РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЖЕСТОКИЙ ВЕК.

И. КАЛАШНИКОВ

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


I

Прохладный утренний воздух был наполнен комариным звоном. В курене
кое-где горели огни, и белесый дым стлался по земле. Кобылица с
жеребенком, помахивая хвостом, брела по колено в дыму, как в воде. В
халате, накинутом на плечи, в чаруках на босую ногу Тэмуджин вышел из юрты
Есуй, остановился, чего-то ожидая. Чего - он и сам не знал. Может быть,
ждал, что Есуй окликнет его. Но за спиной было тихо. Тихо было и в курене.
И эта тишина словно бы дразнила Тэмуджина, издевалась над ним. Каждый раз
он уходил от Есуй с чувством тайного стыда. Она была покорна ему. Но как?
Словно отреклась от своего тела, сделав недоступной душу. Не такой
покорности хотел он. Каждый раз шел к Есуй с нетерпеливым желанием сломать
ее, подчинить себе, а уходил с отягощенным досадой сердцем.
У дверей его юрты, привалившись спиной к стене, стоял караульный. Он
сладко похрапывал и вяло отгонял от лица звенящих комаров. Короткое копье
с широким блестящим наконечником выпало из его рук, валялось на земле.
Тэмуджин поднял его, тупым концом слегка толкнул в бок караульного. Тот
почесался, сонно пробормотал:
- Отвяжись...
Тэмуджин резко наклонился, сорвал с караульного кожаный шлем, ударил им
по лицу.
- Встань!
Караульный вскочил, попятился, ошалело вылупив глаза.
- Так ты охраняешь мой покой? Сейчас же иди к Боорчу, пусть он
приложит к твоему заду двадцать палок.
Пустая юрта, обтянутая изнутри шелком, показалась слишком огромной и
холодной. Он сел у погасшего очага, ковырнул кучу серого пепла - ни одной
живой искры не было в золе. Глухое, томящее раздражение нарастало в нем. С
озлоблением думал о Есуй, хранящей в душе верность ничтожному татарину,
которого он раздавил, как комара, севшего на нос, о беспечном караульном,
нагло храпящем у его дверей. Кто они и кто он? Перед ним млеют от страха
грозные владетели, а эти...
Почувствовав мелочность обиды, не дал ходу мыслям, резко встал,
запахнул халат, затянул пояс и пошел в юрту Борте. В коротком широком
номроге жена казалась ниже ростом и толще, чем была на самом деле. Она
удивилась его приходу, но виду не подала, присела перед очагом, подбросила
в огонь аргала. В пузатом задымленном котле варилась баранина. Достав из
кожаного мешочка горсть сушеной черемши, Борте бросила в котел. Юрта
наполнилась вкусным, с детства знакомым запахом.
- У тебя разве нет слуг?- спросил он.
- Своих детей я хочу кормить сама!
Было заметно, что Борте сердится, и Тэмуджин усмехнулся. У каждого свои
заботы. С тех пор как привез татарок, Борте переменилась, Ревность к
другим женам предосудительна, и она скрывает ее изо всех сил, на людях с
татарками разговаривает ласково, как и подобает старшей жене, но к себе в
гости их ни разу не позвала и в их юрты ногой не ступила.
- А меня ты накормишь?- все с той же усмешкой спросил он.
Она молча достала из котла кусок мяса, бросила в деревянную чашу,
поставила на столик, в чашу поменьше налила супу. Сама принялась вытирать
посуду. Руки двигались быстро-быстро, толстый пучок волос, наспех стянутый
ремешком, колотился в ложбине спины. Тэмуджин подул на суп, затянутый
желтоватой пленкой жира, осторожно отхлебнул.
- Вкусно. Давно не ел такого.
- Кто не дает?- отозвалась она.- К нам совсем не заходишь. Всех учишь
уму-разуму, а дети растут сами по себе, как дикая трава.
- Мне некогда водить их за руку.
- Тебе некогда. Дети при живом отце сироты.
- С утра до вечера меня держат в цепких руках заботы...
- Ас вечера до утра - еще более цепкие сестры-татарки.- Не
удержалась-таки Борте, укорила.
- Кроме тебя только две жены, а ты уже злишься. Будет двадцать, что
тогда?
- А ничего. Бери хоть двести. Мне все равно. Но не забывай о детях.
- Ты разучилась быть справедливой. Все люди улуса мои дети. Я думаю о
них. Но больше всего я думаю о своих сыновьях. Каждому из них достанется
много больше того, что оставил мне мой отец. В этом завещанный небом долг
каждого родителя.
- Вспомни, каким привез тебя в наш курень твой отец... Джучи
становится мужчиной. А у него до сих пор нет невесты. Успеваешь хватать
жен себе.
Она вышла из юрты, крикнула: Дети, идите есть>. Возвратившись, налила
суп в чашки, такие же, из какой пил он, наложила из котла мяса.
Сыновья ввалились в юрту шумной гурьбой. Увидав отца, оторопело
остановились, старший, Джучи, даже сделал шаг назад, словно хотел
спрятаться за спины младших братьев. Мужчина... Лицо у него круглое, глаза
открытые, добрые. Не похож он на него... Не похож!
Растолкав братьев, к Тэмуджину подошла дочь, коротенькая, крепкая вся в
мать. Он притянул ее к себе, обнюхал головенку, розовые со сна щеки,
усадил рядом с собой, отрезал жирный кусок мяса, подал в руки.
- Ешь, маленькая. Ешь, Ходжин-беки.
- Садитесь, дети!- Борте грубовато подтолкнула сыновей к столику.-
Видите, нас сегодня навестил наш отец. Это такая радость...
Потягивая суп, он молча смотрел на детей. Угэдэй, скуластый,
широконосый, с узкими лукаво-веселыми глазами, ловко и неприметно прибрал
к своим рукам лучшие куски мяса, похрустывал хрящиками, шумно тянул из
чаши - хорошо, вкусно ел Угэдэй. Чагадай, смуглый, подбористый, гибкий
(таким был Хасар в его годы), чуть хмурил разлетистые брови, был
молчаливо-строг, ел, не выбирая лучших кусков мяса. Этот будет тверд,
независим, своенравен и упорен. Тулуй быстрее своих братьев освоился с
тем, что тут отец, много и по-детски бестолково говорил, не забывая жевать
сочное мясо. Тэмуджин вспомнил, как Тулуй кричал и сучил ногами на плече
татарина, и, как тогда, от страха за него, холодом опахнуло нутро. Нет,
Борте все-таки несправедлива, когда говорит, что он не думает о детях...
Перевел взгляд на Джучи. Он сидел за столом как чужой, боялся лишний
раз двинуть рукой. Неужели все-таки чужой? Отодвинулся от стола.
- Джучи...
Сын вздрогнул, вскинул голову, борясь с робостью, прямо взглянул на
него.
- Джучи, мать говорит, что пришла пора женить тебя.
Смущенно кашлянув, Джучи потупился.
- Как знаешь, отец. Для меня твоя воля - воля неба.
Он остался доволен ответом Джучи. Говорит от сердца. Всегда робея перед
ним, Джучи, может быть, больше своих братьев любит его, хочет быть ему
нужным, полезным. Так уж, видно, небо устроило человека - тянется к тому,
что далеко от него. Перед Есуй он сам как Джучи... Сын Джучи или не сын,
ему не дано знать. Так пусть же будет так, словно Борте и не спала в
постели меркитского сотника. Хочешь владеть душами людей - учись не только
все помнить, но и многое навсегда забывать.
Тэмуджин разговаривал, думал, но чувство досады, с каким он пришел
сюда, не исчезало, оно жило в нем мутной накипью. И он уже начал
догадываться, что корень тревоги и неубывающей досады не в Есуй, не в
засоне караульном, не в вечной боли его - Джучи, а в гораздо большем. Он
был недоволен собой. Высоко взлетела его слава, но она-огонь, бегущий по
сухой траве. Гудит пламя, рвется к небу, летит по ветру, а наткнется на
реку или сырую низину, опадет, угаснет, исчезнет, будут лишь чадить сухие
кучи скотского дерьма. Велик его улус, но он - гора песка. Подымется буря
- бугорка не останется.
Отпустив сыновей, он поднялся и сам.
- Борте, я скажу шаману, пусть спросит духов, где искать, невесту для
Джучи.
- Надо взять девушку из моего, хунгиратского племени или олхонутского
- племени твоей матери.
- Для тебя все просто, Борте. Слишком просто.
- Я хочу только лучшего для своих детей.
- И я, Борте... Потому не будем ссориться. Нет у меня и не будет
женщин роднее тебя и моей матери.
Перед входом в его юрту уже скопились люди, уже ждали его выхода. Снова
надо сидеть и терпеливо разбираться в спорах, ссорах, мирить, наказывать,
награждать. И сколько ни суди, ни ряди, дел не убавляется. Ему некогда
оглядеться, спокойно подумать. Нет, так править улусом нельзя. Не копаться
в склоках надо, а зорко поглядывать в сторону найманов, меркитов, да и
Джамуха, хан всеобщий, снова накапливает силы, ластится к старому Ван-хану.
Прошел мимо толпы разного люда, в коротком приветствии вскинув руку. В
юрте уже собрались его ближние друзья и нойоны, братья. Приехал зачем-то
из своего куреня и Даритай-отчигин. Лучились морщинки возле его
прижмуренных глаз, в умильную улыбку растягивались губы, в почтительном
поклоне согнулась спина. Тэмуджин прошел на свое место, сел на стопу
мягких войлоков, обшитых цветным шелком. Умолкший было говор нойонов сразу
же возобновился. Они будут шептаться и позднее, когда он станет разбирать
жалобы и прошения. О чем говорят? Об удачной охоте на хуланов, о том, у
кого скакун резвее, кто сколько кумыса может выпить за один присест.
Шутят, смеются. Бездельники!
- Вы для чего собрались здесь?
Его громкий, сердитый голос заставил замолчать нойонов. Они повернулись
к нему, удивленные.
- Повелишь уйти?- спросил Боорчу, явно не понявший его гнева.- Мы
пришли, как всегда...
- ...чесать языки!- подхватил он.- Я буду сидеть разбираться, кто
затеял драку, кто у кого украл овцу, почему от одного к другому убежали
домашние рабы, а вы будете чесать языки и зубоскалить! С этого дня все
будет по-другому. Друг Боорчу и ты, Джэлмэ, я когда-то повелел вам ведать
всеми моими делами - я отменил свое повеление?
Боорчу обиженно мотнул головой.
- Твое повеление отменили подначальные тебе люди. Ты поставил своих
товарищей ведать и табунами, и стадами, и кочевыми телегами... Кто чем
ведает? Высокие нойоны не признают никого, только тебя.
- Ты прямодушен, друг Боорчу. Будь всегда таким. Но и будь
настойчивым, неуступчивым, выполняя мою волю. Отныне ты, Боорчу, моя
правая рука, ты, Джэлмэ, моя левая рука. Все остальные нойоны любого
рода-племени подвластны вам. Я буду за все взыскивать с вас, вы - с
нойонов, нойоны - с подначальных им людей. Джэлмэ, иди и вместо меня
выслушай людей. Вы все поняли, нойоны?
Недружно, вразнобой они ответили, что все хорошо поняли. Но он в этом
был не уверен. Их заботы хорошо известны. В дни битв и походов - нахватать
как можно больше добычи, в дни мира - сохранить эту добычу в своих руках.
- Кто скажет, сколько в моем ханстве коней? Сколько воинов завтра
могут сесть в седло?
- Несчетны твои табуны и неисчислимы силы!- выкрикнул Даритай-отчигин.
Откровенная лесть дяди покоробила Тэмуджина. Не удостоив его даже
взглядом, возвышая голос, спросил снова:
- Сколько? Никто не знает. И я не знаю. Все эти годы я пытался
установить, кто чем из вас владеет. Не получилось. Мешали войны и вы сами.
Какой же я хан, если не знаю, что у меня есть сегодня и что будет завтра?
Какой же я хан, если вы, поднявшие меня над собой, глухи к словам людей,
правящим мою волю? Мой дядя хвастливо кричит: неисчислимы, несчетны...
Неисчислимы капли воды в текущей реке, несчетны песчинки на ее дне. А все,
чем владеет человек, должно быть подсчитано. Пересчитайте скот, пастухов,
воинов и правдиво доложите Боорчу и Джэлмэ. Позаботьтесь, чтобы у каждого
воина было исправное оружие, и добрый конь, и запас пищи в седельных
сумах. Кто будет плохо радеть, тот лишится своего владения, кто будет
лгать и обманывать, тот лишится головы. Знайте, это мое слово свято и
нерушимо.
Нойоны молчали. Теперь-то они все поняли. И все это им не по нраву.
Должно быть, думают, как изловчиться, чтобы дать ему как можно меньше, а
получить побольше. Не выйдет. Он им приготовил хорошую приманку...
- Отныне, нойоны, все добытое в битвах будем делить на число воинов.
Никто самовольно не должен брать и костяной пуговицы. Вышел в поход с
сотней воинов - на сто и получишь, вышел с двумя нукерами - получай на
двоих.
В юрту вошел шаман Теб-тэнгри. Нойоны расступились перед ним. Он сел
рядом с Тэмуджином. Этого высокого места ему никто никогда не отводил,
как-то само собой получилось, что он занял его, без лишних слов закрепив
за собой право быть в ханстве Тэмуджина не подвластным никому, даже самому
хану. Приходил сюда, когда вздумается, уходил, когда хотел. В разговоры
вмешивался редко, чаще всего сидел вроде бы отрешенный от всего земного,
но Тэмуджин даже на малое время не мог забыть о его присутствии,
чувствовал непонятную внутреннюю стесненность, невольно начинал
примеряться: это будет одобрено шаманом? а что он скажет об этом? И,
поймав себя на такой примерке, злился, терял нить рассуждений, сминал
разговор. Так получилось и в этот раз. Замолчал на полуслове, хотя еще не
все сказал нойонам. Но, вспомнив о Джучи, скосил глаза на шамана.
- Хочу женить старшего сына. Погадай, в какую сторону направить коня в
поисках невесты.
Надеялся, что шаман не мешкая отправится гадать и он без помех завершит
важный разговор с нойонами. Однако Теб-тэнгри лишь шевельнулся, удобнее
усаживаясь на мягких войлоках.
- Мне ведомо, где живет невеста твоего сына и жених твоей дочери.
- Ходжин-беки еще девочка.
- Девочки, хан, быстро становятся девушками.
- Это так...- Тэмуджин задумчиво пощипал жесткие усы.- Ну, и где,
по-твоему, живут невеста моего сына и жених моей дочери?
- У Нилха-Сангуна есть дочь Чаур-беки. Чем не невеста для твоего сына?
У него есть сын Тусаху. Чем не жених для твоей дочери?
- В куренях кэрэитов мои предки никогда не искали невест.
- Хан,- Теб-тэнгри наклонился к нему, снизил голос до шепота,- твои
предки не искали и улуса кэрэитов.
- Ты о чем?
- Все о том же... Ван-хан стар, скоро небо позовет его к себе.
Нилха-Сангун не унаследовал добродетелей отца...
Узкое лицо шамана оставалось непроницаемым, но по губам тенью скользила
лукавая усмешка. Неизвестно, какие духи помогают шаману, добрые или злые,
но такого изворотливого ума нет ни у кого. Далеко вперед смотрит
Теб-тэнгри и многое там видит. Давно нацелил свои острые глаза на владения
хана-отца. И вот все продумал - принимай, хан Тэмуджин, еще один подарок
шамана. О, если бы все получилось, как замыслил Теб-тэнгри! Завладеть
улусом Ван-хана без большой крови... Такого ему не снилось и в самых
светлых снах.
- Я думаю, Теб-тэнгри, Чаур-беки будет подходящей женой моему старшему
сыну...
К ним боком, незаметно придвинулся Даритай-отчигин, навострил уши -
лиса, учуявшая зайца.
- Чего хочешь, дядя?
- Прости за докучливость. Один я остался из братьев твоего отца. И
вот... Когда возвращались из похода на татар, телеги других нойонов
прогибались от тяжести добычи. А мне да Алтану с Хучаром нечем было
порадовать жен и детей. И воинов вознаградить было нечем.
