на колени.
- Вот тебе!- Ковачин-хатун ударила Шинкура по щеке.
- Получи и от меня!- Пухлый кулак Эбегай-хатун ткнулся ему в переносицу.
- Так его! Так!- поддерживая матерей Сача-беки, его брат Тайчу пнул Шинкура сапогом в бок.
Рука Тэмуджина, державшего чашу, задрожала, кумыс плеснулся на полу халата. Нестерпимо захотелось запустить чашу в злое, с обвисшей морщинистой кожей лицо Ковачин-хатун или в брюзглую рожу Эбегай-хатун.
Борте положила руку на его колено, умоляюще глянула в лицо. Он до боли в зубах стиснул скулы - растопырились, будто колючки у ежа, короткие рыжие усы. Оэлун села к матерям Сача-беки, принялась уговаривать, но они слушать ее не хотели. Тэмуджин поставил чашу, перекрывая визг хатун, крикнул:
- Шинкур, поди сюда! Ты что, не проспался?
- Хан Тэмуджин, я хотел...
- Нукеры, всыпьте ему пятнадцать плетей!
Успевшим выпить нукерам забава. С веселым гоготом Шинкура тут же повалили на землю, завернули на спину праздничный халат, стянули штаны и отстегали по голому заду. Вскочив, Шинкур подхватил штаны, оглядываясь, побежал к реке. Тайчу вложил в рот два пальца! разбойно свистнул. Все засмеялись.
Этот смех резанул Тэмуджина по сердцу. Все была похоже на издевательство-над ним, над его ханским достоинством. Разве посмели бы где-то в другом месте затевать непристойную перебранку и драку со слугой выживайте, из ума старухи, разве стал бы Сача-беки всенародно подзуживать своих сквалыжных матерей... А он хотел, готовя этот пир, чтобы родичи ощутили не только свое родство по крови, но и душевную близость.
Вскоре все как будто позабыли о неприятном случае. Пили, ели, но разговор в кругу не налаживался. Зато вовсю веселились нукеры. Пели, боролись, состязались в стрельбе из лука. Где-то там с ними были Джэлмэ и Боорчу, младшие братья хана, туда же ушел и Хасар. Хан и сам ушел бы к воинам, но надо было сидеть тут, поддерживая хотя бы видимость согласия.
Вдруг прибежал испуганный Тэмугэ-отчигин.
- Тэмуджин, Бури-Бухэ рубанул мечом нашего Бэлгутэя!
Тэмуджин вскочил. Борте хотела его удержать - грубо оттолкнул ее, бросился к столпившимся у телег нукерам. Бэлгутэй стоял, спустив с правого плеча халат, левой рукой зажимал рану, из-под пальцев медленно ползла кровь. Бури-Бухэ с обнаженным мечом прижался спиной к повозке, маленькие глаза свирепо сверкали. Его нукеры, нукеры Сача-беки и Тайчу вставали с ним рядом.
- Ты как посмел обнажить меч против моего брата?
- Он ударил моего нукера!
- Твой нукер украл нашу узду!- сказал Бэлгутэй.- Оставь его, брат. Не надо ссориться. Рана моя пустяковая.
Растолкав нукеров, подошел Сача-беки, упер руки в бока, бросил Бэлгутэю:
- Получил? По заслугам... Смирнее будешь.
От гнева у Тэмуджина потемнело в глазах. Он схватил на телеге пустой бурдюк, хлобыстнул по лицу Бури-Бухэ. Откуда-то вынырнул Тайчу, кинулся к нему со сжатыми кулаками. Хасар подставил ногу, и Тайчу упал.
Нукеры с той и другой стороны схватили сучья, палки, начали колошматить друг друга. С горящей головней в руках, весь черный от сажи, Хасар вскочил на телегу, хищно ощерился, через головы нукеров достал Сача-беки. Головня опустилась на макушку нойона, взвился сноп искр, затрещали волосы, Ослепнув от дыма, искр и ярости, Сача-беки взобрался на телегу. Сцепились.
Рухнули на землю. Бури-Бухэ, будто рассерженный кабан, как щенят, раскидывал нукеров. Верхом на коне налетел Чаурхан-Субэдэй, колотушкой для сбивания кумыса стукнул по голове Бури-Бухэ. И тот пошатнулся, осел, на него навалилось человек десять.
Тэмуджину в схватке изодрали халат, разбили нос. Он вырвался из схватки голый по пояс, сморкаясь кровью. Борте, мать подхватили его под руки, потащили в сторону На войлоках пиршественного круга по-прежнему сидели Алтай, Хучар, Даритай-отчигин. Сварливые матери Сача-беки стояли на коленях и, будто на состязаниях, криками подбадривали своих. Тэмуджин рванулся к ним сунул той и другой кулак под нос, - Задавлю, старые вороны!
Прибежал Боорчу. Без шапки, волосы растрепаны, правое ухо вздулось, покраснело, глаза ожесточенно-веселые. Схватив аркан, накинул на толстую Эбегай-хатун, свободным концом подтянул Ковачин-хатун. Старухи оказались связанными спиной к спине. Этого Боорчу показалось мало. Принес еще аркан и привязал хатун к сосне.
К этому времени шум драки начал утихать. Людей Тэмуджина было больше, и они одолели нукеров Сача-беки и Бури-Бухэ. Тэмуджин сел на войлок, выпил холодной воды, ощупал вздувшийся нос, зло спросил нойонов:
- Почему сидите? Чего ждете?
- А мы не знаем, из-за чего драка,- сказал Алтан.- И не можем понять, кто кого бьет.
- Мы все тут родичи. Защищая одного, обидишь другого.-Даритай-отчигин сокрушенно вздохнул.
Мать принесла чей-то грязный, пропахший потом халат, набросила на плечи сына, прошептала:
- Умерь свой гнев, сынок. Будь спокойнее. Думай.
Привели скрученных, избитых, в изодранных халатах Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ. Увидев их, старые хатун перепугались до смерти, завыли, запричитали: Ковачин-хатун - жалобным, дребезжащим голосом, Эбегай-хатун - густо, как сытая корова.
- Не мучай женщин! - крикнул Сача-беки.- Уважай старость!
- Разве можно уважать тех, кто не уважает ничего? Они оплевали достоинство хана, избранного вами!
Мать поклонилась ему.
- Хан и сын мой Тэмуджин! Они поняли, к чему приводят длинный язык и опережающие разум руки. Я вижу, они готовы стать на колени и попросить прощения.
- Ничего они, злоязыкие, не поняли! Удавлю обеих на одном аркане!
Хатун перестали выть и причитать.
- Мы поняли все!- торопливо сказала Ковачин-хатун.
- Прости, великодушный!- сквозь слезы, хлюпая широким носом, выдавила из себя Эбегай-хатун.
В сердце Тэмуджина не было жалости к этим вздорным женщинам. И он, не дрогнув, повелел бы удавить обеих. Но мать, говоря о руках, опережающих разум, напоминала ему еще раз - думай! Сейчас он доверял матери больше, чем себе. Дал знак Боорчу - освободи.
- Ну, а вы?- Немигающие глаза его уставились на Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ.- Вы не слабые умом женщины, о чем думали вы?
Бури-Бухэ не выдержал его взгляда, медленно, будто его давили в затылок, опустив голову, пробормотал:
- Я слишком много выпил вина.
Взгляд Сача-беки был не ломок, в нем он видел вызов и бессильную ярость. Это - враг. И его младший брат смотрит зверенышем. <Я убью вас! Я убью вас!>- твердил хан про себя с мстительной злорадностью. Сача-беки будто услышал его невысказанные мысли, поднял лицо к небу. Пухлое белое облако плыло в ясной синеве над зелеными шапками одиноких сосен. И когда он опустил голову, в его взгляде что-то все-таки надломилось, на одно короткое мгновение мелькнул страх.
- Пьян был не один Бури-Бухэ,- сказала мать.- Все они лишились разума от архи. Так, Сача-беки?
Сача-беки молчал.
- Так?- настойчиво-просяще повторила она.
- Так, Оэлун-хатун... Мы были пьяны.
- Вы, кажется, не протрезвились и сейчас!- зло бросил Тэмуджин.
- Мы протрезвились. Прости нас... хан.
- Это голос трезвого человека! Я прощаю вас.
Их взгляды встретились. <Берегись!>- предупреждал Сача-беки. <Ты боишься за свою жизнь, трус, и я презираю тебя!>- ответил ему Тэмуджин.