Даритай-отчигин говорил, склонив голову. В поредевших волосах блестела
седина. Голос прерывался от обиды. К их разговору с интересом
прислушивались нойоны. Тэмуджин недовольно хмыкнул, и дядя заторопился,
зачастил скороговоркой:
- Твой гнев был справедлив. Но и огонь гаснет, и лед тает. Верни нам
свою милость. У других некуда девать табунов и рабов... А мы, кровные твои
родичи, пребываем в бедности. Не по обычаю это!
- Подожди, дядя... Ты говоришь: мой гнев был справедлив - так?
- Так, хан, так,- с готовностью подтвердил Даритай-отчигин.
- Чего же хочешь? Справедливость заменить несправедливостью?
- Умерь свой гнев... Грешно принижать родичей...
- У тебя с языка не сходит это слово - родичи. Я возвышаю и
вознаграждаю людей не за родство со мной - за ум, верность и храбрость. Ты
слышишь, за порогом с народом от моего имени говорит Джэлмэ, сын кузнеца.
Почему не ты, не Алтан, не Хучар? Эх, дядя... Если кто-то из моих родичей
выделяется достоинством, я радуюсь больше других и отмечаю его, если
совершает проступок, я печалюсь больше других и наказываю.
- Мудры твои слова. Как бы радовался, слыша их, твой отец и мой брат!
Смени гнев на милость, удели нам, недостойным, часть того, что отнял.
- Не дело правителя менять вечером то, что установлено утром. Не
слезными жалобами, а верностью мне, прилежанием добиваются милостей.
Голый подбородок Даритай-отчигина судорожно дернулся, лицо сморщилось,
как у старухи, маленькие руки крепко прижали к груди шапку.
- Обидел ты меня, племянник,- тихо сказал он.- Обидел!

II
Глухой ночью в курень Алтана прокрался одиночный всадник. Перед
нойонской юртой слез с коня. Из дымового отверстия в черное небо летели
искры. А курень спал - ни лая собак, ни переклички караульных. Всадник
осторожно приподнял полог, заглянул в юрту. В ней горел очаг, было душно,
жарко. Алтан сидел без халата, рыхлый живот, лоснясь от пота,
перевешивался через опояску. Перед ним на столике грудой высились
обглоданные кости, лежала опрокинутая чашка.
Всадник шагнул в юрту. Услышав его шаги, Алтан рявкнул:
- Прочь! Я кому сказал - не заходите!
- Кажется, не в обычае степняков так встречать гостей?
- А-а?- Алтан повернулся всем телом, недоверчиво протер глаза:-
Джамуха?
Кажется, пьян>,- морщась, подумал Джамуха.
С пыхтением Алтан поднялся, на нетвердых ногах подошел к Джамухе,
стиснул его руку выше локтя, вгляделся в лицо.
- Джамуха!- Рассыпался легким смешком.- Сам гурхан Джамуха в гости
пожаловал. Сам!- Смачно плюнул, громко высморкался в ладонь и вытер ее о
штаны.- Все стали ханами, гурханами... А кто я?
Презрительно смежив длинные ресницы. Джамуха как плетью щелкнул:
- Раб.
- Верно. Раб хана Тэмуджина, собака у его порога.- Внезапно
спохватился:- Что ты сказал? Я - раб? Как ты смеешь! Мои род идет от
праматери Алан-гоа, от Бодончара... Я - внук Хабула, первого хана монголов!
- Знаю, знаю, кто ты...
- То-то... Сейчас архи пить будем. Подожди, позову баурчи.
- Никого звать не надо. Я не хочу, чтобы меня тут видели.
- Ха-ха! Боишься?
- Боюсь. Но не за себя, за тебя. Если Тэмуджин узнает, что я был твоим
гостем, что с тобой сделает? Табун коней подарит?
Алтан кулаками растер виски.
- А что, и подарит. Если преподнесу ему твою голову.
- Давай...- Джамуха снял с руки плеть с рукояткой из ножки косули
(копытца были оправлены бронзой), сунул ее за голенище широкого гутула,
сел возле старика.- Таким, как ты, что остается? Торговать головами
нойонов, рожденных благородными матерями.
Свирепо раздув щеки, Алтан выдохнул:
- Ну... ты!.. Не брызгай ядовитой слюной! Не посмотрю, что гурхан...
- А что ты можешь сделать? Голову с моих плеч, Алтан, еще снять надо.
И не много получишь за нее у анды. Лучше уж побереги свою. Неумна твоя
голова, но все же голова.
- Оскорблять меня приехал? Меня, в моей юрте?- Алтан, багровый,
потный, горой надвинулся на Джамуху, протянул руки, норовя вцепиться в
воротник.
Выхватив из-за пояса нож, Джамуха приставил лезвие к рыхлому животу
Алтана.
- Полосну, как будешь кишки собирать?
Алтан отступил на шаг, быстро глянул на стенку с оружием - далеко!-
засопел, куснул губу, грязно выругался. Толкнув нож в ножны, Джамуха
сказал с горькой усмешкой:
- Ни годы, ни невзгоды не прибавили тебе ума, Алтан. Расхрабрился.
Багатур! А где была твоя храбрость, когда закатывали в войлок Сача-беки и
его брата, когда ломали хребет Бури-Бухэ? А они, как и ты, потомки
Бодончара... Не я ли говорил Сача-беки, и тебе, и Хучару: берегитесь
Тэмуджина, темны его помыслы, безжалостно сердце. Вам казалось, вы умнее
меня, хитрее Тэмуджина. За свое безрассудство Сача-беки заплатил жизнью.
Придет и твой черед, внук Хабула.
- Не пугай меня. Не пугливый.
- Не пугать пришел - вразумить. А ты, наполнив брюхо архи, утопив в
вине остатки рассудка, лезешь в драку - тьфу!
Джамуха вскочил, шагнул к выходу.
- Постой...- Алтан растопырил руки,- Не уходи. Нам не надо ссориться.-
Торопливо смахнул со столика кости, налил в чаши архи.- Давай выпьем и
поговорим. Садись.
Джамуха опорожнил чашу одним глотком. Алтан пил медленно, трудно;
мутное вино стекало по засаленному подбородку, тяжелыми каплями шлепалось
на голое брюхо. Выпив, как будто протрезвел, притих.
- У тебя что за праздник?- Джамуха брезгливо прикоснулся пальцем к
столику, залитому вином, заляпанному белыми чешуйками застывшего бараньего
жира.
- Какой там праздник!.. Никого не хочу видеть... Сижу один. Думаю и
пью. Потом пью и думаю.
- О чем?
- О чем, о чем... Как будто не знаешь!- Лицо Алтана вновь стало
густо-багровым.- Ты все знаешь, хитрый Джамуха.
- Да, я знаю много,- миролюбиво подтвердил Джамуха.- Если бы вы вняли
моим словам в то далекое время... Но что говорить о прошлом! Тебе, Алтан,
от отца, не от Тэмуджина, досталось богатое владение - тучные стада,
быстрые кони, ловкие пастухи и храбрые нукеры. В чьих руках твое владение?
Люди моего анды, вчерашние харачу, правят твоим владением. Вместе со
своими воинами и ты в битве добывал хану победу, но добро, захваченное
тобой, ушло нукерам Тэмуджина. И это только начало...
- Не натирай солью мои раны, Джамуха.
- Без соли пресен суп, без горькой правды бесполезны речи. Чего ты
ждешь, Алтан, на что надеешься? Черная ворона не станет пестрым рябчиком...
- Теперь уже ничего не сделаешь!- Алтан обреченно вздохнул, потянулся
к архи, но передумал, махнул рукой.- Волчонка-сосунка затопчет и телок, но
и бык не устоит перед матерым волком.- Алтан судорожно глотнул слюну,
вновь покосился на кадку с архи.- Говори, Джамуха, что тебе надо, и уходи.
Аргал в очаге прогорал. Круг света сузился, в сумраке едва угадывались
решетки стен юрты, густые тени легли на лицо Алтана. Джамуха расшевелил
огонь. То, что он хотел сказать, было очень важно, и ему нужно было не
только слышать голос Алтана, но и видеть его глаза.
- Алтан, когда в кочевье забредет один волк и зарежет овцу, его только
проклинают; когда волк приведет с собою стаю, весь курень подымается на
облаву. За Тэмуджином сейчас идет стая. Это его и погубит. За него
возьмутся найманы, им помогут меркиты, нойоны вольных племен, не утопившие
разум в архи...
- Я своего разума не утопил. Тут еще кое-что есть, Джамуха!-- Алтай
постучал себя пальцем по лбу.- Потому говорю тебе: с Тэмуджином никто не
сладит.
- Сладить с андой трудно, пока такие, как ты, дрожа от страха,
помогают ему.
- Что мы? За ним Ван-хан. Вдвоем они кому хочешь голову свернут, даже
самому Таян-хану найманскому.
- На этот раз Ван-хан не будет ему помогать. Об этом я позабочусь.
Алтан коротко хохотнул.
- Хо! Будто Тэмуджин сидит и ждет, когда ты позаботишься! Он
приготовил две веревки, которыми привяжет к своему седлу и твоего
Ван-хана, и Нилха-Сангуна. Он задумал женить на дочери Нилха-Сангуна
Джучи, а свою дочь отдать за его сына.
- Откуда ты взял?- с короткой заминкой спросил Джамуха.- Сороки на ухо
настрекотали?
- Сорочий стрекот слушай сам, Джамуха. А мне говорил Даритай-отчигин.
Мы с Хучаром отправили его вымолить у Тэмуджина милостей. Нас он теперь на
глаза не пускает... А Тэмуджин и дядю родного чуть было из юрты не выгнал.
Вот каким стал! А о сватовстве Даритай-отчигин слышал разговор Тэмуджина и
слуги злых духов - шамана Теб-тэнгри.
Джамуха сжал кулаки, опустил на грязный столик. Подпрыгнули пустые
чашки.
- Этой свадьбе не бывать!
- Ты помешаешь?- Алтан издевательски ухмыльнулся.
- Посмотришь... Я приехал к тебе по делу. Хочешь, чтобы твои владения
достались твоим детям, а не прислужникам Тэмуджина,- уходи.
- Куда?
- Уходи от Тэмуджина по любой дороге и тем спасешь себя.
- Сача-беки себя не спас...
- Ему надо было сражаться с Тэмуджином, а он забавлялся охотой. Если
ты готов драться за будущее своих детей - ищи меня.
- Уговорил!- с прежней усмешкой сказал Алтан.- И я, и Хучар, и
Даритай-отчигин рысью примчимся к тебе, гурхан Джамуха. Но для этого тебе
надо сделать одно небольшое дело - расстроить свадьбу детей Тэмуджина и
детей Нилха-Сангуна.
- Я сказал: свадьбы не будет. Но смотри, Алтан... Если и в этот раз вы
дрогнете, вам не жить.
Небо на востоке слегка побледнело, когда Джамуха покинул юрту Алтана.
Сел на лошадь, подобрал поводья, сказал еще раз:
- Смотри, Алтан...
Нойон стоял у входа, скрестив на животе руки, поеживался от прохлады.
- Где твои нукеры?
- Я приехал один.
- Один?! Ты смелый человек, Джамуха...

III
В сопровождении десятков нукеров Хасар ехал по степи. Палило полуденное
солнце. Шлем, притороченный к передней луке седла, слепил глаза жарким
блеском позолоты, а когда Хасар прикасался к нему-обжигал пальцы. Лошади
дышали часто и трудно, с взмыленных боков на черствую траву падали хлопья
грязной пены. Воздух был горек. Он обдирал пересохшее горло.
Утомленные, одуревшие от зноя нукеры вяло переговаривались: Эх, попить
бы чего-нибудь холодненького!..>, В тени бы полежать>. Хасар и сам устал,
его, как и нукеров, мучила жажда, но он мог бы без питья и отдыха скакать
еще очень долго. Он гордился своей выносливостью. Его жилистое, упругое
тело не знало усталости. При нужде он мог не слезать с седла целые сутки.
Но сейчас такой нужды не было. Старший брат поручил ему ничтожное дело -
проверить, не утаил ли кто из нойонов стад и табунов. Ему ли считать
хвосты и головы!.. Разить врага мечом и копьем, первым врываться на коне в
чужие курени-вот его дело. Но старший брат шлет его из одного края улуса в
другой, как простого нукера. По праву рождения он должен быть первым в
улусе после хана. А Тэмуджин отдалил его, зато приблизил шамана
Теб-тэнгри, дойщика кобылиц Боорчу, сыновей кузнеца Джэлмэ и Субэдэя,
пленного тайчиутского воина Джэбэ... Чужих людей из чужих племен держит у
своего стремени, а родные братья...
- Э-э, юрта!- крикнул один из нукеров.
Они подъехали к низине, плешивой от солончаков - гуджиров. На пологом
скате у бьющего из-под земли родника стояла обшарпанная юрта, рядом пасся
конь под седлом, чуть дальше, где вода родника растекалась широкой лужей,
плотной кучей стояли кобылицы с жеребятами, отбиваясь хвостами от оводов.
Вдали темнела еще одна юрта.
Соскочив с коня, Хасар набрал пригоршни прозрачной ледяной воды,
плеснул на горячее лицо, на шею, громко фыркнул. Гремя стременами,
оружием, нукеры расседлывали коней...
Из юрты выскочил молодой пастух, босой, в рваном распахнутом халате,
узнав Хасара, пал ниц.
- Ты чей раб?
- Твоего дяди, великий нойон, Даритай-отчигина. Меня зовут Кишлик.- Он
приподнял голову, по испуганному лицу катились капли пота.
- Встань, Кишлик. Ты чего так напугался? Мы не враги. Один живешь?
- С женой, великий нойон.
- А в той юрте кто живет?
- Тоже пастух стад твоего дяди. Бадай его имя, великий нойон.
- У тебя есть кумыс, Кишлик?
- Кумыса нет. Но есть кислый дуг.- Кишлик вскочил па ноги, заглянул в
юрту, тихо позвал:- Бичикэ, иди сюда.
Сам побежал к роднику, раздвинул траву, выволок из воды бурдюк,
притащил к юрте.
- Хороший дуг, великий нойон, холодный, зубы ломит. Бичикэ!
Жена Кишлика вышла из юрты с рогом в руке, наклонилась, нацедила
напитка, подрагивающей рукой протянула Хасару. Дуг был и в самом деле
холодный. Хасар пил с остановками, цокал языком. Нукеры жадно смотрели на
него, облизывали пересохшие губы.
- Еще!
Бичикэ снова наполнила рог, подала. Широкий рукав халата скатился,
обнажив не тронутую загаром руку с мягкой, шелковистой кожей. С руки Хасар
перевел взгляд на лицо Бичикэ. Оно рдело от смущения, но в глазах была не
робость - любопытство. И еще была в ее лице какая-то влекущая к себе
свежесть. Хасар хмыкнул, запрокинул голову, широко разинул рог и, как в
ведро, вылил дуг из рога. Бичикэ удивленно ахнула, засмеялась, но тут же.
зажала ладонью рот. Хасар улыбнулся, положил руку на ее плечо.
- Дай попить моим молодцам... И приготовь хороший ужин.
- У нас ничего нет, кроме твердого, как камень, хурута,- сказал
Кишлик.- Из чего моя жена приготовит хороший ужин?
Муравьи ползали по его босым ногам. Кишлик одной ступней почесывал
другую, встревоженно посматривал на Хасара.
- А тот, Бадай, кого пасет?- Хасар кивнул в сторону чернеющей вдали
юрты.
- Овец.
- Вот и вези овцу. Да, считал ли кто-нибудь овец и этих кобылиц?
- Не знаю...
- Ну, поезжай...
Хасар зашел в юрту, снял тяжелый пояс с оружием, лег на постель из
невыделанных шкур. Тут было немного прохладнее, чем под горячим солнцем.
Лениво потянулся, позвал:
- Бичикэ!
Она вошла в юрту. Хасар велел снять с его ног гутулы. Обхватив одной
рукой носок, второй - запятник пропыленного гутула, она потянула на себя.
Гутул сидел туго. Босыми ногами Бичикэ твердо уперлась в землю, литые икры
напряглись, влажные губы приоткрылись. Сильна, ловка, красива...
Стянув гутулы, она вытерла капельки пота с лица, подняла на него глаза,
молча спрашивая позволения уйти.