IX

Вечерние тени заполнили узкие улицы. Лучи уходящего солнца скользили поверх глинобитных и кирпичных стен. На кумиренках, венчающих крыши богатых домов, ослепительно взблескивали зеркальца, оберегающие жилища от злых духов. Над стенами, над крышами вставали стройные, как пагоды, темно-зеленые туи, шапками розоватой иены вздымались цветущие абрикосы и персики.
По улицам неторопливо, вдыхая сладкий запах весны, позванивая связками монет, шел с рыночных площадей люд, катили тележки мелкие ремесленники, с коромыслами и узлами на плечах тянулись к городским воротам земледельцы предместий. Тень забот и усталости лежала на лицах людей. Может быть, единственным, кого не снедали заботы, был Хо. Во всей Поднебесной империи, озаренной благодеянием золотого хуанди, нельзя было найти более счастливого человека. У него лучшая на свете жена. У него растет сын. У него есть чем кормить свою семью - что еще надо? И Хо ничего больше не желал, Но, видимо, недаром в памятный вечер проводов бога домашнего очага старый Ли Цзян услаждал медом уста Цзао-вана. От верховного владыки Юй-хуана бог домашнего очага возвратился с большим запасом милостей.
Из степи приехали послы хана кэрэитов. От них Хо узнал удивительное:
сын Есугей-багатура Тэмуджин не только жив, но и возведен своими родичами в ханское достоинство. Наверное, жива и сестра Хоахчин.
Но в запасе у Цзао-вана была еще одна радость, совсем уж неожиданная.
Татарские племена после долгих колебаний решили отложиться от Алтан-хана. Император повелел сурово наказать отступников. В степь снаряжалось войско. Юнь-цзы и Хушаху просили кэрэитов помочь в войне с татарами. Те охотно согласились. Но столь легкое и быстрое согласие возбудило подозрение высоких сановников. Хо было велено вызнать все их тайные думы и намерения. Однако ничего такого не оказалось. Нойоны рассчитывали, что, оказав помощь Алтан-хану, они могут впоследствии смело опираться на него в борьбе с найманами. На татар, предполагали они, вместе
с ними пойдет и Тэмуджин, Передавая все это князю Юнь-цзы и Хушаху, Хо с особым нажимом несколько раз произнес <хан Тэмуджин>, стараясь, чтобы сановники обратили благосклонное свое внимание на это имя. Однако гладкое, сытое лицо Юнь-цзы скривилось в пренебрежительной усмешке.
- Какой он хан!
Хо стало обидно за Тэмуджина.
- Его прадед Хабул был первым ханом монголов.
- Ты становишься чрезмерно осведомленным. Откуда это тебе известно?
- Осмелюсь напомнить: я вырос в степях. Был рабом Есугей-багатура. А он отец Тэмуджина.
- И ты знаешь этого новоявленного хана?- спросил Хушаху.
- Мы были с ним дружны.
- А что, князь Юнь-цзы, это может нам пригодиться. Возьмите его с собой в поход.
Даже в самом сладостном сне Хо не снилось такое. Он разыщет Хоахчин, он увидит Оэлун-фуджин и рыжего строптивца! Не шел, а плыл по улицам Чжунду счастливый человек Хо.
От городских ворот, вжимая прохожих в стену, двигались конные стражники. Тяжелая поступь коней, бряцание оружия заполнили щель улицы. За стражниками голые по пояс, со связанными за спиной руками шли бунтовщики или разбойники. Замыкали шествие снова конные стражники с короткими копьями, нацеленными в голые спины.
Хо стало зябко, словно острие копья уперлось в его поясницу. Он вспомнил, что его поджидает Елюй Люгэ, и прибавил шагу. Потомок императоров Ляо по-прежнему хотел знать все, что делается на севере.
Платил за сведения щедро, без его денег пришлось бы худо, но каждый раз серебро и медь обжигали Хо руки, и обретенное счастье начинало казаться хрупким, ненадежным, как первый ледок на зеркале пруда.
Елюй Люгэ сидел за столиком. Встретил Хо приветливо, велел сесть, налил чаю. От прозрачно-коричневого напитка поднимался пахучий пар, на дне чисто-белой фарфоровой чашки мерцали искорки света. Вкус чая был терпкий, вяжущий во рту.
- Ну что твои кэрэиты?
- Они пойдут на татар. И хан Тэмуджин тоже.
Елюй Люгэ с досадой опустил кулак на хрупкий столик.
- Безумцы!
- Татары - их старые враги.
- Что ты понимаешь! И у татар, и у кэрэитов один враг - божественный хуанди!
- Не говорите так, нижайше прошу вас!
- Боишься за свою жизнь? Рушатся царства, гибнут племена и народы - что жизнь человека!
- Если я умру на деревянном осле, что будет с моей женой, сыном и старым Ли Цзяном? Отпустите меня, великий господин, снимите кангу с души!
- Не бойся. Когда-нибудь ты возблагодаришь небо, что оно свело тебя со мной. Золотая империя долго не проживет. Она похожа на тигра, проглотившего ежа. Рычит, корчится, безумея от злобы, кидается то туда, то сюда, а смерть - в собственном брюхе.
- Зачем мне все это, великий господин? Маленькому человеку надо довольствоваться малым.
- Думай так, садясь за стол...
Елюй Люгэ поднялся, приоткрыл дверь во внутренние покои, кого-то позвал. К ним вышел рослый юноша. Широкие рукава его халата, отделанного по плечам и воротнику мехом, суживаясь от локтей, свисали ниже колен...
- Это Елюй Чу-цай. Мой молодой родич, очень способный к наукам. Ты будешь рассказывать все, что знаешь о степных народах. Приходи ежедневно.
- Не могу я сюда приходить ежедневно!- с отчаянием сказал Хо.- Это опасно!
- Напротив. Ты сможешь бывать здесь открыто. Императору нужны слуги, знающие язык, обычаи и нравы врагов. Таким слугой и хочет стать Елюй Чу-цай. Ты будешь его учителем.
Домой Хо шел так, будто за ним гнались. Он бы пустился бежать, если бы не опасался, что его примут за вора или преступника. Всякий раз, когда уходил от Елюй Люгэ, ему не терпелось поскорее попасть домой, сбросить с себя гнет душевной тяжести.
У ворот (недавно покрыл их свежей краской) перевел дыхание, отодвинул заложку. Солнце село, по улицам текли уже не тени, а сумерки, но во дворе было светло от цветущих персиков, вишен, абрикосов и слив. Ветви без единого листочка были облеплены розовато-белыми цветами, лепестки осыпались на землю, и она казалась припорошенной снегом. Много времени, сил отдал Хо старому саду, и буйное цветение деревьев вознаградило его труд. Из распахнутых дверей дома выглянула Цуй. Вытерев руки о передник, побежала ему навстречу. Так было всегда. Ли Цзян не раз ворчливо выговаривал ей, что женщине, ставшей матерью, не подобает вести себя так.
Она обещала быть степенной, но тут же забывала об этом. Наверное, иначе она и не могла. За день накапливалось столько такого, о чем надо было поговорить с ним,- до степенности ли тут!
- У нас гости. Монгол!
- Кто?
- Конечно, Бао Си. А наш мальчик сегодня сказал: <Муцинь>! Что-то бубнил-бубнил, потом слышу: <Муцинь>.- Лицо Цуй словно бы подсвечивал изнутри волшебный фонарик.

[' М у ц и н ь - мать (кит.).]

Он снисходительно улыбнулся.
- Ты ошиблась. Он должен был сказать: <Фуцинь>.

[' Ф у ц и н ь - отец (кит.).].

- Ну, что ты, Хо, как я могла ошибиться! Я его укладывала спать. Он ухватился за мои волосы ручонками и так ясно, будто взрослый, сказал:
<Муцинь>.
- И все?
- А что еще?
- Он должен был тебе сказать: <Муцинь, ты все время меня толкаешь в постель, а я спать не хочу. Мне играть хочется>. Так он мне вчера на тебя жаловался.- Хо засмеялся, легонько стукнул ее по плечу.
Они стояли посередь дорожки, болтали, пока в дверном проеме не показался Бао Си.
- Какие у меня родственники! Вы не рады гостям?
Ужинали в беседке. На ветви деревьев Цуй повесила бумажные фонарики.
Свет струился по белой кипени цветов, падая на резные,с красноватыми черенками листья пионов, на сочную зелень астр. Старый Ли Цзян, выпив чашечку рисового вина, самодовольно поглаживал впалый живот, рассказывал гостям, какой у него хороший внук - крепкий, смышленый. Малыш, не догадываясь, что разговор о нем, пробовал достать фонарик, но слабые ручонки соскользнули со столбика беседки. Мальчик упал и громко заплакал.
- Видите, не к сладостям тянется, а к огню,- глубокомысленно заметил Ли Цзян.- Умный хочет познать, глупый - пожевать.
В саду становилось все прохладнее. От чаши водоема тянуло сыростью. Цуй унесла сына в дом. Вскоре ушел и Ли Цзян. Бао Си сказал:
- Хо, ты должен мне помочь. Я хотел бы встретиться с князем Юнь-цзы.
- С князем? Зачем?
- Наше селение разграбили стражники. Пять человек бросили в яму.
Хо вспомнил, как вели по улице бунтовщиков, внутренне сжался, - За что?
- Податями, поборами нас разорили вконец. Немного пошумели...
- Князь, мне кажется, этими делами не ведает.
- Он - наследник императора. Пожелает - может все. Но пожелает ли?- Бао Си был задумчив, говорил с неохотой, словно бы через силу,- Не хотел я идти сюда. Не верю, что тут не знают о бедствиях земледельцев. Чиновников становится все больше. И каждый хочет есть, каждый хочет жить в большом доме и ходить в дорогих одеждах. Где что возьмут они, если не у нас?
- Я часто вижу бунтовщиков. Их гонят сюда, потом казнят,- Хо снизил голос до шепота.
- Вот и нас обвиняют в бунте. А что мы сделали? Сборщикам нет дела, что зерна во многих домах осталось только на семена. Пристают с ножом к горлу - отдай... Помоги, Хо, увидеть князя, Я передам ему бумагу, где перечислены все наши беды.
- Я проведу туда, где он бывает...
Хо надеялся на силу своей железной пластинки. Но Бао Си с ним не пустили. Он остался поджидать князя у ворот.
В этот день Бао Си не вернулся. Пришел через три дня. Но что с ним сделали! Лицо почернело, глаза ввалились. Бао Си скрежетал зубами, ругался:
- Чужеземная собака! Жирная чжурчжэньская лягушка!
- Что произошло, Бао Си?
- Угостили лапшой из бамбуковых палок.

Х

- Едут!- закричал Боорчу, сорвал с головы шапку, хлопнул ею по колену.- Едут, хан Тэмуджин!
Тэмуджин и сам видел: перевалив через голую сопку, к куреню шагом спускались всадники - воины племен уруд и мангут. Оставив у ущелья Дзеренов Аучу-багатура и Джамуху, они возвратились в свои кочевья, забрали жен, детей, скот. До сегодняшнего дня никто не знал, куда они пойдут.
Могли пойти к хану Тогорилу, к найманам, пристать к другим племенам. Но они остановились близ его кочевий и вот - едут.
- Хан Тэмуджин, садись в юрте на свое высокое место, а то подумают - выскочил встречать,- торопливо проговорил Боорчу.- Караульные!
Замрите на месте, как сухостойные деревья! Вы охраняете не повозку с кумысом - ханскую юрту!
Тэмуджин сел на войлок против входа в юрту, подумал, что Боорчу радуется, наверное, рано. Еще не известно, захотят ли они кочевать вместе с ними. А если захотят, то признают ли его своим ханом? Уруды и мангуты, слышно, люди отчаянные...
У юрты с коней слезли трое. Двое были незнакомы, третьего, узколицего человека с длинной седеющей бородой, Тэмуджин узнал и очень обрадовался.
Это был Мунлик, верный друг его отца. Мунлик, помогший выжить в самое трудное время. Мунлик, чей сын шаман Теб-тэнгри сделал для него больше любого из людей.
Боорчу задержал людей у порога:
- Подождите. Я узнаю, свободен ли хан от своих забот.
Зашел в юрту, подмигнул - пусть знают наших!
- Зови!- нетерпеливо сказал Тэмуджин.
Гости вошли, с достоинством поклонились. Он встал, положил руки на плечи Мунлика.
- Не кланяйся. Это я должен припасть к твоим ногам в сыновьей благодарности. Я сам, моя семья давно ждем тебя, чтобы сказать - спасибо!
- Я не мог уйти от тайчиутов. Помогли эти смелые молодые нойоны.
- Спасибо и вам!- Тэмуджин повернулся к нойонам.- Э-э, ваши лица как будто знакомы - где мог вас видеть?- Хитро прищурился.- Не вы ли помогали анде Джамухе загнать меня в ущелье Дзеренов?
- Помогали?- удивился Хулдар.- Анда Джарчи, мы помогали или мешали?
- Мешали, Хулдар. Как могли.
- Куда вы держите путь?
- Мы пошли по дороге, указанной шаманом Теб-тэнгри. Она привела сюда. - Я рад, когда ко мне приходят друзья. Но если вы ищете тихое место, оно не здесь. Садитесь, дорогие гости, и помогите мне обдумать нелегкую думу. Мой названый отец хан Тогорил вместе с воинами Алтан-хана идет на татар. Он зовет меня с собой. Должен ли я идти с ним?
- У татар крепкие, кованные из железа шлемы,- сказал Хулдар.- Хотелось бы попробовать на них остроту и стойкость мечей. Если пойдешь на татар, мы будем с тобой.
- А потом вам захочется вернуться к Таргутай-Кирилтуху?
- Анда Джарчи, захочется нам вернуться к Таргутай-Кирилтуху?
Горбоносый немногословный Джарчи буркнул:
- Не захочется.
- А почему?- спросил Тэмуджин.
- Таргутай-Кирилтух человек с вареной печенью,- пояснил Хулдар.- Рядом с ним молодые быстро стареют, а старые дряхлеют. Возле него даже мухи жужжат лениво.
- Но не забываете ли вы, что я - хан? И тот, кто идет со мной, вручает мне свою жизнь.
Может быть, ему не следовало вот так, прямо, без околичностей, напоминать, что он не потерпит никакого своевольства. Но он подумал, что будет лучше, если нойоны уйдут сейчас, чем покинут его, как Джамуху и Аучу-багатура, в самое неподходящее время.
- Воля нойона для нукера, если она ему по совести,- резвый конь, если не по совести,- тяжелая ноша, пригибающая к земле. То же и воля хана.
Умный нойон и умный хан будут одинаково стараться, чтобы нукеры мчались на быстрых конях, а не тащились пешком, повесив голову. Анда Джарчи, так я говорю?
- Так, Хулдар, так. Пеший далеко не уйдет. А кто недалеко ходит, тот мало приносит.
Тэмуджин про себя одобрил их суждения. За хорошим нойоном пойдут нукеры, за хорошим ханом - нойоны. И пока они необходимы друг другу, все будет как надо. Если он даст этим людям то, чего им не добыть самостоятельно, они никуда не уйдут. Но что они хотят получить?
- Татары - мои кровные враги. Они погубили моего отца, и я не успокою свою душу, пока не отомщу. Так велит голос крови. А что будете искать вы в татарских куренях?
Широкоскулое лицо Хулдара расплылось в простодушно-лукавой улыбке.
- У них большие стада и богатые юрты. У нас скота мало и юрты дырявы.
Но кони быстры и мечи остры.
- Достойный Мунлик, я не слышу твоего мудрого слова.
Потеребив бороду, Мунлик осторожно проговорил:
- Разумно ли помогать Алтан-хану китайскому, врагу еще более коварному, чем татары?
- Уж не помочь ли бедным татарам?- насмешливо спросил Боорчу.
Мунлик с неодобрением посмотрел на него.
- Алтан-хан руками татарских нойонов душил нас. Теперь хочет нашими руками утихомирить татар. Потом мы станем ему не угодны - в чьи руки вложит карающий меч?
Незадолго перед этим у Тэмуджина был нелегкий разговор с родичами. Они не хотят воевать с татарами. Говорят: в последние годы татарские нойоны никого не трогали, если их расшевелить, бед не оберешься. Воины Алтан-хана уйдут, Тогорил уйдет, а им уходить некуда, надо жить у татар под боком.
Верны рассуждения родичей, верны опасения Мунлика. Но он видит еще и другое. Его страшит как раз миролюбие татар. Если они поладят с тайчиутами и меркитами,- а так оно и будет,- его крохотное ханство треснет, как яйцо жаворонка под копытом. Но что родичам ханство! Что голос крови, взывающий о мести!