- Подожди, Бичикэ... Теперь сними халат.
Она склонилась над ним, нерешительно взялась за полу. Хасар засмеялся.
- Не мой. Свой халат сними.
Цветком степного мака вспыхнули уши Бичикэ. Он схватил ее за руки,
притянул к себе. Бичикэ упруго, как большая, сильная рыбина, рванулась и
отлетела в сторону. Вскочила с резвостью сайги на ноги, попятилась к
выходу.
- Стой!
Бичикэ остановилась. Глаза ее стали широкими от испуга. В повороте
головы, во всем чуть согнутом теле угадывалось желание сорваться, бежать
без оглядки. Хасара забавлял ее испуг, влекла к себе упругая сила молодого
тела, но было очень уж жарко, и он знал, что никуда она не убежит.
Милостиво разрешил:
- Иди.
Вечером Хасар с нукерами сидел у огня. Бичикэ подавала мясо. Хасар
косил на нее веселым глазом, прижмуривался, озорно шутил. Бичикэ будто не
замечала его взглядов и острых шуток, ни разу не улыбнулась, двигалась
настороженно, все время поглядывала на мужа. А Кишлик, в своем драном
халате похожий на потрепанную ветром ворону, сгорбившись, ходил вокруг
огня.
- Ну что ты кружишь?- спросил его Хасар.- Садись с нами, ешь и пей.
Кишлик покорно сел к огню, но есть не стал. Хасар потрепал его по спине.
- Богато живешь, пастух Кишлик.
- Как все. Не лучше других.
- Скромный! А может, не ценишь своего богатства?
- Какие у меня богатства, великий нойон? Мы не голодны, и хорошо.
- А Бичикэ? Такая жена много стоит. Я бы хотел, чтобы такая женщина
прислуживала у порога моей юрты. Хочешь, дам за нее коня с седлом.
- Не хочу, великий нойон. Бичикэ для меня...- Кишлик не смог подобрать
слова, запнулся, развел руками.
- Какой несговорчивый!- благодушно забавлялся Хасар.- Смотри,
прогадаешь. Ну ладно, я дам тебе коня с седлом и пленную татарку.
- Не надо так шутить!- взмолился Кишлик.
- Успокойся,- сказал Хасар.- Может быть, твоя Бичикэ ничего не стоит,
только с виду... Может быть, она мне и даром не нужна. Ты поезжай к Бадаю,
который пасет овец, скажи: утром буду у него. Пусть встретит как следует.
Там и ночуй.
- Мы поедем вместе с Бичикэ?- Кишлик резво вскочил на ноги.
- Нет, она останется тут.
Хасар отодвинулся от огня, лег головой на седло. На степь опускались
сумерки. Еле ощутимое движение воздуха несло прохладу. Днем Хасар поспал и
сейчас чувствовал во всем отдохнувшем теле бодрость, радовался предстоящей
ночи с влекущей к себе новизной...
Кишлик все еще стоял, беспомощно оглядываясь.
- Иди!- прикрикнул на него Хасар.
Взяв уздечку, тяжело передвигая ноги, Кишлик ушел, растворился в
сумерках. Нукеры укладывались спать. Хасар поднялся, поманил Бичикэ
пальцем и, когда она подошла, подхватил на руки, легко поднял, понес к
юрте. Она коротко вскрикнула, забила руками и ногами. Из сумрака выскочил
Кишлик, упал на колени, пополз, хватаясь за его гутулы.
- Не делай этого, великий нойон. Не топчи моего очага. У тебя есть
все, у меня - только Бичикэ. Не делай этого...
Толкнув Бичикэ в юрту, Хасар обернулся, легонько пнул Кишлика.
- Глупый харачу, ты хочешь, чтобы я сам готовил себе постель? Поезжай.
Нукеры, проводите этого дурака!
Встречный ветер выжимал из глаз Кишлика слезы, размазывал по щекам.
Кобылица распластывалась в беге, но он беспрестанно бил ее по боку концом
повода.
Курень его хозяина стоял недалеко, и Кишлик прискакал в него, когда там
еще не спали. Не дослушав его сбивчивого рассказа, Даритай-отчигин охнул,
забегал по юрте.
- Пропала моя голова! Что сделает со мной Тэмуджин за укрытый от его
глаз табун? Вечное синее небо, огради меня от гнева его безудержного!
- Я останусь без жены... Защити...
- Не мог укрыть кобылиц, пустоголовый! Разинул рот!
- Он отобрал у меня жену... Он твой племянник. Поедем. Пусть не
трогает...
- Хэ, не трогает. Станет он ждать нас с тобой. Это же Хасар! Э-э,
погоди...- Даритай-отчигин остановился.- Хасар спит с твоей женой? Хорошо,
Кишлик, очень хорошо. Дай Хасару горячую женщину - все забудет. Хе-хе, ему
не до табуна сейчас...
- Бичикэ моя жена? Моя!- теряя разум, закричал Кишлик.
- Если бы на твоем коне поехал чужой, ты мог беспокоиться - загонит. А
жене что сделается? Ступай! И помалкивай. Ступай.- Тыча легкими острыми
кулаками в спину, Даритай-отчигин вытолкал его из юрты.
Спотыкаясь, Кишлик добрел до коновязи. Стал отвязывать повод - не
слушались руки. Тяжелыми толчками билось сердце, из груди поднимался тугой
ком, перехватывая дыхание. Кишлик поднял глаза к небу, может быть, для
молитвы, может быть, для проклятия, но огромные звезды пошли кругом, и он
осел на землю, вцепился руками в иссеченную копытами траву, завыл, как
воют собаки, почуявшие близость своего конца.
Кто-то грубо рванул его за воротник, поднял на ноги.
- Ты чего вопишь?
- Огня!- потребовал другой голос.
При свете звезд Кишлик разглядел у коновязи толпу всадников. Спешенный
воин в остроконечном шлеме крепко держал его за воротник. Вспыхнуло сразу
несколько огней. Лошадиные морды придвинулись к Кишлику, обдавая лицо
горячим влажным дыханием. Перегибаясь через луку седла, к нему склонился
худощавый человек с суровым навесом бровей над острыми глазами.
- Мужчина, а кричишь, будто девочка, разбившая нос!
Кишлик узнал строгого воина. Это был Субэдэй-багатур.
- Подожди, братишка...
Стукнув по земле гутулами, с седла соскочил один из всадников, подошел
к Кишлику. Это был Джэлмэ, старший брат Субэдэй-багатура. Братья были
очень похожи друг на друга, но в то же время - разные. Брови Джэлмэ не так
нависали на глаза, взгляд был мягче, лицо полнее, и ростом он был ниже,
плотнее долговязого Субэдэя. Разглядывая Кишлика, Джэлмэ говорил:
- Во все горло человек орет в трех случаях: когда пьян, когда у него
большая радость и когда большое горе. Что у тебя, пастух?
За стеной юрты вкусно похрапывал один из нукеров, у порога изредка
приглушенно всхлипывала Бичикэ. Хасару не спалось. Слишком долго спал
днем, слишком жестка была постель из невыделанных шкур, слишком многого
ожидал от Бичикэ. Сама Бичикэ тут ни при чем, она не хуже других... Лучшая
женщина - та, которую желаешь. Всегда ждешь чего-то иного, не похожего на
все прежде. Но все похоже, все то же. За обманутым ожиданием следует
равнодушие.
Ему надоело хныканье Бичикэ, но и уговаривать, и ругать ее было лень.
Пошарил вокруг себя руками, нащупал смятую шапку, бросил к порогу. Бичикэ
замолчала. Хасар задремал. Стук копыт разом отогнал дрему. Выскочил из
юрты, на ходу затягивая пояс, растолкал нукеров. Пока они спросонок
сообразили, что к чему, неизвестные всадники окружили юрту.
- Эй, Хасар, пусть твои люди разведут огонь!
С облегчением вздохнув, Хасар вложил меч в ножны: он узнал голос Джэлмэ.
Запылал огонь. Джэлмэ и Субэдэй-багатур спешились, их нукеры остались
сидеть на лошадях.
- Садитесь!- по-хозяйски пригласил Хасар.- Какие заботы не дают вам
спать?
Братья сели, подвернув под себя ноги, ничего не ответили ему, молча
разглядывали его нукеров, и что-то в их молчании внушало беспокойство.
- Что-нибудь стряслось?
Снова они ничего не ответили, но Джэлмэ перевел взгляд на него, спросил
сам:
- Чем тут занимаешься?
- Езжу по куреням...- Вспомнив, какое незавидное, ничтожное у него
дело, Хасар скривился - язык не поворачивается сказать, что он, брат хана,
считает кобылиц, волов, овец...
Подождав, Джэлмэ с осторожной настойчивостью спросил снова:
- Что тут делаешь?
Настойчивость покоробила Хасара, злясь, ответил:
- Я здесь по велению моего брата!
- Я знаю, что хан Тэмуджин повелел тебе. проверить, сколько у кого
есть скота. Но не знаю, было ли тебе велено спать с женами беззащитных
пастухов... А?
Хасару показалось, что он ослышался. Ему ли говорит такие предерзостные
слова Джэлмэ? Ему, Хасару? Перед лицом нукеров! Со свистом вылетел из
ножен меч, по светлому лезвию пробежал красный отблеск огня. Дрогни
Джэлмэ, отшатнись, он бы обрушил меч на его голову. Но Джэлмэ даже глазом
не моргнул, даже бровью своей лохматой не пошевелил. Да говорил ли он
что-нибудь? Может быть, все-таки ослышался?
Длинноногий братец Джэлмэ весь подобрался, как рысь, готовая к прыжку.
И глаза округлились, как у рыси. Предостерег Хасара:
- Осторожней! Меч вручен тебе, чтобы разить врагов...
- Ты что сказал, Джэлмэ? Ты что мне сказал?- задыхаясь, допытывался
Хасар.
- Я только спросил: по повелению ли хана ведешь себя так, будто только
что отвоевал эту землю?
- А ты меня учить будешь? Ты, сын безродного харачу! Не стану поганить
меча твоей кровью. Нукеры, свяжите их и дайте плетей по голому заду!
Неуверенно, оглядываясь на всадников, молчаливо стоящих в темноте,
нукеры Хасара двинулись к братьям. Джэлмэ поднял руку.
- Именем хана Тэмуджина - не двигайтесь!
Именем хана Тэмуджина>... Кто получил право говорить так,
неприкосновенен, как сам хан. Слова Джэлмэ не только остановили, заставили
попятиться нукеров, но и образумили Хасара. Он увидел перед собой лицо
старшего брата с гневно растопыренными колючками рыжих усов и холодным
пламенем в глазах... Попробуй тронь его любимчиков - родного брата предаст
злой казни. Что ему братья... Пусть считают хвосты и головы. А ханством
будут править такие вот бесстыдники.
- Ну, Джэлмэ, ты еще дождешься...
Угроза прозвучала слабо - тявканье собаки, которой дали пинка.
- Не грози, Хасар. И мой отец, и мой дед знали, как обращаться с
железом, в их руках и самое твердое становилось мягким. Свое умение отец
передал мне с Субэдэем. Уезжай, Хасар, не порть свою печень. Эй, пастух!
Ну, где твоя жена?
Из юрты (Хасар и не видел, как он туда прошел) показался Кишлик. С
опущенной головой, ни на кого не взглянув, подошел к Джэлмэ, сдавленным
голосом сказал:
- Спасибо, справедливые нойоны.
- Благодари не нас, а хана Тэмуджина. Он сказал: в дни битв воин
должен быть подобен тигру рычащему, в дни мира - телку, сосущему вымя
матери. И никому не дано переиначить его слово. Даже брату, даже лучшему
другу самого хана.
Нукеры подвели коня. Хасар взлетел в седло, помчался в степь, унося в
сердце тяжесть неутоленной злобы.

IV
Старый Ван-хан занемог. Летний шатер был наполовину открыт, на высокую
постель из мягких войлоков падали горячие лучи солнца, а Ван-хан зябко
кутался в халат, подбитый беличьим мехом, надсадно кашлял. Клочком
прошлогодней травы торчала на подбородке, вздрагивала при кашле седая
бороденка, сбегались глубокие морщины на рябом лице... Приходили и уходили
соболезнующие нойоны. Шепотом переговаривались караульные.
Ван-хан был молчалив. Его томила не только болезнь, но и трудные думы о
будущем своего улуса. Приезжал Джамуха, сказывал: вновь что-то замышляют
неукротимые меркиты. Но заботило не это. Не прямо, обиняками, чего-то не
договаривая, Джамуха дал понять, что Тэмуджин готовится подвести под свою
руку его ханство. Зная хитроумие Джамухи, его неприязнь к Тэмуджину, не
поверил. Но душа лишилась покоя. Конечно, Тэмуджин не такой дурак, чтобы
искать драки с кэрэитами, знает, что не во вражде, а в дружбе с ним,
Ван-ханом, его сила. Но что будет, когда улус унаследует Нилха-Сангун? Сын
ненавидит Тэмуджина, и Тэмуджин отвечает ему тем же. В одной упряжке им не
ходить. Рано или поздно кто-то кого-то захочет подмять под себя. Тэмуджин
умен, он не может не предвидеть этого.
Душа болела, как старая рана в ненастье. Нилха-Сангун был его кровью,
продолжателем его рода, единственным наследником, сыном женщины, память о
которой он пронес через всю свою жизнь. Не меньше Нилха-Сангуна был дорог
и Тэмуджин, сын побратима Есугея, настоящего и единственного друга,
Тэмуджин, которому он помог обрести силу и который в тяжкие времена сделал
для него все, что мог. Он и сам немало дал родному и названому сыновьям,
только одного не сумел - сделать их братьями, друзьями. Просмотрел...
Ладит же Нилха-Сангун с Джамухой. В последнее время они встречаются часто,
ведут длинные беседы. Побитый, Джамуха, как видно, образумился...
Перед шатром блестела Тола-река. Над высокой травой порхали белые
бабочки. На другом берегу по серому взгорью тянулись овцы. За шатром в
курене была сонная тишина. Мирно пасущееся стадо - радость кочевника,
покой - его счастье. Но покой в степи короток, как летняя ночь. Он не знал
покоя ни в молодости, ни в зрелые годы, нет его и сейчас, на склоне дней.
Всю жизнь сражался, вылетал из седла, садился снова. И уже близок конец
его земного пути, а покоя не добыл ни себе, ни своему улусу.
В шатер вошел Нилха-Сангун. Полное, гладкое лицо разморено зноем,
волосы на обнаженной голове влажны от пота. Присел у постели, справился о
здоровье. Ван-хан сел, стянул у горла беличий халат, кашлянул.
- Ничего. Скоро встану.
Сын кивнул. Он думал о чем-то другом. Беспокойно теребил короткую и
редкую бороду, пустыми глазами смотрел на другой берег Толы.
- Ты сам-то здоров?
- А? Здоров, отец, здоров.- Нилха-Сангун подозвал караульных, велел им
отойти подальше и никого к шатру не подпускать.- Надо поговорить, отец.
Эта предосторожность встревожила Ван-хана. Он опустил с постели ноги в
носках, сшитых из заячьих шкурок, уперся в узорчатый половой войлок,
наклонился к сыну, нетерпеливо попросил:
- Говори...
- Я не хотел тебя беспокоить, отец. Но сам не мог ничего придумать.
Джамуха проведал, что хан Тэмуджин хочет женить своего Джучи на моей
дочери Чаур-беки, а за моего сына Тусаху отдать свою Ходжин-беки.-
Нилха-Сангун тяжело передохнул, опустил голову, признался:- Я боюсь, отец.
Это...
- Подожди, дай мне самому подумать.
Ван-хан лег в постель, прикрыл ладонью запавшие глаза. Кэрэиты редко и
неохотно отдавали своих дочерей замуж за язычников. Но язычник Джучи - сын
Тэмуджина. Может быть, родство скрепит дружбу двух улусов, на многие годы
свяжет их в одно целое. Не об этом ли думал Тэмуджин, замышляя сватовство?
Если так, благослови его имя, всевышний.
Ван-хан открыл глаза, повернулся на бок. Сын беспокойно ходил перед
постелью. Ему было жарко. Воротник зеленого халата потемнел от пота. Пятна
пота выступали и на круглых лопатках.
- Что тебя напугало, сын? Брак твоих детей и детей Тэмуджина принесет
благо обоим улусам.
- Сначала я думал так же, как ты. Я не люблю Тэмуджина за его
заносчивость...
- Кто из вас больше заносчив, сразу и не скажешь.
Нилха-Сангун глянул на отца с сожалением, но оставил замечание без
ответа.
- Я не люблю Тэмуджина, но не хочу раздоров с ним. И я подумал, как
ты. Но Джамуха открыл мне глаза. Нет, недаром его зовут сэченом. Он сказал
мне так: Пока ты, мой отец, жив, ты не допустишь ссоры наших улусов>.
- Джамуха судит здраво. Пока я жив, все будет хорошо, сын. Пока
жив...- Ван-хан вздохнул.
- Но уже сейчас, при тебе, Тэмуджин все время норовит высунуться
вперед. Потом он захочет распоряжаться мною, как своим нойоном. Я никогда
не покорюсь ему.
Ничего нового в этом для Ван-хана не было, но то, что суждения Джамухи,
передаваемые сыном, были сходны с его собственными, убеждало, что будущее
улуса, будущее его сына и внуков неопределенно и тревожно.
Полотнищем шатра Нилха-Сангун вытер лицо и шею.
- Тэмуджин готовится к тому времени, когда отойдешь от нас ты, отец.
Он постарается убрать меня. Но остается мой сын и твой внук Тусаху. Он
подросток, с ним сладить легче. Однако Тусаху станет взрослым, и
неизвестно, захочет ли бегать у стремени Тэмуджина. Потому-то Тэмуджин н
хочет заранее связать его по рукам и ногам. А если Тусаху попробует
порвать путы - уберет и его. Кому перейдет наш улус? Жене Тусаху и дочери
Тэмуджина. Или моей дочери, жене его сына Джучи. Так или этак-улус в руках
Тэмуджина... А убрать меня и Тусаху долго ли. Для этого нужны всего две
ловких руки и несколько капель яда.
- Не верю я этому. Не может Тэмуджин думать так! Это выдумки
хитроумного Джамухи!- От страшных слов сына хану стало жарко, он сел,
отбросив халат, голосом, срывающимся на крик, повторил:- Это выдумки!
Джамуха лжет, обманывает тебя, легковерного. Ты не любишь Тэмуджина, и
тебе по сердцу все, что чернит его имя. Но как ни бросай пыль, она вниз
падает, как ни опрокидывай светильник, пламя вверх рвется.
- Эх, оте-ец,- укоряюще протянул Нилха-Сангун.- Не такой уж я
легковерный, как думаешь. Я давно не ребенок, и тень от куста не принимаю
за врага.
- Зато не отличаешь ястреба от кукушки.
- Отличаю. Сначала я, как ты, не поверил Джамухе. Потом подумал: дай
проверю.
- Как можно проверить такое?
- Я послал к Тэмуджину человека сказать, что ты тяжко болен.
- При чем тут моя болезнь?- все больше сердился Ван-хан.
- Смотри сам. Ты всегда говоришь - Тэмуджин любит тебя, как родной
сын. Со мной сравниваешь.- Голос Нилха-Сангуна от скрытой обиды слегка
дрогнул.- Получив известие о твоей болезни, я бы помчался к тебе, загоняя
лошадей. Тэмуджин тоже мчится. И не один. Везет сына и дочь. Не навестить
тебя едет, а успеть, пока ты жив, довести до конца свои замысел. Он знает,
что со мной ему не сговориться. Торопится к тебе. Помоги ему, отец, раз он
так дорог твоему сердцу. И я, и мои дети в твоей воле...
- Это правда, что он везет сына и дочь?
- Завтра они будут здесь, ты сможешь прижать их к своей груди.
Хана стало знобить. Стянув у горла халат, сделал знак Нилха-Сангуну -
уходи. Но он не ушел. Укрыл отца поверх халата одеялом, принес горячего
молока, дал попить, потом долго сидел у его ног, подперев руками круглую
голову, молчал. Глаза его были печальны.
Виски Ван-хана стискивала боль. Трудно было о чем-либо думать.
Тэмуджин приехал на другой день утром. Прямо с дороги, не передохнув,
не переменив одежды, пришел в шатер. Рыжая борода и усы, косички на висках
казались опаленными солнцем. Сутуля сильные плечи, неторопливый,
остановился возле постели, медленно опустился на колени, горячим лбом
прикоснулся к его бледной, худой руке. Поднял голову. В глазах -
непритворное сочувствие. Ван-хан смотрел на него, и трудные думы
отодвигались.
- Пусть духи зла не терзают твое тело. Пусть все твои болезни перейдут
на меня,- негромко сказал Тэмуджин.
Ван-хан слабо улыбнулся.
- Не бери моих болезней, сын. Проживешь столько же, сколько я. своих
будет достаточно. Годы не приносят человеку ничего, кроме немощи.
- Они приносят еще и мудрость, хан-отец.
- Что мудрость без силы? Воин без лошади.
- Твоя мудрость, хан-отец, была для меня и конем, и мечом, и щитом...
Тэмуджин говорил раздумчиво, как бы вглядываясь в прошедшее. И эта
раздумчивость делала его слова по-особому вескими, они западали в душу
Ван-хана, рождая в ней добрый отзвук. Что бы там ни говорили о Тэмуджине
Джамуха и Нилха-Сангун, он любит этого человека.
А Нилха-Сангун, пасмурный, с потемневшим лицом, стоял в стороне,
наклонив голову, исподлобья смотрел на Тэмуджина. На его шее вздувалась и
опадала темная жила. Ван-хан отвернулся, подавил вздох.
- Хан-отец, ты еще встанешь. Еще немало травы истопчут копыта твоего
коня.
Руки Тэмуджина лежали поверх одеяла у его груди. Крупные руки с
длинными, сильными пальцами и крепкими, выпуклыми ногтями. Ван-хан
невольно примерил их к шее сына, стиснул зубы, подавляя стон.
- Тебе плохо, хан-отец?
- Нет. Судорога свела ногу.
Тэмуджин отодвинул одеяло.
- Какую?
- Эту.
Сняв заячьи носки, Тэмуджин принялся растирать ступню. Ван-хан старался
не смотреть на его пальцы. Может быть, Джамуха все выдумал, может быть, в
голове Тэмуджина не было и нет коварных замыслов, но Нилха-Сангуну
все-таки лучше держаться от него подальше.
- Дети твои, наверное, уже стали взрослыми?- спросил он, приближая
неизбежный разговор.
- Я привез показать тебе старшего сына и мою любимую дочь.
Ван-хану пришелся по душе и Джучи, робкий, с добрыми, ласковыми
глазами, и маленькая бойкая Ходжин-беки. Лучшего жениха для внучки и
лучшей невесты для внука, наверно, и не сыскать...
- Хан-отец, у меня есть дети, у тебя внуки...- Тэмуджин присел на
постель, взял его за руку.- Им предопределено продолжить начатое тобой и
моим отцом...
Он замолчал, кажется, ожидая, что Ван-хан подхватит невысказанную мысль
и выскажет ее сам. Но Ван-хан не стал ему помогать. Пусть уж сам...
- Хан-отец, как буря сухие семена трав, разметывает жизнь людей. И
люди без роду, как семена трав, где зацепились, там и пускают корни. Иное
дело те, у кого есть родичи. Куда бы ни угнала буря жизни, сын постарается
возвратиться к отцу и матери, брат к брату, отец к детям, муж к жене.
Рассудив так, я подумал, хан-отец: будет хорошо, если наши семьи, твою и
мою, свяжут узы родства.
- Кому будет хорошо?- с откровенной враждебностью спросил Нилха-Сангун.
- Что бы ни случилось, наши дети будут вместе, наши улусы рядом...
- А ты - держать поводья улусов,- вставил Нилха-Сангун.
Зеленые искры скакнули в глазах Тэмуджина, пальцы правой руки
скрючились и один по одному стали прижиматься к ладони, собрались в
увесистый кулак, окаменев от напряжения. И медленно, будто нехотя,
расправились.
- Нилха-Сангун, кто может сказать, что будет с тобой или со мной
завтра? Люди в нашем возрасте заботятся не о себе, о будущем своих детей.
Разве я говорю не верно, хан-отец?
- Не докучай отцу!- выкрикнул Нилха-Сангун.- Дети мои, а ты со мной и
говорить не хочешь. Думаешь, больного и слабого от болезни отца легко
оплетешь льстивыми словами... Постыдился бы!
- Мы с тобой еще поговорим...
В голосе Тэмуджина, послышалось Ван-хану, прозвучала скрытая угроза.
Нет, не быть миру меж ними. Не быть. Никакое родство не сделает друзьями
Нилха-Сангуна и Тэмуджина.
- Хан-отец, я надеюсь на твою мудрость. Твое слово всегда было для
меня как огонек для путника, блуждающего в метельной степи.
- Тэмуджин, я и верно болен, слаб. Не ко времени ты затеял этот
разговор.
Тэмуджин медленно распрямился. Дрогнули рыжие усы, сузились глаза. Он
понял: это отказ.
- Мы потом поговорим. Когда-нибудь...- торопливо добавил Ван-хан.
Но Тэмуджин его, кажется, уже не слушал.

V
Хори-туматам не давали покоя меркиты. Слали к Дайдухул-Сохору гонцов,
не скупясь на посулы и угрозы, склоняли его встать под боевой туг
Тохто-беки. Верный заветам своего отца, Дайдухул-Сохор отклонял
домогательства меркитских нойонов. А они становились все настойчивее. В
речах гонцов стало меньше посулов и больше угроз. Наконец непреклонность
Дайдухул-Сохора вывела Тохто-беки из себя. Около тысячи воинов под началом
Тайр-Усуна спустились вниз по Селенге, до устья впадающей в нее Уды,
остановились тут. Посланец Тайр-Усуна потребовал: хори-туматы должны
признать над собой волю Тохто-беки. Если воспротивятся и в этот раз, весь
народ будет полонен, превращен в рабов - боголов и роздан в меркитские
курени.
Едва проводив посланца, Дайдухул-Сохор собрал всех воинов, остальным
велел откочевать в глухие лесные урочища.
Воины хори-туматов двинулись вниз по Уде.
Чиледу ехал рядом с Дайдухул-Сохором и Ботохой-Толстой. На лесной тропе
под копытами коней звонко хрустели сухие сучья. Над вершинами деревьев со
стрекотом летали кедровки. Остро пахло хвоей и разогретой солнцем сосновой
смолой. Справа, слева за стволами деревьев мелькали конные воины, сзади
шли пешие лучники. Чиледу оглядывался, качал головой. Хори-туматам далеко
до меркитов... Что же это будет? Тронул рукой Дайдухул-Сохора:
- Ты вправду хочешь сражаться с Тайр-Усуном?
- Что тебя тревожит?
- Меркиты - умелые и отважные воины. Каждый из них вырос на коне, меч
его руке привычен, как кнут для пастуха.
- Слышишь, Ботохой, он сомневается в доблести и отваге наших воинов.
Ботохой-Толстая повернулась в седле, сбив с шагу свою лошадь,
спокойно-вопрошающе взглянула на Чиледу.
- Ни в доблести, ни в отваге я не сомневаюсь. Но у нас не все воины
сидят на конях, не у всех есть мечи.
- Э, Чиледу, у нас есть оружие, которое сразу обратит меркитов в
бегство.- Дайдухул-Сохор лукаво улыбнулся, положил руку на могучее плечо
жены.- Выпустим вперед мою Ботохой, глянут на нее меркиты и от страха
попадают.
Ботохой-Толстая погрозила мужу кулаком величиной с детскую голову. На
ее поясе висели тяжелый меч в простых деревянных ножнах, берестяной саадак
с луком, величиной в рост взрослого мужчины. Лошадь ей подседлывали всегда
самую крупную и выносливую, но и она под Ботохой долго не выдерживала,
приходилось менять. В шутку, а может быть, и всерьез Дайдухул-Сохор
рассказывал, как его жена однажды поехала охотиться на болото. Лошадь
увязла по брюхо. Ботохой выволокла ее из грязи, взвалила на плечи и
вынесла на сухое место.
- Если бы можно было так легко напугать меркитов!- Конь Чиледу прошел
рядом с сосной, колючая ветка мазнула по щеке.
- Если меркиты так сильны, почему же они не могут одолеть Тэмуджина?-
погасив смех, спросил Дайдухул-Сохор.- Почему всегда бывают им биты?
- У Тэмуджина сейчас много воинов.
- Сейчас. Но ты же сам говорил, что Тэмуджин был гоним и малосилен.
Или он умнее, храбрее и Тохто-беки, и других его врагов?
- Не знаю. Может быть. Но не одним умом и храбростью побеждает
Тэмуджин. Он сулит людям покой, и они идут за ним.
- Знает, что сулить.- Дайдухул-Сохор сорвал лист березы, разжевал,
выплюнул.- Чтобы уберечь свой покой, мы отказываемся пристать к меркитам,
к хану Тэмуджину, к любому другому нойону. И если дело дойдет до драки,
хори-туматы себя покажут. На них нет железных шлемов, их сердце не
прикрывают крепкие куяки. Но у каждого есть лук и стрелы. А кто сравнится
с хори-туматами в умении стрелять? С детства мы научены бить на бегу
косулю и быстро летящую птицу, прямо в сердце разить лося и медведя.
- Это мне известно.
- Но тебе не известно другое. Степные люди глохнут и слепнут в наших
лесах. Деревья и скалы, реки и болота становятся нашими воинами.
В одном переходе от устья Уды Дайдухул-Сохор остановил своих воинов.
Всадники расседлывали коней, пешие, подтягиваясь, валились в тени деревьев
на мягкую траву, на рыжую подстилку из хвои. у, Чиледу подъехал Олбор,
понизив голос, спросил:
- Меркиты близко?
- Близко, сын. Страшно?
- Нет, совсем нет, отец.
Но Чиледу видел, как неспокоен сын, как страх и нетерпение
схлестываются в его душе и как ему хочется казаться бывалым воином, чтобы
скрыть от других душевную сумятицу.
- Если придется сражаться, держись, Олбор, поближе ко мне.
- Хорошо, отец,- согласился он, но, испугавшись, что торопливое
согласие выдаст его страх, лихо сдвинул меч на поясе.- Попробуем, крепки
ли меркитские кости!
Печаль сдавила сердце Чиледу. Олбор не знает, что он ему не отец, что
настоящий его отец или кровные братья, возможно, находятся среди воинов
Тайр-Усуна. И как знать, не поразит ли меч Олбора кого-то из них, не падет
ли сам Олбор от меча отца или брата. Сколько непостижимого уму
человеческому творится на этой земле. И почему вечное небо не обрушит
громы, не испепелит зло?..
Дайдухул-Сохор созвал совет старейшин племени. После непродолжительного
разговора решили лучников под началом Ботохой поставить в узком проходе
меж гор, конных вести навстречу меркитам.
- А разве ты не хочешь поговорить с Тайр-Усуном?- спросил Чиледу у
Дайдухул-Сохора.- Лучше охрипнуть от спора, чем захлебнуться кровью.
- Уши Тайр-Усуна не услышат голоса разума. Он не повернет коней назад.
- Дайдухул-Сохор, любой камень можно расшибить, любого человека
убедить.
Чиледу и сам плохо верил своим словам. С тяжестью в сердце скакал он по
светлому сосновому лесу, оглядывался, разыскивая среди воинов сына,
ободряюще махал ему рукой.
Дозоры меркитов, поджидавшие их, подняли тревогу. Тайр-Усун выстроил
воинов на чистом, покрытом редкой травой взгорье.
Дайдухул-Сохор и Чиледу остановились за деревьями. Прикрывая ладонью
Глаза от солнца, Чиледу всматривался в неподвижные ряды меркитских воинов,
и давний, забытый страх холодком просквозил душу. Но на этот раз он боялся
не за свою жизнь, а за жизнь сына и всех дорогих его сердцу хори-туматов.
- Дайдухул-Сохор, позволь мне поговорить с Тайр-Усуном.
Дайдухул-Сохор щурил глаза от солнца, бьющего в лицо, обеспокоенно мял
в руках прядь лошадиной гривы.