- Достойный Мунлик, твои слова смутили мои ум, но не убедили.
Алтан-хан душил нас руками татар - правильно. Однако не он нашими, а мы его руками стиснем татарские глотки. Дважды такою случая в жизни не бывает, и мы воспользуемся им. Пусть Алтан-хан думает, что мы ничего не понимаем... Будь тут твой сын Теб-тэнгри, он бы одобрил мои думы.
- А разве я не одобряю? Я только хочу, чтобы ты все хорошо понял.
Ошибешься - погибнешь, как твой отец или хан Амбахай. Будь осторожен, будто лошадь, идущая по весеннему льду.
- Я буду осторожен. А сейчас идемте к моей матери, она будет рада видеть тебя, достойный Мунлик, и вас, отважные багатуры.
С этого дня начались приготовления к походу. Нойоны-родичи с ним не спорили, но чем ближе становилось время выступления, тем сильнее он ощущал их скрытое противодействие Они не хотели выставлять всех воинов, сажали их на негодных коней, давали пустые колчаны.
- Чем же они будут воевать?- спросил он у Сача-беки.
- А я не знаю. Война твоя, ты должен и знать,- ухмыльнулся Сача-беки.
Внутри у Тэмуджина все клокотало от бешенства, но он вынужден был сдерживаться - не время ссориться. Он разослал по куреням братьев - Боорчу, Джэлмэ, Чаурхан-Субэдэя, каждого подкрепив полусотней нукеров, повелев, где хитростью, где острасткой, снарядить воинов. Они подбирали коней, разыскивали припрятанное оружие, заставляли отлаживать седловку.
Сам Тэмуджин почти не слезал с коня, скакал от куреня к куреню, подбадривал своих друзей, терпеливо разбирал споры. И всюду таскал за собой Джарчи с Хулдаром, как живой укор своим родичам.
Ему стало казаться, что сопротивление нойонов-родичей сломлено, Накануне дня выступления во главе своих воинов пришли Алтан, Хучар, Даритай-отчигин. Позднее должны были подойти Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ.
В этот вечер он рано лег спать. С рассветом нужно было выступать, Его разбудили под утро. У порога юрты со светильником в руках стоял Боорчу, рядом с ним, совершенно нагой, Джэлмэ. Борте, глянув на него, прыснула и стыдливо прикрыла глаза одеялом.
- Хан Тэмуджин, на меня и мою полусотню напали люди Сача-беки. Десять человек убили, у остальных отобрали коней и одежду.
Тэмуджин медленно поднялся. Ему вдруг нечем стало дышать. Потер рукой горло, прохрипел:
- Поднять всех! Догнать! Изрубить!
Боорчу взял его халат, кинул на плечи Джэлмэ.
- Прикройся. Хан Тэмуджин, Сача-беки ушел далеко...
- Ты слышал, что я сказал!
- Пас ждет хан Тогорил. А мы будем гоняться за Сача-беки. Хан уйдет, подумав: обманщики.
- Хан Тэмуджин, мы шли сюда целый день и половину ночи. Сача-беки не сидел на месте в это время...- Джэлмэ поправил халат, из-под него виднелись голые ноги, исцарапанные колючками, в кровь разбитые о камни.
- Молчи!- Тэмуджин стиснул кулак, готовый ударить его в лицо, Он уже понимал, что гнаться за Сача-беки сейчас никак нельзя, и всю свою ярость обратил на Джэлмэ:- Проспал! Наверное, пил вино и шнырял по юртам молодых вдов.
- Я не пил вина и не шнырял по юртам!- Голос Джэлмэ задрожал от обиды.- Что я мог сделать с полусотней?
- Вы ничего не можете, не умеете! Уходите!
Джэлмэ сбросил с плеч халат, пнул его босой ногой и вышел из юрты.
Боорчу поставил светильник к очагу, осуждающе покачал головой и тоже вышел. Борте села в постели, прикрывая голые груди углом одеяла.
- Ну что ты делаешь, Тэмуджин! Из повозки выпрягается вол, а бьешь верховую лошадь.
- Молчи и,ты! Мне не нужны советчики!
- Тебе не нужны советчики. Тебе не нужны нукеры. Ты снова останешься один!- Борте легла, отвернулась к стене.
Он поднял халат, брошенный Джэлмэ, оделся и вышел из юрты. В курене было тихо. Полная луна висела низко над серебристой степью. Край неба в татарской стороне подрумянила заря. Караульные, увидев его, качнули копья, замерли. Он молча прошел мимо, сутулясь больше обычного.
В неплотно прикрытый дверной полог юрты Джэлмэ пробивалась узкая, как лезвие меча, полоска света. Он, поколебавшись, переступил порог. Джэлмэ был уже одет. Макая клочок шерсти в молочную сыворотку, протирал ссадины на ногах, Здесь же были его брат Чаурхан-Субэдэй и Боорчу. Они о чем-то говорили, но едва он вошел, умолкли. Криво усмехнулся.
- Судите-рядите, какой я нехороший?
- Какой бы ни был, ты - хан. А кто мы?- Джэлмэ бросил мокрый клочок шерсти, стал обуваться, морщась от боли.
- Вы - мои друзья. Я, кажется, наговорил лишнего. Но разве выдержит сердце, когда сталкиваешься с таким коварством! Начнешь кидаться на собственную тень. Не обижайтесь. За ссадины на твоих ногах, Джэлмэ, Сача-беки когда-нибудь заплатит головой, Боорчу глянул через дымоход на небо:
- Не пора ли собираться?
Он тоже посмотрел на блекнущие звезды, подумал, что умница Боорчу, щадя его, не хочет, чтобы этот разговор продолжался. Они и в самом деле самые близкие друзья, ближе и лучше любого из родичей.
- Пора, друг Боорчу. Подымайте людей. Я пойду одеваться, От этого разговора ему стало много легче, но предательство Сача-беки не выходило из головы. Угрюмо думая о нем, надевал военные доспехи. Борте помогала затягивать ремни, оправляла на нем одежду.
- Возьми меня с собой, Тэмуджин,
- Зачем?
- Оберегать тебя.
- У меня есть нукеры. Ты смотри за сыном, И не давай спать охране куреней.
- Я все исполню как надо А ты будь осмотрительнее. Сам же знаешь, горячность мешает тебе.
- А кому она помогает?
- Но другие умеют охладить себя. Мой отец, а его недаром зовут сэченом, говорил так. Если злоба застилает глаза и на конце языка обидные слова, не торопись произносить их. Перед этим один по одному пригни пальцы. Вот так.- Борте вытянула растопыренные руки, словно пересчитывая, прижала один по одному пальцу к ладони.- Можно и совсем незаметно.- Опустила руки, спрятала их в рукавах.- Будешь так, делать, и врагов согнет твой ум, как эти пальцы.
Слух об отступничестве Сача-беки облетел курень и расположенный возле него стан прибывших воинов. Приехали дядя, Хучар, Алтан.
- Надо отменить поход и догнать Сача-беки!- воинственно выкрикивал коротышка Даритай-отчигин.
- Мы клялись быть вместе,- сказал Хучар.- Если трое не пришли, что делать остальным?
Алтан пыхтел, наливаясь густой краской.
- Их принудили отколоться твои нукеры. Они вели себя так, будто завоевали наши курени.
У Тэмуджина мелькнуло подозрение - уж не сговор ли тут? Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ ушли. Эти готовы его догонять. Поход сорвут. Потом постараются оправдать предателей. Он опустил руки, один по одному сжал пальцы в кулак.
- О наших родичах-отступниках говорить будем потом. Когда возвратимся из похода.
Воины по четыре в ряд двигались мимо куреня. Толпа людей провожала их молчанием. Тэмуджин сел на саврасого коня. Алтан, Хучар, Даритай-отчигин тяжело поднялись в седла, поехали за ним. А следом строем, как стража, охраняющая пленных, ехали его братья-Хасар, Бэлгутэй, Хачиун, Тэмугэ-отчигин, старые друзья - Боорчу, Джэлмэ, Чаурхан-Субэдэй и новые товарищи - Хулдар, Джарчи. Он злорадно усмехнулся. Так-то, дорогие родственнички!
Тогорил уже поджидал его на условленном месте. От него Тэмуджин узнал, что татары, выматывая войско Алтан-хана мелкими стычками, отступают по реке Улдже.