- Поедем вместе.- Дайдухул-Сохор обернулся к воинам:- Смотрите в оба.
Шагом выехали из леса. Серый конь под Дайдухул-Сохором запнулся о
камень. Это была плохая примета. Дайдухул-Сохор рванул поводья, зло
хлестнул плетью по круто изогнутой шее. Лошадь пошла боком, часто
перебирая ногами и всхрапывая.
Ряды меркитских воинов шевельнулись, раздвинулись. Вперед выехал
Тайр-Усун. Время избороздило его худое лицо мелкими морщинами, но выпуклые
глаза смотрели молодо, остро. Узнав Чиледу, он приоткрыл от удивления рот,
тут же стиснул зубы, и жесткая складка легла возле губ. Повернулся к
Дайдухул-Сохору:
- Ты привел своих воинов, чтобы они встали под туг доблестного
Тохто-беки. Ты поступил мудро.
- Нет, Тайр-Усун.- Дайдухул-Сохор выпрямился в седле, оперся правой
рукой о переднюю луку.- Вы же знаете, наши земли обширны и малолюдны. Если
я отдам вам воинов, кто станет защищать очаг отцов?
- Для чего же ты приехал?- Тайр-Усун подался вперед.- Или ты не понял
слов моих посланцев?
- Я все хорошо понял. И потому я тут со своими воинами. Мы будем
сражаться. Но перед этим мы хотим вам сказать: уходите. Мы жили с вами в
мире многие годы, не делали вам зла. Все будет по-старому, если вы уйдете.
Тайр-Усун зло рассмеялся.
- Вы живете и лесу и не видите, что делается в мире. Ни одно племя не
может жить по-старому. Или вы пойдете с нами, или вас возьмет под свою
тяжелую руку хан Тэмуджин. А может быть, уже поддались ему? Я вижу тут
Чиледу. А он, был слух, служит хану.
- Я ему служил,- мягко, стараясь не озлоблять Тайр-Усуна, начал
Чиледу.- Теперь вернулся на землю моих предков...
- Тебя отпустил хан?- перебил его Тайр-Усун.
- Я бежал от него.
- Ты предал и хана! Сначала ты, ничтожный, предал нас, потом хана. С
кем ты водишь дружбу, Дайдухул-Сохор? Так же, как других, этот раб предаст
и тебя. Он уже сумел вложить в твои уста свои слова. Ты говоришь чужим
голосом, Дайдухул-Сохор!
- Тайр-Усун, мы приехали к тебе не для того, чтобы ты обличал нас, как
собственных рабов, укравших мясо из котла.- Дайдухул-Сохор нахмурился.- Мы
уезжаем. Собирайся в дорогу и ты.
Он повернулся спиной к меркитским воинам, поехал. Стал разворачиваться
и Чиледу. Тайр-Усун что-то крикнул своим. Несколько человек отделились от
строя, хлестнули коней. Чиледу выхватил меч, свалил налетевшего сбоку
воина, крикнул Дайдухул-Сохору:
- Беги!
Но тот не стал убегать, обнажил меч, рубанул одного меркита по голове,
второго ударил наотмашь по груди. Меркиты замешкались. Чиледу и
Дайдухул-Сохор оторвались от погони, помчались к лесу. Над их головами со
свистом полетели стрелы. Чиледу оглянулся. Теперь все меркиты мчались за
ними, на ходу натягивая луки.
Возле самого леса стрела настигла Дайдухул-Сохора, впилась в спину. Он
круто выгнулся, уронил меч, повалился из седла. Чиледу подхватил его,
вырвал стрелу. Навстречу из леса выскакивали воины хори-туматов, с криком
и визгом проносились мимо. За спиной загудело сражение.
В лесу, остановив коней, Чиледу снял Дайдухул-Сохора, положил на землю.
На его губах пузырилась кровавая пена, он что-то порывался сказать, но не
мог.
Шум сражения приближался. Хори-туматы откатывались в лес. С
Дайдухул-Сохором на руках Чиледу поднялся в седло. Им владела одна мысль -
спасти Дайдухул-Сохора. И, не прислушиваясь к шуму сражения, не думая, чем
оно кончится, помчался по узкой тропе к тому месту, где оставили Ботохой с
пешими лучниками.
Прискакал, загнав лошадь. Множество рук протянулось к Дайдухул-Сохору.
Положили на разостланную кошму, Чиледу склонился над ним.
Дайдухул-Сохор был мертв.
Подошла Ботохой-Толстая. Легко, как младенца, подняла мужа на руки,
приложилась ухом к его груди. Ее губы округлились, вытолкнув глухой стон:
- О-о-о!
Бережно положила мужа на кошму, медленно выпрямилась, посмотрела в ту
сторону, откуда наплывал шум сражения... Глаза ее горели черным огнем.
Хори-туматы бежали, преследуемые меркитами по пятам. Проскочив узкий
проход между двух гор, они спешивались, карабкались на крутые склоны, к
укрывшимся лучникам. Прячась за рогатым выворотнем, Чиледу провожал
взглядом каждого конного воина. Олбора среди них не было. Промчались
последние хори-туматы. В проход густой толпой, с победными криками,
навстречу своей гибели хлынули меркиты.
Чиледу понял: сына он больше никогда не увидит.

VI
Год свиньи принес во все нутуги всех племен большую беду. Ударила
небывало ранняя ростепель, оплавила снега, потом возвратились морозы, и
степь покрылась коркой льда. Под копытами скотины лед разламывался,
острые, сверкающие осколки резали ноги, и за стадами тянулся кровавый след.
[' Г о д с в и н ь и - 1203 год.]
Редели табуны и стада. Жирели корсаки и вороны.
Злой поземкой мчался по степи слух. Небо отвратило свой лик от людей за
их тяжкий грех: порушены старинные установления, не духам добра
поклоняются люди, а тем, кто обманом, жестокостью возвысился над другими,
кто топчет заветы отцов... Великий мор надвигается на землю. У племен не
останется ни стад, ни табунов, люди, как дикие звери, будут поедать друг
друга.
За передачу слухов нукеры Тэмуджина секли людей плетями, били палками.
Шаман Теб-тэнгри возносил молитвы в куренях, гадал на костях и
внутренностях овец и сулил народу в недалеком будущем благоденствие,
какого не было от века. Но ни побои нукеров, ни посулы шамана не могли
заглушить страха. Лишь теплые весенние ветры, слизавшие со степи ледяной
снежный покров, принесли успокоение.
Но слухи сделали свое дело. Они стали той песчинкой, которая, срываясь
с кручи, увлекает за собой тяжелые камни.
Весной, во время перекочевки, от Тэмуджина отделились шесть куреней, в
их числе курени родичей - Алтана, Хучара и Даритай-отчигина.
Они пришли к Джамухе. Но он, так долго обольщавший нойонов, принял
беглецов с испугом. Конечно, испуг был напускной, на самом деле душа
Джамухи ликовала, он уже видел конец могуществу анды. Но понимал, что
конец этот сам по себе не наступит, нужно еще многое сделать.
С оглядкой, будто опасаясь, что его услышит Тэмуджин, Джамуха сказал
нойонам:
- У меня пало много скота. Люди голодны. Что будет со мной, если
придет за вами анда?
- Ты обманул нас!- закричал Алтай.
- Вы пришли не вовремя. Но я помогу вам. Кочуйте к Нилха-Сангуну.
Что оставалось делать нойонам - покочевали.
Ван-хан от болезни оправился, но был еще слаб. Жил уединенно в тихом
курене. Ханством правил его сын. Он хмелел от власти, не урезанной волей
отца. Джамуха изо всех сил старался укрепить Нилха-Сангуна в мысли, что
его правление - благо для кэрэитов. Ради этого уговорил некогда сбежавшего
к найманам Джагамбу возвратиться в родной нутуг. Ради этого сам поехал с
беглыми родичами анды, сказал Нилха-Сангуну, тая хитрую усмешку:
- Толпой повалили нойоны Тэмуджина. Теперь ему не до чужих улусов.
Джамуха ждал, что разгневанный Тэмуджин не замедлит потребовать выдачи
беглых родичей и нойонов-предателей. Из гордости и тщеславия Нилха-Сангун
их не выдаст. Тэмуджин полезет в драку и будет побит. Джамуха давно
догадался, что ядовитую змею лучше всего ловить чужими руками.
Однако время шло, а Тэмуджин не слал к Нилха-Саигуну гонцов, вел себя
так, будто ничего не случилось. Подымались зеленые травы, набирал тело
отощавший скот. Успокоились беглые нойоны, под широким крылом сына
Ван-хана, и сам Нилха-Сангун, как видно, чрезмерно уверовал в свою силу.
Джамуха стал опасаться, что все его труды пропадут даром. Тэмуджин
оправится, выберет время и одним ударом покончит с Нилха-Сангуном.
Снова отправился в урочище Берке-элет, где летовал Нилха-Сангун. По
пути прихватил с собой Алтана, Хучара и Даритай-отчигина. С ними был
загадочно молчалив, и его молчание нагоняло на нойонов страх.
Нилха-Сангун собирался на большую облавную охоту. У его летнего шатра
толпились нукеры. Все были веселы. Нилха-Сангун сидел на отцовском месте,
медленно, с величавым спокойствием поворачивал круглую голову, выслушивал
донесения о подготовке к облаве, милостиво улыбался. Джамуха обозлился:
сидит дурак на подмытом берегу и болтает ногами... Вслух сказал:
- Время ли увеселять себя, Нилха-Сангун? Сказано: не задирай голову на
плывущие облака, если у ног ползает змея.
- Если ты говоришь о Тэмуджине, то твой страх напрасен. Я велел своим
людям не спускать глаз с его улуса. Он, как раненый волк, боится и шагу
ступить из своего логова.
- Ты ждешь, когда он залижет раны?
Нилха-Сангун не ответил, нахмурился. Даритай-отчигин рассыпал мелкий
смешок.
- Закисшее молоко подымается и выталкивает через край кадки сметану с
творогом, остается одна сыворотка.
- Это вы сметана?- спросил Джамуха.
- А кто его возвел в ханы?- заносчиво вздернул голову Даритай-отчигин.
- Нашел чем хвастаться! Молчал бы. Вы все его возносили своими руками.
Один я разглядел нутро анды. Вы меня слушать не хотели, как сейчас не
слушает Нилха-Сангун.
- Не пугай меня, Джамуха!- рассердился Нилха-Сангун.- Я тебя слушаю,
но у меня и своя голова есть. Я расстроил замысел Тэмуджина со свадьбой -
он молча проглотил обиду. Я принял этих достойных нойонов под свою защиту
- опять молчит Тэмуджин. Знает: меня он не разжалобит, как моего отца, не
испугает, как некоторых... Поджал хвост.
- Громко лающая собака редко кусает. Бойся молчания Тэмуджина,
Нилха-Сангун! Пока ты гоняешь дзеренов и хуланов, он сносится с Таян-ханом
найманским. Тэмуджин никогда не прощает обид. И он придет сюда, перевернет
весь ваш улус, чтобы захлестнуть аркан на шее этих достойных нойонов, ты
попадешься - на твоей тоже.
- А это верно, что он сносится с найманами?- с беспокойством спросил
Нилха-Сангун.
- Клянусь! Мне сами найманы говорили,- не моргнув глазом, солгал
Джамуха.
- Этому я верю.- Нилха-Сангун помолчал.- Но Тэмуджин сейчас слишком
ничтожен, не станут ему помогать найманы. К Таян-хану я направляю своих
посланцев...
Джамуха устало смежил девичьи ресницы. Он ненавидел сейчас и этих
нойонов, и самодовольного Нилха-Сангуна. Разве можно что-то сделать с
такими людьми?!
- Мое дело было сказать - веревка на вас вьется.- Джамуха встал,
одернул халат.- А уж шеи свои берегите сами. Я ухожу...
Поднялся Алтан.
- Ты сманил нас, вовлек в беду и теперь убегаешь!
- С детства его знаю. Всегда таким был,- пробубнил в черную бороду
Хучар.
Даритай-отчигин вскинул над головой маленькие руки.
- Не гневите небо ссорами!
- Кто с кем ссорится?- Джамуха надменно упер руки в бока, но
сдержанность оставила его, обиженно взвился:- Еще недавно Алтан размазывал
по лицу слезы и горько жаловался па своевластие Тэмуджина. А говорит - я
сманил. Хучар все эти годы, по-щенячьи скуля, плелся за Тэмуджином,
растерял все, что досталось от отца. При чем тут я? Даритай-отчигина, дядю
своего и старшего в роде, Тэмуджин уравнял с безродными нукерами. Я в этом
виноват? Может, и ты, Нилха-Сангун, думаешь, что не Тэмуджин, а я смотрю
жадными глазами на ваш улус?
Джамухе хотелось плюнуть на всех и уйти. Но куда пойдешь? Оскудела
доблестными нойонами монгольская степь, все непостоянны, ненадежны,
готовые предать и отца, и брата.
- Огонь маслом не залить, злом ссору не угасить,- примиряюще
проговорил Нилха-Сангун.- Садись, друг Джамуха. Садитесь и вы, нойоны.
Джамуха сел, спросил:
- Скажите прямо - Тэмуджин вам друг или враг?
- Об этом и спрашивать не нужно,- сказал Нилха-Сангун.
- От друзей не бегут!- выкрикнул Алтан.
- Он едва не оставил нас нагими - кто же после этого мой племянник?-
Даритай-отчигин охнул, голос старчески задребезжал:- Грех мне говорить
так. Но, видит небо, не я виноват...
Хучар хмыкнул что-то невнятное.
- Ну вот... В пустословии утопили главное.- Джамуха обвел взглядом
лица нойонов.- Тэмуджин - враг. А врагов бьют, не дожидаясь, когда они
придут бить нас.
- Все это верно.- Нилха-Сангун почесал затылок, задумался.- Верно...
Но ты ведешь речь о войне. А война не облава на дзеренов. Я не могу ее
начать без позволения моего отца. Однако отец, тебе, Джамуха, это ведомо
лучше, чем кому-либо, не подымет руку на Тэмуджина.
- Мы его уговорим! Поедем к нему все вместе.
Едва узнав, что затевается, Ван-хан замахал руками.
- Не смейте и думать об этом! Нас с Тэмуджином связывает клятва. Мне
ли, стоящему на пороге в мир иной, рушить ее!
Орду ' хана - десятка три юрт - стояла на берегу маленького озера.
Тут почти не было воинов. Хан жил в окружении служителей бога. В длинных
черных одеяниях, медлительные, отрешенные от земных сует, они изредка
проходили по куреню. Тут же, у юрт, щипали траву коровы и дойные кобылицы,
тощие с клочьями линяющей шерсти на ребрах. Сам хан, костлявый, с глубоко
запавшими глазами, казалось, тоже пострадал от джуда''.
[' О р д у - ставка.]
['' Д ж у д - бескормица.]
- Ладно, отец,- с обидой сказал Нилха-Сангун,- храни верность клятве.
Ты честен, и все это знают. Но что дала тебе честность? Люди всегда
пользовались ею во вред тебе. Мою мать отравили. Ты казнил злоумышленных
своих братьев. Но я-то рос сиротой, не ведая, что такое материнская ласка.
Нас предавали, и я скитался с тобой по горячим пустыням. Я голодал, умирал
от жажды... Лучше бы мне умереть в колыбели или в песках, чем знать, что
ты с легкостью уступишь свой улус алчному джаду '.
[' Д ж а д - чужой, не соплеменник.]
Лицо Нилха-Сангуна кривилось, голос прерывался. Отец смотрел на него с
жалостью.
- Улуса я никому не отдам.
- Его возьмут силой! Послушай Джамуху, отец.
- Хан-отец, великий наш покровитель и защитник!- Джамуха согнулся в
низком поклоне.- Твоя жизнь достойна того, чтобы воспеть ее в улигэрах. По
доброте своего сердца ты и о других думаешь, что они прямы, как ты сам.
Тэмуджин от других требует верности клятве. Сам свои клятвы нарушает на
каждом шагу. Посмотри на этих высокородных нойонов, кровных родичей моего
анды. Они вознесли его над собой, они были колесами его повозки, юртовым
войлоком над его головой. Он клялся защищать их владения. Но он их
разорил, ограбил, присвоил богатства себе. Виданное ли дело-им,
прославленным нойонам, почитаемым всегда и всюду, пришлось бежать от
своего родственника будто от степного пожара!
Понемногу распрямившись, Джамуха смотрел в лицо хану. Оно было
бесстрастным. Ван-хану много хлопот, забот и горя принесли свои нойоны. Не
станет он сочувствовать родичам Тэмуджина. Джамуха перевел дух, круто
сменил разговор.
- У Тэмуджина, пока он с тобой, с языка не сходит: хан-отец, хан-отец.
За спиной он тебя зовет знаешь как? Полоумный старикашка.
- Не верю я тебе, Джамуха!
- Ты мне никогда не веришь, хан-отец. А зачем мне лгать? Я У тебя
никогда ничего не выпрашиваю. Это Тэмуджину надо кривить-лукавить. Ему
всегда от тебя что-то нужно, он всегда ищет что-нибудь возле тебя -
воинов, твою внучку для своего сына, твой улус для себя.
Тонкими, костлявыми пальцами Ван-хан стиснул голову.
- Будь проклят этот мир! Сын, улус - твой. Сохранишь ты его или
развеешь по ветру, как пепел угасшего очага,-твое дело. Оставьте меня в
покое и делайте что можете.
Джамуха с нойонами вышли из ханской юрты. Нилха-Сангун остался, но
вскоре пришел и он. Сидели на берегу озера. По воде пробегала мелкая рябь,
колыхалась зеленая трава.
- Ну что, будем собирать воинов?- спросил Джамуха.
- Будем,- вяло отозвался Нилха-Сангун.
- Мы легко одолеем Тэмуджина.
- Все так думали, когда шли на него. А кто одолел?
Джамуха сорвал пучок травы, скатал в комок, кинул в воду. На лету комок
рассыпался, ветерок подхватил травинки, разнес вдоль берега. Да, Тэмуджина
не одолел никто. Если и теперь они не вышибут его из седла, горькая участь
ждет не одного Нилха-Сангуна.

VII
Весть о бегстве нойонов застала Тэмуджина на новой стоянке. Только что
перекочевали. Люди разгружали телеги, ставили юрты, выхлопывая войлоки.
Над становищем клубилась пыль, висел несмолкаемый гомон. Тэмуджин сам
отвел место для своей юрты и юрт жен, детей, теперь ждал, когда нукеры
приготовят жилье. В голубом небе висел жаворонок, сыпал на землю свои
песни. По зеленеющим холмам разбредались стада. Мать-земля снова была
ласкова к своим детям.
Урон, нанесенный улусу гололедицей, сейчас не казался таким страшным.
Все можно превозмочь, осилить. Идущий в гору будет на вершине. Мысли
Тэмуджина текли ровно, спокойно, с неохотой оторвался от них, когда
подскакал всадник. Он мешком свалился к его ногам, завопил дурным голосом:
- Бежали!
Тэмуджин сразу догадался, о чем речь. Схватил гонца за отвороты халата,
вздернул к своему лицу.
- Кто?
Трещал, расползаясь, халат. От страха гонец лишился языка, сверкал
бельмами глаз, хрипел удавленно. Свирепея, хан отшвырнул его, зычным
криком перекрыл гомон куреня:
- Сюда!
Нукеры хватали мечи и копья, бежали к нему. Подскочив, будто спотыкаясь
о его бешеный взгляд, замирали в почтительном отдалении. Никто ничего не
мог понять. Боорчу наклонился над гонцом, шлепком ладони по щекам привел
его в чувство, стал расспрашивать.
Хан не слушал гонца. Слепой от ярости, кружился на одном месте, терзал
воротник халата, стеснивший грудь. Он сейчас отдал бы половину ханства
тому, кто поставил бы перед ним отступников.
- За спину Ван-хана спрятались,- услышал он удивленно-недоверчивый
голос Боорчу.
Шагнул к нему, сгреб за плечи, закричал в лицо:
- Будь они и под полой Алтан-хана - достану, вырву печень и скормлю
собакам!
Отодвигаясь от хана, Боорчу неуверенно хохотнул, пробормотал:
- Моя бабушка говорила мне: тухлую печень не едят и собаки. Еще
говорила она: не грози волку, когда он за горой,- зря голос надорвешь.
Остуди свою голову, хан.
- Моя голова сама остынет. Растопчу это коровье дерьмо. С землей
смешаю!
- На дерьме коровы, бывает, поскользнется и скакун.- Боорчу увернулся
от него, шагнул к воинам.- Чего рты пораскрывали? Занимайтесь своим делом.
Они остались вдвоем. Хан сел на землю, сцепил на коленях подрагивающие
руки. Курень потревоженно гудел. Люди толкались среди повозок. На земле
валялись мешки, сумы, бурдюки, седла. К траве тянулись волы и кони -
мосластые, вислобрюхие, со спутанной, грязной шерстью. Хану казалось, что
его курень разбит, разграблен... Тяжелая, сумрачная ярость ломила виски.
Стиснув окаменевшие челюсти, он знаком велел Боорчу подать коня.
В сопровождении Мухали, Субэдэй-багатура и Джэлмэ поехал по куреням
своего улуса, обескровленного джудом, обессиленного предательством.
Сутулясь в седле, мрачно вглядывался в лица встречавших его нойонов - кто
предаст следующим? Они были почтительны, произносили пышные юролы -
благопожелания, осторожно (все-таки трое из шести бежавших - его кровные
родичи) порицали отступников. А он не верил ни благопожеланиям, ни
порицаниям, знал: многие предадут не задумываясь. Но почему? Почему они не
прирастают к нему душой, а, как приблудные псы, обглодав брошенную кость,
смотрят в сторону? Ну, кого-то, возможно, и обидел. Но не может же он
потакать желаниям каждого...
Люди везде бедствовали. Он видел рабов, выковыривающих из земли корни
растений и поедающих их тут же, едва очистив, изможденных стариков с
желтыми лицами, тихих ребят с голодными глазами. И гнев на отступников
потеснила тревога. Что, если меркиты или тот же Нилха-Сангун пойдут на
него? Ему, как истощавшей скотине сочные травы, как людям добрая нища,
нужен мир. Сейчас нельзя задирать Нилха-Сангуна. И больше того, если
Нилха-Сангун, подбиваемый родичами, обуреваемый подозрительностью и
завистью, нацелит свои копья на его улус, придется снять перед ним шапку и
униженно просить пощады. Может быть, не дожидаясь, когда это случится,
послать людей к Ван-хану? Но с чем? Не потребовать выдачи
родичей-обнаружить свою слабость и стать невольным подстрекателем
вожделений сынка Ван-хана. Потребовать и получить отказ, не дав на такой
отказ достойного ответа,- то же самое.
Правда, бескормица нанесла урон всем. Это сулило ему надежду тихо
переждать лихое время. Но надежда была слабой, и он не давал ей завладеть
своим сердцем. Если бы не ушли шесть куреней!.. И выбрали же время,
проклятые предатели!
Он был в курене Хулдара, когда нежданно-негаданно от Нилха-Сангуна
прибыл посланец. Еще более нежданной была весть, которую он привез:
Нилха-Сангун, опечаленный тяготами своего народа, страшась многочисленных
врагов, уповая на всегдашнюю приязнь хана Тэмуджина к кэрэитам, желая
упрочить, сделать вечной дружбу двух улусов, хочет видеть своим зятем
Джучи, а женой своего сына - Ходжин-беки. Все готово к сговорному пиру.
Еда и питье, богатые дары ждут хана Тэмуджина, его сына и дочь.
Нилха-Сангун глубоко раскаивается в необдуманном отказе брату своему
Тэмуджину. Из-за болезни отца, которого он любит больше своей жизни, на
него нашло затмение ума... Нилха-Сангун будет ждать его пять дней. Если за
эти пять дней хан Тэмуджин не приедет к нему, горе его будет беспредельно.
Затейливую речь посланца Тэмуджин велел повторить трижды. Вслушивался в
каждое слово, пытался обнаружить за ними скрытый смысл. Все было как
следует, ничего затаенного, если не считать одного: посланец ничего не
сказал о пригретых предателях. Но, может быть, и неуместно было впутывать
их сюда, может быть, это и к лучшему... Только бы справить свадьбу,
укрепить немного свой улус, а уж он найдет способ достать их из-за спины
Нилха-Сангуна... Но почему так торопится Нилха-Сангун? Пять дней... Он ему
даже одуматься не дает. Что кроется за этим? Если кэрэитам снова угрожают
найманы, тогда все понятно. Нилха-Сангун перепугался и готов породниться
даже с мангусом, только бы не остаться одному перед грозными найманами.
Но и это сомнение не стало последним. Почему посланец прибыл от
Нилха-Сангуна, а не от его отца? Или он уже не хан? Или Нилха-Сангун ни во
что его не ставит?
Надо было возвратиться в курень, собрать ближних людей, все обдумать,
но времени у него не было. Посланцу сказал:
- Пусть Нилха-Сангун ждет. Я буду у него вовремя.
За Джучи и Ходжин-беки он отправил Субэдэй-багатура. Сам взял у Хулдара
сотню воинов, подобрал им коней посправнее и отправился к нутугам
кэрэитов. Последним в его владениях был курень Мунлика, отца Теб-тэнгри.
Тут, к своей радости, он застал мать, гостившую у Мунлика, и непоседливого
шамана. Сюда же прискакал Субэдэй-багатур с Джучи и Ходжин-беки.
И мать, и Мунлика больше его самого насторожила внезапная сговорчивость
Нилха-Сангуна.
Вчетвером - он, мать, Мунлик и Теб-тэнгри - сидели в богатой, убранной
шелками юрте хозяина. Мунлик в темном халате, расшитом по вороту
серебряными нитями, накручивал на палец узкую бороду, тянул неопределенно:
- Да-а... Да-а...
- Не езди туда, сын, не надо,- попросила мать, положила на его руку
свою, сжала пальцы, будто так хотела удержать сына возле себя.
Ласковое прикосновение ее руки пробудило в Тэмуджине воспоминания о
тяжелом времени, о тревогах, пережитых матерью. Она и сейчас боится за
него, как в давние годы. Улыбнулся по-доброму, чуть жалея ее, спросил:
- Почему я не должен ехать, мама? Улусу нужен покой...
- Нечистое это дело, сынок. Чует мое сердце - нечистое. Нилха-Сангун
твой давнишний завистник. А все беды на земле - от зависти.
- Эх, мама, уж сейчас-то мне никто не позавидует.
- Да-а... Вот это и непонятно,- сказал Мунлик.- Ты был в силе -
Нилха-Сангун отказал. Твой улус ослаблен - зовет. Правду говоришь,
Оэлун-хатун, не все тут чисто.- Покосился на Теб-тэнгри.- Вот и сын много
дней проводит в моем курене. А он всегда там, где что-то затевается.
Шаман держал чашку на вытянутых пальцах, пил кумыс, весь отдаваясь
этому занятию: наберет в рот, побуркает, гоняя напиток между зубами,
проглотит и прикроет глаза, будто прислушиваясь, как животворная влага
катится по горлу. Тэмуджин хорошо знал повадки шамана. Если он что-то
проведал, будет сидеть и выжидать, когда все выговорятся и договорятся,
потом несколькими словами разрушит намеченное.
- Почему молчишь, Теб-тэнгри?- нетерпеливо спросил Тэмуджин.- Ты начал
вязать этот узелок, тебе его и распутывать.
С закрытыми глазами шаман проводил в желудок еще глоток кумыса,
поставил чашку, ногтем постучал по кромке. Тихий, чистый звон долго не
угасал, и все невольно слушали его. По знаку шамана баурчи добавил в чашку
кумыса. Снова ноготь стукнул по кромке. Теперь звук получился глухим и
коротким.
- Вот... Одна и та же чашка звучит по-разному. Но она - та же. И
Сангун тот же... Он говорил так. Теперь говорит иначе. Но и тогда не хотел
породниться с тобой и сейчас не хочет.
Снежинкой на ладони таяла надежда обрести мир, обезопасить улус. Хану
не хотелось, чтобы эта надежда растаяла совсем. Глухо спросил:
- Уж не сам ли Нилха-Сангун сказал тебе об этом?
Чутким сердцем мать уловила, что на душе у сына, повернулась к шаману:
- Тебе небо что-то открыло? Ты разговаривал с духами? Не томи!
Шаман улыбнулся - так улыбаются несмышленым детям. И Тэмуджин
озлобленно подумал, что когда-нибудь придушит его своими руками.
- Зачем мне спрашивать у Нилха-Сангуна и говорить с духами о том, что
и так узнать не трудно. Я узнал: на сговорном пиру не будет Ван-хана, но
будут твои бесценные родичи и твой дорогой анда Джамуха. Уж они тебя
встретят!
Шаман дурашливо фыркнул, поднял чашку. И опять гонял во рту кумыс,
раздувая впалые щеки.
- Ты не поедешь, сын? Нет?- Мать разгладила складку на плече его
халата.
- Нет,- туго выдавил он из себя.
Какая уж гут поездка! Где мухи посидят, там черви заводятся, где его
анда, там хитрость, коварство, обман. Всему голова - Нилха-Сангун,
шея-Джамуха. И шея вертит головой, как ей захочется... Подумать только -
чуть было не заманили! Бросили наживу, а он и рот разинул, еще бы немного
- и затрепыхался, как таймень на крючке. Шаман опять научил уму-разуму.
Он, видимо, едва бежали родичи, перебрался сюда, на край владений, и
вынюхивал, высматривал... А Джамуха сейчас ждет-поджидает, сладко
прижмуривает свои девичьи глаза,- ну-ну, жди-пожди, дорогой анда!
Радушный Мунлик утром повел его по куреню, показывал, рассказывал.
Курень был многолюден, добротные юрты стояли в строгом порядке. Здесь
меньше, чем у других нойонов, было хилых детей и заморенных стариков. И
харачу не шатались меж юрт в поисках пищи. Все были заняты работой.
Звенело в кузницах железо, острые топоры тележников сгоняли с дерева щепу,
вытесывая оглобли повозок, растеребливали шерсть войлочники...
- Чье же это все?- не без умысла спросил Тэмуджин.
- Мое, хан,- с гордостью ответил Мунлик.
Мое>... А давно ли жил под Таргутай-Кирилтухом, владея всего одной
юртой. Ни шелков, ни халатов, шитых серебром, ни покорных рабов, ни
послушных нукеров у Мунлика не было. Все это дал ему и его сыну-шаману он,
Тэмуджин... Мое... Что бы нойонам в руки ни попало - мое...
- Ты стал таким богатым, что пора и убегать...
Мунлик остановился. Узкая борода дрогнула.
- За что ты так? Я не убегал от вас и в самые черные времена.
- Знаю, помню. Я пошутил. Тебе верю, как своей матери, как самому себе.
Он не лукавил. Мунлику, другу отца, спасшему их от голодной смерти,
нельзя не верить. И все же он хотел бы знать все его самые сокровенные
помыслы. Кто не знает, чем живут, что думают, к чему готовятся друзья и
враги, тот подобен слепцу, одиноко бредущему по степи. Где зрячий даже не
запнется, слепец расшибает себе голову. Он, Тэмуджин, видел не очень
много. На силу свою надеялся. Забыл, что даже могущественные китайские
владыки не пренебрегают услугами послухов вроде Хо. Глаза и уши, скрытые
от других, должны быть во всех куренях, подвластных ему, и в сопредельных
владениях, тогда никакие хитрости врасплох не застанут, тогда ни один из
его нойонов не сумеет подготовиться к предательству, тогда и без шамана он
будет знать все, что нужно. А почему без шамана? Он пусть и берет в свои
руки это дело... Умен, пронырлив, сметлив - лучшего не найти.
Но шаман, когда заговорил с ним, неожиданно отказался.
- Хорошо придумал, хан Тэмуджин, но я не буду твоими глазами и ушами...
- Почему? Разве не честь для каждого служить мне?
- Я тебе не служу, хан Тэмуджин.
От удивления Тэмуджин не сразу нашелся что сказать.
- Кому же ты служишь?
Шаман поднял вверх палец.
- Небу, хан Тэмуджин. Оно, а не земные владыки, направляет мой путь.
Злая усмешка шевельнула рыжие усы Тэмуджина.
- Только небу?