- Мы должны как можно скорее соединиться с китайцами,- говорил хан.
Они сидели в походном шатре. Хан, его сын Нилха-Сангун, брат Джагамбу, нойоны были в дорогих доспехах, отделанных серебром и бронзой. Бедняга Хасар едва сдерживался, чтобы не пощупать руками сияющие латы Нилха-Сангуна.
- Хан-отец, а почему татары идут по Улдже? Куда они направляются?
- Думаю, к нутугам тайчиутов.
- Я тоже так думаю. Они соединятся с Таргутай-Кирилтухом, последуют дальше, и к ним пристанет Тохто-беки со своими меркитами. Надо перехватить татар на дороге.
- Надо бы. Но чэнсян повелел идти к нему.

[Ч э н с я н - ранг императорскрого министра.]

Нойон Тогорила Хулабри сказал недовольно:
- Чэнсян пустит нас впереди, мы будем рубить татар, а его воины - давить нам спину и подбирать добычу.
И по тому, как одобрительно загудели другие нойоны, Тэмуджин понял, что Халабри высказал не только свою думу. Вмятинки на рябим лице Тогорила потемнели.
- У вас одна забота - добыча. За плечами чэнсяна десять туменов воинов. Пока они в степях, лучше не задирать носа.
- Мудро сказано, хан-отец! Подходишь к чужой юрте - не дразни собак.
Нельзя ослушаться чэнсяна, но двигаться ему навстречу можно любым путем. И по Улдже тоже...- сказал Тэмуджин.
Нойоны весело засмеялись. Хан Тогорил скупо улыбнулся.
- И хитер же ты, мой сын Тэмуджин. Пожалуй, даже похитрее Джамухи-сэчена.
- Почему он не здесь, хан-отец?
- Наверно, не хотел встретиться с тобой. Не думал я, что вы подымете руки друг на друга. Огорчили мое сердце.
- Моей вины в этом нет.
- Я думаю, виноваты оба. Оба и сделайте шаг к примирению.
Тэмуджин промолчал.
Долина Уэлдже была удобна для засады. По обоим берегам светлоструйной реки росли кустарники, перемежаясь лугами с высокой, нетоптаной травой.
Хан Тогорил и Тэмуджин рассредоточили воинов в кустарниковых зарослях, наказав под страхом смертной казни ничем не выдавать своего присутствия.
Татары появились на склоне дня. Россыпью протрусили разведчики, прошли дозорные сотни. Кони под татарами были усталые, дозоры выбирали наиболее легкий путь по открытым местам, не особенно внимательно присматривались к зарослям. Показались основные силы. Тэмуджин отвел ветку тальника, приложил ладонь к глазам. Татары двигались без строя. Лошади на ходу хватали траву. Ну, проклятые, держитесь!
Пронзительно завыли сигнальные стрелы. Воины Тэмуджина и Тогорила с двух сторон бросились на татар. Те остановились, на мгновение застыв от изумления. Потом одни поскакали вперед, другие стали поворачивать коней.
Понемногу татары упорядочили свои ряды, но сдержать неожиданного напора не смогли, покатились назад.
Бросив поводья на луку седла, Тэмуджин мчался рядом со своими воинами.
Перед ним маячили согнутые спины татар. Враги оглядывались, били пятками в бока усталых лошадей. Настигнув одного из них, Тэмуджин поднял меч.
Татарин повернул голову. В молодом лице ни кровинки, в глазах ужас. Удар меча пришелся по затылку, не защищенному шлемом. Татарин медленно склонился на гриву коня, вывалился из седла.
Татары смяли собственные обозы, заметались меж повозок, пытаясь закрепиться за ними. Грузный старик в золоченом шлеме бил плетью своих воинов, поворачивая назад. Но они текли мимо него. Опустил плеть, выхватил меч и кинулся навстречу воинам Тэмуджина. Серый конь, дико вытаращив глаза, всплывал на дыбы. Меч старика с сокрушающей силой опускался на головы воинов, а их удары были бессильны поразить старика, закованного в железные доспехи. Вокруг него стала образовываться пустота. Остановив коня между двух повозок, он никого не подпускал к себе. На татар это подействовало лучше плети они стали пробиваться к старику. Падали одни, по их трупам лезли другие. Тэмуджин достал лук. Но выстрелить не успел. К старику подскакал Чаурхан-Субэдэй. Он не кинулся на него, как другие, прыгнул на повозку, с нее, по-кошачьи изогнувшись,- на серую лошадь. Падая вместе со стариком на землю, ударил его ножом в шею.
Татары взвыли и, не пытаясь больше сопротивляться, бросились бежать.
Подъехав к Чаурхан-Субэдэю, Тэмуджин слез с коня, ногой тронул тело поверженного старика.
- Отважный был человек! Не знаешь, кто это?
- Нет.
- Хан Тэмуджин, я, кажется, знаю этого человека.- Пожилой, худо одетый воин склонился с седла, разглядывая лицо убитого - Да это он, Мэгуджин Сэулту, большой татарский нойон.
- Откуда тебе это известно?
- Я служил сотником у Тохто-беки. И от его имени вел переговоры с этим и другими нойонами. Потом меня в оковах взяли в плен. Ты даровал мне жизнь и волю...
- Припоминаю. Почему же ты не ушел к своим?
- Своих я нашел в твоем курене, хан,- загадочно усмехнулся воин.
- Тебя заставили идти на войну?
- Я пошел сам. Меч для меня сподручнее ножа, которым выстругивают стрелы.
- Он был помощником Тайчу-Кури,- пояснил Чаурхан-Субэдэй.- Я взял его в свою сотню. Воинское дело Чиледу знает лучше меня.
- Пусть же будет сотня под его началом, а тебе, Субэдэй багатур,- так отныне зовут тебя - найдется другое дело. Знай, сотник Чиледу, я вознаграждаю людей за ум, храбрость и верность. Служи мне - и будешь отмечен.
Наступившая ночь спасла татар от окончательною разгрома. Под покровом темноты, побросав все, что могло затруднить движение, они ушли вниз по Улдже. В руках Тэмуджина и Тогорила оказалась богатая добыча. Отягченные обозом, табунами и стадами, они не могли уже преследовать татар.
На другой день, отделив от пленных мужчин пожилых женщин, изрубили их и двинулись в обратный путь. Шли вверх по долине, мимо белеющих в траве трупов (воины сняли одежду с мертвецов), и запах смерти, густеющий под жарким солнцем, вызывал тошноту.
Тэмуджин уговорил хана-отца не ходить к чэнсяну со всем захваченным добром, чтобы не возбуждать в его сердце завистливой жадности, а подарить ему тысячу коней. Если он хочет получить больше, пусть добывает сам.
Чэнсян, хилый, совсем не воинственный старичок, был рад и этому подарку. Ему можно было и ничего не дарить, Он, как понял Тэмуджин, боялся углубляться в дикую степь. Теперь, когда татары побиты, повеление императора он мог считать выполненным и со спокойной совестью возвратиться домой.
В стане чэнсяна Тэмуджин почувствовал мощь державы Алтан-хана. Крытую повозку чэнсяна везли двадцать волов. Внутри могли не тесно разместиться не меньше полета человек. Лакированные столики, занавески из шелка с цветами невиданной красоты, мягкие подушки, на которых можно спокойно сидеть и на самой тряской дороге, блеск расшитых золотом халатов, оружие, отделанное так, что им не сражаться, а только любоваться. Это у чэнсяна, а что у самого Алтан-хана? Хорошо, что не взял с собой Хасара, он бы извелся от зависти.
В войске чэнсяна было много телег с широким настилом из крепких досок, окованных железом. Останавливаясь на ночь, телеги опрокидывали, сцепливали одну с другой железными крючьями, получалась прочная стена, ее не взять в конном строю, не пробить стрелами, не разметать голыми руками. И колеса телег окованы железом. Такие колеса выдержат любую дорогу. И где только они берут столько железа?
Но заметил Тэмуджин и другое. Китайские луки были много слабее монгольских, и владели ими воины не очень искусно. На лошадях держались тоже хуже, чем монголы, гораздо увереннее чувствовали они себя на земле.
Чэнсян, радушно улыбаясь, показывал им все, что они хотели видеть.