- Только вечному синему небу. До тех пор пока ты угоден небу, я с
тобой.
- Говорил бы иначе. Ты со мной до тех пор, пока помогаю множить стада
твоего отца и твоих братьев.
- Ну, это и так понятно.- Шаман насмешливо посмотрел в лицо хану.
После этого разговора хан долго не мог успокоиться. Стоило лишь
вспомнить слова шамана и то, как эти слова были сказаны,- ярость опаливала
нутро, горячечно метались мысли. Сначала хана бесило беззастенчивое
признание шамана в своекорыстии и ничем не прикрытое стремление жить
наособицу, не признавая над собой ничьей власти. Потом понял, что это -
всего-навсего видимая часть ядовитой травы, корни же скрыты глубже. Шаман
не боится его. А так не должно быть. Что удерживает людей друг возле
друга? Говорят, что нет крепче уз, чем узы родства. Но ему ведомо, что эти
узы порой рвутся, как иссохшая паутина. Когда-то выше родства он ставил
дружбу. Друг - твой, пока угождаешь и потакаешь ему, но воспротивься его
желаниям - и он уже не твой друг, он друг твоих врагов. Не родство, не
дружба удерживают людей под одной рукой. Страх. Всели страх в сердце
человека, и он твой раб. Страх заставляет покоряться и повиноваться. Кто
не боится тебя, тот становится твоим врагом.

VIII
Две черные дырявые юрты стояли рядом. Между ними горел огонь. Над огнем
висел крутобокий продымленный котел. У огня, скрючив ноги, сидели Кишлик и
Бичикэ, чистили луковицы сараны. Вечернее небо над степью было затянуто
облаками. Стояла глухая тишина.
- Дождь будет?- Кишлик поднял взгляд на небо.
Жена ничего не ответила, опустив голову, сколупывала с тугих луковиц
старью, желтоватые чешуйки.
- Скоро Бадай вернется. Может быть, Даритай-отчигин раздобрится и даст
хурута.
И на этот раз Бичикэ не отозвалась. Прошло много времени, как Хасар
непрошено ворвался в их жизнь, а Бичикэ все не может прийти в себя. Раньше
была веселая, разговорчивая, теперь молчит и молчит. Глаза на него не
поднимает, стыдится. Как больная стала. Жалко ее Кишлику, до слез жалко.
Ни в чем она не виновата. Еще хорошо, что подвернулся тогда нойон Джэлмэ.
Не то Хасар мог бы и увезти ее. Натешился бы и бросил в юрту к старым
рабыням. Теперь они хоть вместе, вдвоем как-нибудь переживут горе. Бичикэ
еще будет смеяться. И дети у них будут. Много-много детей.
Очистив луковицы, Бичикэ опустила их в закипевшее молоко.
- Вкусная еда будет!- Кишлик встал рядом с женой, наклонился над
котлом, втянул ноздрями запах.- Еще бы немного хурута... А, Бичикэ?
Положив руку на ее плечо, притянул к себе.
- Э-э, твой халат совсем худым стал. И чаруки разваливаются. Придется
поклониться Даритай-отчигину... Не даст только. Жадный.- Вздохнул,
погладил ее по плечам, по склоненной голове.- А знаешь я о чем думаю,
Бичикэ? Надо попроситься на войну. Лук держать в руках умею, мечом махать
- хитрость невелика. Привезу добычи. Надену на тебя шелковый номрог,
расшитые чаруки. А что? Кто был Джэлмэ? А его брат Субэдэй-багатур? А
Мухали? А Джэбэ? Все свое счастье-богатство на войне отыскали.
- Зачем мне шелк и расшитые чаруки?- тихим голосом спросила Бичикэ.
Он и обрадовался, что она отозвалась, и испугался ее тихого, полного
безнадежности голоса.
- А что тебе надо? Чего хочешь, Бичикэ?
- Хочу, чтобы жили, как раньше...
- И будем! Что нам мешает? Ты же видишь: я тот же. И ты та же.
- Я - нет.- Она прижала руки к груди.- Тут плохо. Больно. Меня будто
раздели донага и навозной жижей облили.
Кишлик крепче стиснул ее плечи.
- Ничего. Мы с тобой вместе, и все будет хорошо. Кто мы с тобой?
Трава. Ветер к земле пригнет - встанем, копыта прибьют - подымемся. А что,
нет?
Из сумеречной степи возник всадник, трусцой подъехал к юртам. Кишлик
принял у него повод, принялся расседлывать лошадь. На Бадае, как и на
Кишлике, был засаленный до блеска, с заплатами на локтях халат из
козлиного меха, подпоясанный обрывком волосяной веревки. Отторочив
седельные сумы и пустые бурдюки, Бадай бросил их на землю, сел к огню.
Кишлик догадался, что ничего съестного из куреня он не привез, но на
всякий случай спросил:
- Ты просил хурута?
- Просил.- Бадай заглянул в кипящий котел, облизнулся.- Не дал
Даритай-отчигин. Еще и отругал. Мало молока ему привозим. Живот мой
пощупал и говорит: Разжирел с моего молока>.
Бадай был молод, поджар, в поясе до того тонок, что кажется, если
крепче затянет свой волосяной пояс, перервется надвое. Кишлику стало
смешно.
- Только Даритай-отчигин мог ущупать жир на твоем брюхе. Совсем одурел
наш хозяин.
Бичикэ сняла с огня котел, разлила в деревянные чашки жидкое хлебово.
Все начали есть. Тишина стала еще гуще. Ни мышь не пискнет, ни птица не
вскрикнет, только слышно, как лошадь Бадая рвет за юртами траву.
- А дождь все-таки будет.- Кишлик повел носом, принюхиваясь.- Юрты
опять протекут, и спать в мокре будем. Нет, чадо идти на войну. Тут
сколько ни работай, награда одна - попреки. Негодный человек
Даритай-отчигин. Сам хорошо не живет и другим не дает.
Съев свою долю вареной сараны, Бадай, подтянув седло, лег на него
головой.
- Хочешь идти на войну - беги в курень. Как раз собирают воинов.
- А ты, Бадай, разве не хочешь привезти из похода много добычи?
- С Даритай-отчигином чужого не добудешь, а свое растеряешь.
- Нам с тобой что терять? Дырки от халатов? Но ты говоришь верно. С
Даритай-отчигином ни тут, ни в походе счастья не найдешь. Я бы пошел с
Субэдэй-багатуром или с Джэлмэ. Они и удачливы, и справедливы... А что?
Джэлмэ тогда Хасара...- Вспомнив, что его слушает жена, умолк на
полуслове, помолчав, спросил:- А кого собрался воевать Даритай-отчигин?
- На Тэмуджина идет.
- Ва-вай!
- Если бы он был один! На хана Тэмуджина идут Нилха-Сангун, Джамуха,
Алтан, Хучар... В курене говорят: они хотели заманить к себе хана и лишить
жизни. Хан Тэмуджин разгадал черный замысел.
- Он и теперь разгадает.
- Не успеет. В курене все бегом бегают. Торопятся нойоны, врасплох
застать хотят. Много людей погибнет, Кишлик.
- Много,- согласился Кишлик.- А за что?- Подсел поближе к Бадаю.-
Может, нам заседлать коней и махнуть туда... А что?
- Куда?- не понял Бадай.
- Уж, конечно, не к нашему хозяину. К хану Тэмуджину. Он откочует.
Людей спасем. Небо вознаградит нас за доброе дело.
Бадай сел, испуганно оглянулся.
- Какие речи ведешь. Кто услышит - язык вырвут.
- Э-э, да ты боязливый!
- Не боязливый... Поедем, а нас настигнут - что будет?
- Не настигнут, если сейчас выедем!
- Прямо сейчас? А кобылиц и овец на Бичикэ оставим?
- Ты что, Бадай! Бичикэ я одну не оставлю.
- Тогда поезжайте, останусь я.
- Оставайся. Нет, и тебе оставаться нельзя. Узнает Даритай-отчигин,
что я убежал, скажет: были в сговоре. И ты лишишься головы. Как же быть?-
Внезапно Кишлик вскочил, плюнул.- Тьфу, дурные наши головы! Собрались
плыть через реку и думаем, как бы не замочить ноги. Что нам овцы и
кобылицы нойона! Пусть разбредаются. Седлайте с Бичикэ коней, а я зарежу
самую жирную овцу, набьем седельные сумы мясом - и в дорогу. Быстро!
Возвратился в свой курень хан Тэмуджин поздно вечером. Не пошел к
женам, не стал ужинать, сразу же лег спать. Вокруг его юрты Боорчу
поставил двойное кольцо кебтеулов - ночных караульных. И он, выходит,
чего-то опасается.
Укладываясь спать, Тэмуджин положил рядом с постелью короткое копье и
обнаженный меч. Сон был не глубок и чуток. Часто просыпаясь, он лежал с
открытыми глазами, прислушивался к приглушенному говору кебтеулов. Под
утро у дверей услышал торопливые шаги. Нащупал рукоятку меча.
- Кто там?
- Я, хан Тэмуджин,- ответил Джэлмэ - и кому-то другому:- Зажги
светильник.
Тэмуджин вскочил, стал одеваться. Второпях не мог найти гутул, крикнул
Джэлмэ:
- Дай скорее огня!
Прикрывая рукой пламя светильника, Джэлмэ вошел в юрту. Тэмуджин
подобрал гутул, сунул в него ногу, выпрямился.
- Перебежчики, хан Тэмуджин.
- Опять?
- Да нет. Прибежали оттуда.
- Давай их сюда.
Он ждал увидеть нойонов и, когда вошли два замызганных харачу,
почувствовал себя горько обманутым.
- Думаешь, теперь я буду доволен и этим?- с раздражением спросил у
Джэлмэ.
Джэлмэ стоял, высоко подняв светильники. Бровастое лицо было хмурым и
озабоченным.
- Ты их послушай, хан Тэмуджин.
- Я - Кишлик, а это мой товарищ Бадай...- не дожидаясь позволения,
заговорил один из харачу.- Мы пастухи твоего дяди.
- Так-так, вы пришли сюда искать милостей?- Он все больше озлоблялся.-
Предав своего нойона, вы ждете награды? За предательство и низкородным
харачу и высокородным нойонам награда одна - смерть!
Бадай в испуге попятился, Кишлик побледнел, поклонился в пояс.
- Хан Тэмуджин, ты не можешь казнить нас. Мы принадлежим
Даритай-отчигину, а он со всем своим владением - тебе. Так какие же мы
предатели? И не за наградой мы пришли, а спасти людей от уготованной им
гибели.- Кишлик подтолкнул вперед своего товарища.- Говори, Бадай, что ты
видел и слышал.
Тому, о чем говорил пастух, верить не хотелось. Если все правда,
страшная беда ждет улус. Окликнув караульного, он велел ему заключить
пастухов под стражу и держать, пока все не прояснится. Посидел, подперев
руками голову.
- Может быть, не правда, а, Джэлмэ?- Но тут же отбросил сомнение.-
Нет, правда. Так и должно быть. Джэлмэ, прикажи гонцам седлать коней, и
пусть они подымают курени.
- Кони уже оседланы, хан Тэмуджин.
- Молодец, Джэлмэ. Созывай нойонов.
- Они уже здесь. Стоят за порогом юрты.
- Позови пока одного Боорчу.
Боорчу уже успел надеть доспехи. Пламя светильника раздробилось на
пластинах его железного куяка, туго стиснувшего грудь, с плеч свешивалась
плотная накидка, меч бил по голенищу гутула.
- Садись. И ты, Джэлмэ, садись. Оба вы мои самые давние друзья. И
только вам я могу поведать, что страх леденит мое сердце. Сколько у нас
воинов?
- Около восьми тысяч, если всех соберем,- сказал Боорчу.
- А сколько, как вы думаете, будет у Нилха-Сангуна?
- Если с ним все наши нойоны и Джамуха...- Джэлмэ прикинул в уме,-
тысяч тридцать. Самое малое - двадцать, двадцать пять.
- Утешил... Можем ли сражаться?
- Сражаться-то можем,- Боорчу сморщился, подергал плечами, поправляя
тяжелый куяк.- Когда я был маленьким, моя бабушка говорила мне: козленок
может забодать козу, но для этого козленок должен стать козлом..
- Надо отходить, хан,- сказал Джэлмэ.
- Отходить...- повторил он.- Когда отойдем, сколько куреней не
досчитаемся? Ни вы, ни я этого не знаем. Но стоять на месте нельзя...
- А не двинуться ли нам навстречу?- спросил Боорчу, загорелся.-
Помнишь, хан Тэмуджин, нас было трое, против нас - сотни и тысячи. Нам
неведом был страх смерти, и мы победили. Разве мы перестали быть мужчинами?
- Боорчу, я мужчина. Умереть в битве мне не страшно. Но я еще и хан.
Моя безрассудная гибель приведет к гибели тысячи людей... Мы будем
отходить, друг Боорчу. Но куда? Направимся на полночь, там нас могут
перенять меркиты. Пойдем на полдень - безводные гоби истребят нас быстрее
воинов Нилха-Сангуна. Остается один путь - на восход солнца, в кочевья,
когда-то принадлежавшие татарам. Как отходить? Вперед пустим кочевые
телеги, стада, табуны, наши семьи и семьи воинов. Войско будет идти сзади,
прикрывая кочующие курени и отбивая охоту повернуть назад, сбежать...
Перед лицом опасности, как всегда, его мысли были ясны и просты, все
маловажное отлетало в сторону как бы само собой. Он знал, что принял
верное решение, но все же спросил:
- Вы согласны со мной? Если согласны, зовите нойонов.
Один за одним в юрту вошли Мухали, Субэдэй-багатур, Джэбэ, неразлучные
друзья Хулдар и Джарчи, Хасар... Полукругом стали у стены юрты. Тэмуджин
поднялся, заложил руки за спину, ссутулился.
- Ну что, бесстрашные багатуры, немного засиделись, накопили лени...
Не пора ли ее растрясти и косточки поразмять?- По лицам нойонов было видно
- шутка не вышла. - В наши курени идет Нилха-Сангун. Гость, что и
говорить, дорогой, и товарищей у него много. А встретить-приветить его по
достоинству нечем. Не запаслись угощением. Потому, нойоны, самое позднее к
полудню все курени должны быть отправлены вниз по Керулену... Воины с
запасом хурута на десять дней собираются тут. За промедление и нерадение
не помилую никого. Так и передайте всем.
И потянулись по обоим берегам Керулена, через ровные, как растянутая на
колышках шкура, долины, через одинаковые, как верблюжьи горбы, сопки
тяжелые телеги, табуны и стада. Шли почти без отдыха. На ночлег
останавливались в потемках, а с первыми проблесками зари снова трогались в
путь.
Бывшие кочевья татар были пустынны. Никто не мешал его движению, и он
возблагодарил небо, что в свое время не дрогнул, без жалости и милосердия
извел под корень опасное племя. Пусть будут жалостливы матери, баюкающие
своих детей. Правитель, страшась пролить чужую кровь, поплатится своей.
От урочища Хосунэ повернули к озеру Буир-нур, миновав его, вышли к
речке Халха. Начиналась летняя жара. На правом берегу, на сухих
возвышенностях, трава увяла, посерела, на левом, более низком и ровном,
была еще зеленой. Тэмуджин надеялся, что жара заставит Нилха-Сангуна
повернуть назад. На северных лесистых склонах Мау-Ундурских гор он оставил
небольшой заслон под началом Джэлмэ, сам дошел до урочища
Хара-Халчжин-элет и тоже остановился. Через день прискакал от Джэлмэ гонец
- кэрэиты приближаются.
Бежать дальше было опасно. Следуя по пятам, враги потеснят его войско,
захватят табуны, людей, уныние вселится в сердце воинов, и тогда уж нельзя
будет и помыслить о сражении. Что ж, боишься - не делай, делаешь - не
бойся...
Он занял пологие предгорья. Внизу, слева и справа степь пересекали
гребни песчаных наносов. Обойти его сбоку будет трудно...
Поздно вечером пришел со своими воинами Джэлмэ. Кэрэиты двигались за
ним следом. Джэлмэ удалось захватить пленного. От него узнали: с войском
идет сам Ван-хан. И все беглые нойоны там, и, Джамуха.