Тогорил ничему не удивлялся. Он бывал в Чжунду и видел там многое. Чэнсян, кажется, задетый его равнодушием, велел подогнать настоящую диковинку - повозку, показывающую на юг. В нее были впряжены две лошади. Короткий широкий короб был расписан изображениями птиц с ярким оперением, над ним возвышался шест с деревянным человечком на верхушке. Правая рука человечка вытянута вперед, на полдень. Повозка тронулась, круто повернулась, но рука человечка все так же указывала на полдень Повозка поворачивалась вправо, влево, крутилась на месте, но человечек, чуть подрагивая, упорно держал руку в одном направлении. Тут даже Тогорил удивился. А Тэмуджин подошел к повозке, заглянул в короб. Может быть, спрятали человека и дурачат их...
Но короб был пуст, в нем видны были лишь какие-то зубчатые колеса.
Заглянул под короб. И там ничего.
- Это божественная воля императора указывает нам путь к нему,- напыщенно сказал чэнсян.- Пусть померкнут звезды и солнце, кромешная тьма спустится на землю, но мы, следуя за повозкой, не собьемся с пути.
Довольный, что удалось так поразить монголов, чэнсян пригласил Тогорила и Тэмуджина на обед в свой дворец на колесах. На этот раз обедали вчетвером, из многочисленной свиты чэнсян оставил только одного сановника, рыхлолицего человека с холеными руками. Держался сановник независимо, даже высокомерно, а чэнсян почему-то не замечал этого. Был здесь и переводчик.
Он сидел за отдельным пустым столом и все время пялил глаза на Тэмуджина.
Бесшумные, молчаливые слуги меняли на столике блюда с неизвестными Тэмуджину яствами, подливали приятно кисловатое, освежающее вино в маленькие фарфоровые чашечки. Тэмуджин мало ел, почти не пил. Кто знает, что на уме у этих позолоченных слуг золотого сына неба. Очень уж хитроумный народ.
Чэнсян и сановник что-то долго втолковывали переводчику. Чужая речь звучала непривычно и смешно.
- Они говорят,- начал переводчик,- вы хорошо послужили нашему императору. От его имени они жалуют вождя кэрэитов высоким титулом вана, а тебя, молодой предводитель храбрых воинов, чэнсян от своего имени жалует титулом джаутхури.
Настороженным умом Тэмуджин уловил в этой любезной речи два острых укола. Один был направлен и против него, и против Тогорила - их не называли ханами, другой против него одного - титул Тогорилу жалован от имени императора, а ему от имени этого старикашки Наверное, и разница в титулах великая. На всякий случай спросил у переводчика, что означают эти титулы.
- Ван - это князь, правитель, джаутхури - нойон, военачальник против бунтовщиков.
- Скажи им мы - ханы!
Выслушав переводчика, чэнсян и сановник снисходительно заулыбались Сановник начал что-то говорить, и его улыбка становилась надменной, холодной, щеки пухлого лица отвердели.
- Он говорит,- начал переводчик неуверенно, будто затрудняясь в подборе слов,- что как на небе светит одно солнце, давая тепло всему живому, так и на земле священная особа хуанди своим благодеянием озаряет пути идущих. Без солнечного света не вырастет и травинка, без соизволения императора никто на земле не может стать выше других.
<Жирный дурак!>- подумал Тэмуджин и, пренебрегая предостерегающим знаком хана Тогорила, сказал - Передай ему: травы растут и в тени, люди живут и без милостей вашего небесного хуанди!
Переводчик поклонился ему, и он услышал его тихий голос.
- Говори спокойнее...
Опешив от удивления, Тэмуджин замолчал. Этого человека он где-то видел Он его знает. Но этого не может быть! А откуда человек знает его, Тэмуджина? И что ему за дело до того, как он говорит? Или эта еще одна китайская хитрость, что-то вроде повозки, указывающей на юг?
А переводчик невозмутимо передавал его слова. Они, против ожидания, не рассердили чэнсяна и сановника, скорее развеселили. Переводчик повернулся к нему.
- Они рады, что ты горячо ненавидишь татар. Они даже не против того, что ты сам оцениваешь свои заслуги перед императором много выше, чем их оценили другие. По прибытии в столицу они доложат императору о твоих подвигах, и он пожалует тебе более высокий титул.
Тэмуджин ничего не понимал. Какая ненависть? Какие заслуги? В глазах переводчика была невысказанная просьба. Какая? Чего он хочет?
- Ты перевел мои слова?
- Я сказал что нужно...
- Тэмуджин, не затевай ссоры, ты не дома,- уже сердито предостерег Тогорил.
- Разговаривай с ними сам, хан-отец. Я не могу.
Хан Тогорил начал плести затейливую речь, пышную, как юрол, настолько пышную, что невозможно было понять смысла нахлестнутых друг на друга сравнений и сладкозвучных слов. Но Тэмуджин и не пытался понять.
Верблюжьей колючкой засело в нем: где видел переводчика? О чем просит взгляд таких знакомых глаз? И вдруг вспомнил - Хоахчин! Такие же глаза у Хоахчин. Так это же Хо! Конечно, это он! Не чудо ли!
Теперь он вовсе не знал, как вести себя. Рыхлолицый уже и так что-то, кажется, заметил, с ухмылкой посматривает то на него, то на переводчика.
Из шкатулки, отделанной перламутровыми пластинками, чэнсян достал лист бумаги.
- Здесь написана, что вы, дети императора, и впредь будете верно служить ему, оберегать северные пределы от любых врагов и недругов и клятвенно заверяете сына неба в своей верности.- Бережно, как хрупкую драгоценность, чэнсян передал бумагу Тогорилу.
Тэмуджин потрогал лист рукой, он слабо захрустел под пальцами. По нему крестиками птичьих следов бежали непонятные знаки. Смешные люди эти китайцы! Гордые мужчины клянутся собственной кровью, а они - бумагой с черными дорожками забавных крестиков. Или и тут какая-то хитрость?
Хо с поклоном подал хану Тогорилу тушь и кисточку.
- Поставь свой знак.
Хан был смущен. Поводив пальцами по строкам, он выбрал самый простой знак и начал перерисовывать его внизу. Пользуясь этим, Тэмуджин шепнул склонившемуся Хо:
- Я узнал тебя.
- Дай об этом знать моим господам.- И громче.- Ты тоже должен подписать бумагу.
- Скажи им. я этого делать не стану. Я чту хана Тогорила, как своего отца, и не смею ставить свой знак рядом с ним. Его знак - это и мой знак.
И я слишком маленький человек, чтобы показывать всевидящим очам сына неба след, оставленный на бумаге моей ничтожной рукой.
Тогорил покосился на него:
- Боишься?
- Боюсь, хан-отец. Полагаюсь на тебя, на твою мудрость. Сделай так, чтобы я не чертил этой кисточкой.
- Ох, и лукав ты! Ну да ладно.
Ссылаясь на степные обычаи, хан Тогорил сумел убедить, чэнсяна и сановника, что подпись Тэмуджина рядом с его подписью стоять не может. Они согласились - с досадой и неохотой.
- Спасибо, хан-отец, ты взял на себя мою половину груза. Разве я когда-нибудь забуду это!
- Поговорим позднее...
- Хорошо. Хан-отец, посмотри на этого переводчика. Вспомни слугу-китайчонка, который был у моего отца.
- Не помню.
- Но это он. Мы узнали друг друга.
Они переговаривались вполголоса. Так же вполголоса Хо что-то переводил сановнику.
- Сказать им о тебе?- спросил Тэмуджин у Хо.
- Скажи.
- Переведи: когда я был маленьким ребенком и плохо держался на ногах, падал, мой расшибленный нос и мои слезы вытирал добрый мальчик. Это ты, Хо. Твоя сестра Хоахчин жива и здорова и часто вспоминает тебя. Можешь говорить им иначе. Как будет для тебя лучше, так и говори.
Чэнсян и сановник умело изобразили на лицах удивление. Потом сановник жестко сказал:
- Его сестра - подданная императора. Зачем ты держишь ее у себя? Без особого на то позволения этого делать никак нельзя.
- Передай ему, что Хоахчин я не держу. Но разве женщина может проделать одна далекий и опасный путь на свою родину?
- Сердце нашего императора скорбит о каждом подданном. Его сестра должна обрести радость свидания с землей предков. Он поедет с тобой, затем вместе с сестрой переправишь его к вану Тогорилу, Ты, ван, доставишь до кочевий онгутов. А от них до срединной столицы они доберутся сами.

XI

С большой радостью покинул Тэмуджин стан чэнсяна. Все там было чужое, малопонятное и, это он чуял нутром, враждебное. Тогорил думал несколько иначе. Люди Алтан-хана не враждебны, а насторожены предательством татар, из-за них не верят теперь никому. Надо стараться рассеять их предубеждения, не выказывать гордости, как это делал Тэмуджин. Хан не скрывал, что доволен титулом вана. Для него это щит против найман, пригревших мятежного брата Эрхэ-Хара. Тэмуджину было не совсем ясно, как можно защититься титулом, хотя бы и жалованным Алтан-ханом. Вот ему свое ханское достоинство, наоборот, приходится все время защищать и отстаивать... И Тэмуджину очень не хотелось, чтобы Тогорила называли ваном - принижалось ханское достоинство. Он нашел хороший выход, стал называть его <ван-ханом>. Тогорилу это пришлось по сердцу. Тэмуджин смотрел на его рябое веселое лицо, на седые косички за ушами и внутренне посмеивался.
Стареет хан-отец. Пустыми побрякушками тешит себя.
Нагнав захваченные у татар обозы, стада и табуны, они разделили всю добычу на две части, устроили прощальный пир и разошлись. Ван-хан направился к своим кочевьям, Тэмуджин - к своим.
Проводив Тогорила, Тэмуджин велел позвать Хо, Поехали рядом. Слева, справа двигались повозки, шли пленные, тянулись табуны и стада.
Разноголосый гул, горькая пыль, запах пота заполнили всю степь - от края до края.
- Видишь, Хо, все это - мое! Такой добычи не брал, наверное, и мои отец.
- Но он и не водил дружбу с Алтан-ханом...
Невозможно было понять, похвала это или осуждение. В седле Хо сидел неловко, стремена были слишком коротки, ноги углом сгибались в коленях, поводья держал в обеих руках. Так даже женщины не ездят.
- Отпусти ремни стремян и не держи руки так, будто в них фарфоровое блюдо с вашей травяной едой! Забыл, как надо сидеть на коне? Забыл и все другое?
- Ездить на коне отвык. Но ничего не забыл. Мне всегда хотелось повидать эти степи. И сестру, и твою мать, и тебя.
- Ты, кажется, стал большим человеком?
- Нет, не стал я большим человеком, хан Тэмуджин.
- Почему же такие люди заботятся о твоей сестре?
- Я еду не только за сестрой.- Лицо Хо потускнело.- Я должен смотреть, слушать, запоминать. Для того поеду от тебя к хану Тогорилу, потом и к онгутам.
- Как ты осмелился?- Тэмуджин вцепился в его плечо, резко дернул, поворачивая к себе.
- Я подневольный человек, хан Тэмуджин.- Хо печально вздохнул.- Но я не враг тебе. С моего языка не сойдет ни слова вредного для вас.
- А если ты врешь? Почему я должен верить тебе?
- Я мог бы молчать, и ты бы ничего не узнал.
Что верно, то верно. Никогда бы он не подумал, что простодушный Хо может быть глазами и ушами Алтан-хана!
- Кто твой господин? Чэнсян?
- Нет. Другой.
- Жирный? Кто он?
- Князь Юнь-цзы, наследник императора.
- Ого! Наследник? Почему же он не открыл своего имени?
- Будущему императору непристойно общаться с варварами.
- Ты скажи! Будущий император... То-то, я смотрю, его лицо излучает свет, как гнилушки в темноте.
Расспрашивая Хо, он узнал много такого, что удивило больше, чем повозка, указывающая на юг. Было трудно постигнуть умом многолюдие, богатство этой страны и величие власти Алтан-хана, умеющего подчинить своей воле столько умных сановников, могучих военачальников. Для этого Алтан-хану надо быть мудрее самого мудрого, сильнее самого сильного из своих людей. Что же это за человек? Может, он и в самом деле сын неба? Но князь Юнь-цзы - наследник... А что в нем особенного? Ничего! Как же понимать это? Уж не дурачит ли его Хо?
- Почему ты переводил не все мои слова?- спросил он у Хо.
- Легко догадаться почему...
- Ну, а если бы они узнали, что ты врешь?
- Мое чело исклевали бы вороны...
Это, пожалуй, верно. Хо шел по лезвию ножа. Чтобы снискать их благоволение, он должен был говорить только правду. И, как знать, может быть, Хо уберег его от больших неприятностей.
- Спасибо тебе, Хо. Когда, я буду делить добычу, ты получишь долю воина. Скажи, почему твои хозяева ценят меня меньше, чем хана Тогорила? Я, как и он, хан.
- Прости за грубое слово, но они всегда бросают двум собакам одну кость.
- Они думали - я позавидую хану-отцу?
- Твою горячность они поняли как следствие зависти.
- Ошибаются! Но зачем им все это?
- Пригодится. Двое поспоривших ищут истину у третьего.
- Далеко смотрят твои хозяева! Опасные люди. Для чего им понадобилась бумага?
- Сказанное слово забывается. А перенесенное на бумагу, оно может сохраняться очень долго. Не будет нас и детей наших, а любой человек, знающий письмена, повторит слово в слово то, что записано сегодня.
- До чего же хитроумные люди!- Тэмуджин покачал головой.- Я хорошо сделал, что не поставил свой знак. Мало ли чего они написали! Хо, оставайся служить у меня...
- Я бы остался, но у меня жена, сын...
Родной курень встретил Тэмуджина криками ликования. Шагом двигаясь сквозь орущую толпу, он, кажется, впервые почувствовал себя повелителем своего улуса. Разгром татар, огромное богатство, захваченное в сражении, разом вознесли его над всем людом на недосягаемую высоту. Но эта высота была не твердой скалой, а верхушкой дерева, мотаемого ветрами, стоит разжать руки - и, обламывая сучья, рухнешь вниз, расшибешь голову. В юрте он одарил своих родных. Борте дал колыбель, искусно украшенную серебром и перламутром, с одеяльцем, шитым жемчугом.
- Пусть в ней мирно качаются наши дети. И пусть каждый из них будет богат достоинствами ума и души, как эта колыбель украшениями.
Матери преподнес несколько штук разноцветного шелка. Она, перебирая гладкую, скользкую материю, с печалью сказала:
- Самый яркий шелк не вернет краску поблекшим щекам... Тэмуджин, среди пленных я видела мальчика. Мне стало жаль его...
- Бери, мама. мальчика, бери все, что тебе любо.
- Мне больше ничего не нужно!- Понизила голос:- Не забудь Хоахчин.
- Она получит самый лучший подарок. Боорчу, зови.
В юрту вошел Хо. Его взгляд быстро побежал по лицам. Хоахчин вскрикнула, кинулась к брату.
Всю ночь в курене горели огни, звенели песни. Но Тэмуджин был в это время далеко от него. Быстрый конь мчал его в урочище Делюн Болдог. Еще по пути в свое кочевье он узнал, что Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ ушли в нутуги тайчиутов и, словно издеваясь над ним, встали одним куренем на его родине, в урочище Делюн Болдог. Прямо с дороги он отправил туда половину своих воинов. На Сача-беки надо было ударить внезапно, пока он не знает, что Тэмуджин вернулся из похода. Иначе он призовет на помощь Таргутай-Кирилтуха - попробуй тогда одолеть!
Расчет оказался верным. В Делюн Болдоге его не ждали. Нукеры Сача-беки и Бури-Бухэ даже не пытались сопротивляться, побросали оружие, запросили пощады. Все люди, стада, юрты оказались в его руках. Однако нойонам-родичам удалось бежать. Сача-беки и Тайчу ушли недалеко. Их схватили в тот же день. Бури-Бухэ поймать не сумели.
Нукеры, изловившие Сача-беки и Тайчу, побоялись снять с них пояса и шапки, только отобрали оружие. Но даже это оскорбило Сача-беки.
- Как смеют твои рабы прикасаться к нам!- кричал он.
Тэмуджин не захотел с ним говорить. Велел связать братьев по рукам и ногам, бросить в короб повозки для аргала и трогаться в путь. Сам спустился к озеру, где когда-то пугал по утрам уток. Лошадь раздвинула мордой осоку, ткнулась губами в воду. Здесь ничего не изменилось. Так же вольно, просторно стояли сосны, таким же сумрачным, чащобистым был противоположный берег, так же торчал середь воды зеленый малахай островка, даже утка с выводком плавала возле острова. Но он был уже не тот. Детство ушло далеко-далеко, оно стало еле различимым в зыбкой, туманной дали,
называемой прошлым, и это не вызывало в его душе ни печали, ни сожаления.
Он понукал коня, на ходу сорвал сосновую шишку, повертел в руке, бросил. В слабый, баюкающий шум сосен врезался скрип и дребезг повозок, раздраженные голоса усталых воинов. Хасар в золоченом шлеме Мэгуджина Сэулту - уж не отобрал ли у Субэдэй-багатура?- покрикивал на воинов и погонщиков волов.
В этот раз курень его встретил немотой удивления. За юртами, в открытой степи, он выстроил в два ряда воинов. Никто не знал, что он собирается делать. Нойоны, друзья, братья стояли за его спиной, тихо переговариваясь.
Привели Сача-беки и Тайчу, распоясанных, без шапок, с расплетенными косичками. Одежда измята, в растрепанных волосах застряли крошки аргала.
Меж рядами воинов потянулись их нукеры, слуги, пастухи их стад. Тэмуджин взмахом руки рассекал людскую струйку.
- Этих дарю тебе, Джарчи. Этих - тебе, Хулдар.
Сача-беки дернул связанные за спиной руки.
- Прекрати! Мои люди не пленные татары!
- Этих бери ты, дядя Даритай. Получай и ты, Хучар. И ты, Алтан.
Родичи придвинулись к нему. На безбородом лице Даритай-отчигина высыпали росинки пота.
- Не нужны мне люди. Ты дал татарских пленных - и довольно. Я не жадный...
Хучар сопел, как вол, тянущий в гору тяжелую повозку. Алтай смотрел на носки своих гутул и тер щеку, будто унимал зубную боль, - Не я ли дал вам клятву вознаграждать верность? Не я ли клялся пресекать злонамеренность и измену? Сача-беки и Тайчу, у вас были люди - теперь их нет. У вас были юрты и стада - я их забрал себе. У вас осталась жизнь. Ею вы клялись в верности перед лицом вечного синего неба...
- Во-от ты что-о?! Режь, руби!- Сача-беки выгнул грудь, двинулся на него.- На, лей кровь своего рода, и да падет она проклятием на твою рыжую голову!
Нукеры оттолкнули Сача-беки. Тайчу, кажется, только сейчас понял, что ему угрожает, лицо стало белее китайской бумаги, с тоской огляделся по сторонам.
Наступила тишина. Холод страха коснулся сердца Тэмуджина. Ему предстояло переступить незримую черту в самом себе. За ней было неведомое.
Зато он знал, что будет, если не сделает последнего шага, если повернет назад. Его сила утечет, как кумыс из ветхого бурдюка. Преодолевая страх, нетвердым, севшим голосом сказал:
- Твое проклятье не падет на мою голову. Я не пролью и капли родственной крови.- Это звучало оправданием, озлился на себя, крикнул:- Но вы должны умереть! И вы умрете! Нукеры, закатайте их в войлок.
Люди ужаснулись его приговору, дрогнули. Он стоял с окаменевшим лицом и мысленно подгонял нукеров-скорей, скорей! Невыносимо медленно они расстилали на траве два больших серых войлока. Долго возились с Сача-беки.
Он бил их ногами, плевался, изрыгал проклятия. Тайчу сам лег на войлок, повернулся лицом к небу. Серые щеки были мокрыми от слез.
Наконец войлоки закатали. Они лежали на земле, подобно двум безобразно толстым обрубкам змей, содрогаясь изнутри. К нему подбежала мать, вцепилась в воротник халата.
- Не надо, сынок! Спаси их!
Он убрал ее руки и на одеревенелых, непослушных ногах пошел к юртам куреня.
А через три дня в сопровождении двух нукеров приехал Бури-Бухэ. Узнав, какая участь постигла Сача-беки и Тайчу, он вместе с нукерами повернул коней. Их настигли, привели в юрту Тэмуджина, поставили на колени. Один из нукеров был пожилой, но еще крепкий человек, другой-худенький подросток с узкими смелыми глазами.
- Хан Тэмуджин,- сказал пожилой,- Бури-Бухэ был моим господином, и я верно служил ему. Ты меня убьешь, но сохрани жизнь моему сыну Мухали. Он будет служить тебе так же верно и преданно, как я Бури-Бухэ.
- За преданность хотя бы и врагу я не наказываю. Вы можете идти. А что скажешь ты, Бури-Бухэ, предавший меня, своего хана?
- Смилуйся надо мной, хан Тэмуджин! Голодный, с пересохшим горлом бродил я по склонам Бурхан-Халдуна. Ты лишил меня семьи, нукеров, скота - что я без всего этого? Я пришел к тебе сам. Покаяться в своей неправоте.
Ты не должен поступить со мной как с Тайчу и Сача-беки.
Обнаженная голова Бури-Бухэ с покатым лбом и маленькими, будто вдавленными в затылочные кости, ушами покачивалась то вниз, то вверх, бугрились могучие, мускулистые плечи, короткопалые руки упирались в войлок. Столько силы - и такое ничтожество!
- Я с тобой поступлю иначе. Ты большой любитель бороться. Мой брат Бэлгутэй - тоже. Хочу узнать, кто из вас сильнее.
Боролись перед юртой. По всем правилам прошли по кругу, размахивая руками. Бури-Бухэ был крупнее, мощнее Бэлгутэя. Но в его движениях не было живости, стремительности. Он и не пробовал нападать, только защищался, но и то вяло, с неохотой. Спокойного Бэлгутэя это вывело из себя. По-бычьи нагнув круглую голову, он кидался на Бури-Бухэ, дергал его за руки, за рукава халата. С треском рвалась ткань. Скоро халат был изорван в клочья, лохмотьями висел на Бури-Бухэ, и от этого его тело казалось еще более могучим. Бэлгутэй поймал за волосы, подставил ногу, Бури-Бухэ упал на живот, уткнулся лицом в траву. Оседлав его, Бэлгутэй поднял голову.
Тэмуджин прищурил глаз, закусив губу. Бэлгутэй все понял. Захватил обеими руками воротник халата Бури-Бухэ, уперся коленом в поясницу, резко изо всех сил рванул. Сухо хрустнул позвонок, Бури-Бухэ приподнялся на локтях, повернул к Тэмуджину искореженное болью лицо. Налитые мукой глаза его стали вдруг большими-большими.
- Эх, ты...
Это был не укор, не упрек, а что-то совсем другое. Тэмуджину показалось, что его ударили ребром ладони по горлу, остановив дыхание.
Подошел к коновязи, сел на чью-то лошадь и помчался в степь. Открытым ртом ловил ветер. За ним поскакали нукеры. Обернулся, яростным взмахом руки заставил вернуться.
Он поднялся на сопку, слез с коня, распустил пояс и снял шапку. Вечное синее небо, помоги мне, вразуми меня...
Два журавля летели высоко над землей, тоскливо курлыкая. Молитва не складывалась. В ушах неотвязно звучало: <Эх, ты...> Ни убийство Сача-беки, ни покорность Тайчу не ударила с такой силой по его душе. <Эх, ты...> недалекого увальня Бури-Бухэ вдруг заставило его усомниться в справедливости содеянного. Но незримая черта осталась позади. Он уже не в силах возвратиться, так же, как и вернуть жизнь Сача-беки, Тайчу, Бури-Бухэ...
За спиной под копытами коня зашуршали камни. Он резко обернулся. На сопку поднималась Борте.
- Что тебе надо?!
- Меня послала твоя мать...
Она слезла с седла, захлестнув повод на передней ноге коня, подошла к Тэмуджину. Невысокая, ему по плечо, плотная, она твердо, уверенно стояла на земле. Она сейчас была сильнее его. И, видимо, понимала это, взяла его руку, сжала в горячих ладонях.
- Я должен был это сделать, Борте!
- Может быть, может быть... Садись.- Они сели, Борте притянула его голову к себе, положила на колени, принялась переплетать его косички - Может быть... Но... Всем нам дарует жизнь вечное небо. И только оно вправе отнять ее, Тэмуджин. Сердце твоей матери полно скорби И мое тоже.
- Вы ничего не понимаете! Лучше молчи.
- Давай помолчим...
Ее руки мягко теребили волосы. Перед глазами покачивалась выбеленная солнцем метелка дэрисуна. От тишины звенело в ушах. Но она не умиротворяла душу, в ней, как в темноте ночи, таилась непонятная угроза.

В начало