К предгорьям кэрэиты подтянулись утром. Сразу же начали строиться для
битвы. Впереди поставили воинов беглых нойонов, за ними в полусотне шагов
построились джаджираты Джамухи, дальше - кэрэиты. Всю равнину, от одного
до другого песчаного наноса, заполнили ряды воинов. За их спиной цветком
на зелени травы голубел шатер Ван-хана с тремя боевыми тугами на высоких
древках.
Хасар в золоченых доспехах, в шелковой, цвета пламени накидке подъехал
к Тэмуджину.
- Смотри, брат, они построились для обороны. Боятся!
Тэмуджин и сам видел: вражеский строй не для нападения, и тоже подумал,
что они его побаиваются, но не позволил разыграться горделивости. Может
быть, хан-отец, если уж он пришел сам, не доведет дело до драки, может
быть, сейчас, подняв шапку на копье, примчится его посланец для
переговоров...
- Брат, дозволь мне повести передовые сотни!- Ноздри Хасара
раздувались, руки дергали поводья, и каурый жеребец крутил головой.
Хвастун! Красуется!> Тэмуджин холодно взглянул на него.
- Я отрешил тебя от всех дел. И ты пока не заслужил моего прощения.
Наказал его за то, что он вдруг потребовал казни для Джэлмэ.
Разобравшись, в чем дело, едва не отхлестал резвого братца плетью.
Хасар умчался.
Солнце едва приподнялось над Мау-Ундурскими горами, как сразу стало
жарко. За спиной Тэмуджина фыркали лошади, над головой жужжали оводы,
соловый конь под ним не стоял на месте, переступал с ноги на ногу, бил
хвостом по бокам. Никакого посланца от Ван-хана не было. И не будет. Если
бы хотел мира, не пришел бы сюда.
Он повернул коня. Ветками ильмов нойоны отбивались от злых оводов.
Воины стояли за увалом, он видел только шлемы и копья.
- Нойоны, смотрите, против каждого из моих воинов - трое. Битва будет
тяжелой. Готовы ли вы к ней?
Побросав ветки, нойоны дружно ответили: Готовы!>
- Ну что же, тогда давайте вознесем молитву творцу всего сущего -
вечному небу - и понемногу начнем шевелить недругов.
Тэмуджин спешился, стал на колени, закрыл глаза. Он жаждал почти
невозможного, недостижимого - победы, посрамления своих бывших друзей,
своих родичей, и страстные слова молитвы теснились в голове,
схлестывались, путались, теряли смысл. Это была молитва не ума, а
страждущей души, для которой слова и не нужны. Сел в седло, чуть
расслабленный, как после короткого сна, вгляделся в ряды врагов. Они
стояли неподвижно, горячий воздух струился над ними, прохладной голубизной
выделялся ханский шатер.
- Хулдар!
Нойон подскакал к нему, осадил лошадь, привстав на стременах. Широкое
лицо как жиром смазано - блестит, короткая шея открыта, по ней пот бежит
струйками, шлем сдвинут на затылок, по спине колотит сетка из железных
колец.
- Ты почему без куяка?
- Жарко, хан Тэмуджин. К тому же я толстый, меня проткнуть трудно. Это
моему другу куяк нужен, и он его никогда не снимает. Так, Джарчи?
- Так, Хулдар.- Крючконосый Джарчи остановился рядом с Хулдаром.
- Мы сейчас ударим на кэрэитов. Ты, Хулдар, со своими воинами не
оглядываясь, не останавливаясь, как нож в сыр, врезайся в ряды врагов и
пробивайся к шатру. Понятно?
- Понятно, хан Тэмуджин. Но мы всегда и везде - вместе с Джарчи.
Джарчи, разве мы можем сражаться, не видя лица друг друга?
- Хулдар говорит правду, хан Тэмуджин.
- Ну, идите оба. Я очень надеюсь на вас.
- Хан Тэмуджин,- Хулдар поправил шлем,- мы срубим туги кэрэитов у
голубого шатра и подымем твои.
- Ну, багатуры, урагша!
Без барабанного боя, без криков и визга воины потекли вниз. Они
перекатывались через увал и сотня за сотней мчались мимо Тэмуджина.
Горячая пыль из-под копыт обдавала его, лицо, застилала глаза. Он отскакал
в сторону, торопливо вытерся рукавом халата. Узкий строй его воинов,
похожий на копье, стремительно приближался к рядам кэрэитов. Он не
различал, но угадывал: в самом острие копья> Хулдар и Джарчи. Передние
ряды врагов - воины его родичей - пришли в движение. Острие копья>
ударило в середину строя, туго вошло в него. Пробьет или нет? Расколют или
увязнут? Кажется, раскололи... Да, развалили строй надвое и уже добрались
до воинов Джамухи. Пропороли и этот строй. Молодцы! Какие молодцы!
Вслед за Хулдаром и Джарчи в разрыв втягивались новые воины, копье>
утолщалось, превращалось в острый клин. Воины беглых нойонов дрались вяло,
их отжимали к песчаным наносам. Кони, увязая в раскаленном песке,
вздыбливались, падали. Бросая коней, оружие и доспехи, воины бежали под
защиту кэрэитов. Так вам, предателя.
А Хулдар и Джарчи упрямо продвигались к шатру. Там кипел человеческий
водоворот, своих от чужих невозможно было отличить, но он видел черный
боевой туг, приготовленный Хулдаром, чтобы поставить возле ханского шатра.
Качаясь, туг плыл высоко над головами сражающихся. Плыл все медленнее,
временами совсем останавливался. Нет, эта битва не будет выиграна. Слишком
много врагов. Никакая храбрость не заменит силу,
Тэмуджин слез с коня. Нукеры из сотни его караула услужливо разостлали
в жидкой тени ильма войлок, принесли бурдюк с кумысом. Он попил прямо из
бурдюка, сел, прислонился спиной к корявому стволу дерева.
- Пусть подойдет ко мне Джэлмэ.- Когда нойон, подъехав, спешился,
спросил:- Сколько воинов у нас в запасе?
- Восемь сотен, хан.
- Джэлмэ, ты видишь - мы сегодня будем побиты.
- Еще неизвестно, хан.
- Уже известно. Пошли в сражение всех. Оставь при мне человек десять.
Сам скачи в мой курень. Уводи в горы. Там встретимся. Если будем живы.
Джэлмэ вскочил в седло, посмотрел на бушующую внизу битву, лицо его
дрогнуло. Свесился с седла.
- Зачем шлешь в битву последних людей, если побеждают они?
- После этой победы они не потащат ноги. Не медли, Джэлмэ.
Восемь сотен свежих воинов не могли изменить ход битвы, но сделали ее
еще более ожесточенной. Солнце давно перевалило за полдень. И земля, и
безоблачное небо пылали от зноя. Но люди будто не чувствовали ни жары, ни
усталости, шум битвы не утихал ни на мгновение. Иногда казалось, что
кэрэиты взяли верх, битва накатывалась на предгорья, и нукеры его караула
начинали просить Тэмуджина сесть на коня. Но через какое-то время сражение
перемещалось назад, Оставляя на земле раненых и павших воинов.
Черный боевой туг, все время маячивший недалеко от ханского шатра,
теперь то появлялся, то исчезал. Казалось, чьи-то руки держали его из
последних сил. Воины Тэмуджина дрались как никогда в жизни. В душе хана
росло, заполняло грудь чувство благодарности...
Перед заходом солнца сама по себе, как огонь, съевший все топливо,
угасла битва. Его воины стали отходить. Никто их не преследовал. Два
нукера принесли на руках Хулдара. Отважный нойон был тяжело ранен. Его
глаза помутнели от боли, резко обозначились широкие скулы на бледном, как
береста, лице. Тэмуджин положил на лоб Хулдара руку.
- Ты багатур, каких не знала наша земля.
- Я не смог поставить туг у шатра.
- Ты сделал больше, чем дано человеку.
- Мы победили, хан?
- Нет, Хулдар. Но мы будем живы.
Хулдар прикрыл глаза, помолчал.
- Хан, небо зовет меня... Не забудь о моих детях.
- Они не будут забыты, клянусь тебе, Хулдар!
Прискакал Джарчи, стремительно соскочил с коня, стал перед Хулдаром на
колени.
- Не уберег я тебя, друг. Э-э-э-ха!
На взмыленных лошадях, потные, грязные, окровавленные, поднимались по
склону, тащились мимо Тэмуджина воины. Проехал Хасар. Не подвернул, даже
не взглянул на него. От огненной накидки остались клочья, позолоченный
шлем блестел вызывающе ярко. Возле Тэмуджина собрались нойоны.
- Я не вижу Боорчу. Где он?
Нукеры караула побежали разыскивать Боорчу. Его нигде не было. Тэмуджин
долго смотрел на оставленное поле брани. Везде лежали люди и кони.
Казалось, безмерная усталость свалила их на горячую землю. О Боорчу,
Боорчу! Тяжело поднялся, вдел ногу в стремя. Нукеры помогли ему сесть в
седло.
- Нойоны, мы сделали одну половину дела. Нам надо уходить.
Нойоны ответили ему тяжелым вздохом.
- Я знаю, люди едва держатся на ногах и спотыкаются кони. Но надо
уходить.
Шли всю ночь, подымаясь в горы. На рассвете Тэмуджин дал воинам
короткий отдых. Попадали в траву кто где стоял. От храпа сотен людей
задрожали листья деревьев. Тэмуджин не мог уснуть. То ложился, то вставал
и ходил, перешагивая через спящих.
Утро снова было жарким. Но здесь, высоко в горах, среди редких сосен,
ильмов и вязов, все время тянул ветерок, нес легкую прохладу.
Среди спящих воинов пробирался всадник на низенькой неоседланной
лошади. Его ноги почти касались земли. Тэмуджин вгляделся в лицо с
огромным синяком под правым глазом и быстро пошел навстречу.
- Друг Боорчу! Жив!
- Жив, хан Тэмуджин!- Боорчу слез с лошади.- И даже добычу захватил -
этого богатырского коня.
Они сели под сосной. Половина лица Боорчу распухла, правый глаз заплыл,
но левый смешливо щурился.
- Ты где был?
- Отдыхал. Там, в сражении, какой-то дурак хотел рубануть меня мечом.
Я подставил свой. Его меч повернулся плоской стороной и приложился вот
сюда.- Боорчу прикоснулся к синяку.- Я сковырнулся с лошади. Из глаз искры
так и сыплются. Ну, думаю, пожар будет... Когда пришел в себя, вокруг
кэрэиты. А у меня ни коня, ни меча, только нож. Э-э, сказал я себе,
полежи, подожди своих. И пролежал до самого вечера. Стемнело - пополз.
Наткнулся на завьюченного коня. Вьюк срезал, сел - и где шажком, где
трусцой - сюда.
- Я рад, друг Боорчу, что ты жив. И без того много потерял. Печень
усыхает, как подумаю, сколько воинов погублено И это не все. Я велел
Джэлмэ увести в горы мой курень. Своих жен и детей посадим на коней, все
остальное придется бросить. А другие курени? Они полностью станут добычей
Ван-хана. Люди, юрты, стада, табуны - все, что мы собрали за эти годы.
Друг Боорчу, мы снова будем голыми и гонимыми.
Тоскливое отчаяние нахлынуло на него. Сейчас ему казалось, что всю свою
жизнь он карабкался на скалистую кручу. Думалось порой: вот она, вершина,
можно остановиться, оглядеться, перевести дух, но в это самое время из-под
ног вырывалась опора; обдирая бока, он скатывался вниз, хватался руками за
одно, за другое, останавливался и, не давая себе отдышаться, снова лез
вперед. И опять не на твердые выступы, а на осыпь ставил свои ноги.
- Хан Тэмуджин, ты перечислил не все потери.- Боорчу сорвал листок,
размял его в кашицу, прилепил к синяку.- Ты недосчитаешься многих нойонов.
После битвы не все пошли за тобой, а повернули коней к своим куреням.
Сегодня побегут с поклоном в шатер Ван-хана. Некоторых я пробовал
завернуть. Не слушают.
Тэмуджина это не удивило. Все так и должно быть. Пока широки крылья
славы, под них лезут все, обтрепали эти крылья - бегут без оглядки.
Бегут... Но кто-то и остается.
- А ты, Боорчу, никогда не убежишь от меня?
- Нет, хан Тэмуджин.
- А почему?
- Я твой друг.
- Ну, а если бы не был другом? Был бы просто нойоном Боорчу?..
- Смотря каким нойоном, хан Тэмуджин. Будь я владетелем племени,
пожалуй, ушел бы. Что мне тащиться за тобой, побитым? Сегодня наверху
Ван-хан - поживу за его спиной. Завтра ты подымешься - приду к тебе. Что я
теряю? Племя всегда со мной, я над ним господин.
- Все это, друг Боорчу, не ново... Скажи лучше о другом. Вот ты нойон
тысячи моих воинов. Почему ты не уйдешь от меня, когда я бедствую?
- Что мне это даст? Увел я тысячу воинов. А в ней и тайчиуты, и
хунгираты, и дорбены - кого только нет! Их семьи, родные, друзья остались
в твоих куренях. Через десять дней от моей тысячи мало что останется, все
убегут обратно.
- Но ты можешь забрать и семьи, и родных!- Тэмуджин пытливо смотрел на
Боорчу.
- И все равно убегут. Я над ними поставлен тобой. Если я ушел от тебя,
моя власть кончилась. Я для них совсем не то, что родовитый нойон для
своего племени.
Тэмуджин кивнул. Суждения Боорчу подтверждали его собственные. И то,
что раньше виделось ему размытым, как сквозь зыбкое степное марево,
обретало твердые очертания. Только бы выжить и не растерять остатки сил.
- Давай, друг Боорчу,- поднимать воинов.
Потянулись трудные дни скитаний. Умирали раненые, издыхали лошади,
нечего было есть. Но Тэмуджин не останавливался ни на один день. Сначала
вел воинов по лесистым горам, по самым труднопроходимым местам, потом,
тогда уже все выбились из сил, повернул на север, на степные равнины.
Приободрились люди, веселее стали кони.
У озера Бальджуна решил остановиться.
Всадники бросились к воде. Копыта коней подняли ил, вода стала грязной.
Но люди пили ее, черпая горстями, ополаскивали лица, смачивали головы.
Тэмуджин спешился. К нему подтягивались нойоны. Сколько их осталось?
Вот давние друзья Боорчу и Джэлмэ, вот кривоногий, ловкий Мухали, вот
длинный строгий Субэдэй-багатур, вот крепкий, неутомимый Джэбэ. Но многих
нет, ушли, покинули его. Умер отважный Хулдар. Потерялся где-то брат
Хасар.
Он взял у воина деревянную чашу, зачерпнул в озере мутной воды.
- Верные друзья мои! Великие тяготы пали на нас. Зложелатели и
отступники ввергли в беду, лишили всего. Но мы живы и будем сражаться, и
горе тому, кто сегодня радуется нашему поражению! Небо указало мне путь
истины. Гниль измены и предательства будет искоренена навеки, мой улус
возвеличится, и каждый из вас получит в десять раз больше того, что
потерял сегодня. Клянусь вам! И если не сдержу этой клятвы, пусть небо
превратит меня в такую же грязную воду, какую я сейчас пью. Будем верны
друг другу!
Попив, он передал чашу Боорчу, тот, отхлебнув, протянул Джэлмэ. Чаша
пошла по кругу, и все прикладывались к ней опаленными солнцем губами.
Тэмуджин смотрел на изнуренных нойонов и воинов и думал, что пока эти
люди с ним, любая беда - не беда. Все они - его люди. Вспомнил слова
безвестного пастуха Кишлика: Мы принадлежим Даритай-отчигину, а он со
всем своим владением - тебе>. Так не было. Где тысячи воинов, которые, как
он думал, должны были быть у него? Одних увели родичи, другие ушли с
нойонами, отпавшими после битвы. Всегда его улус был похож на шубу,
собранную из клочьев. Один клочок больше, другой меньше, один пришит
крепко, другой держится на ниточке. Теперь все будет иначе. Шаг за шагом
он подходил к тому, что открылось сейчас.
- Джэлмэ, живы ли те два пастуха? Если живы, приведи ко мне.
Пастухи оказались живы, но едва передвигали ноги. Они тащились за
войском пешком, гутулы давно изорвались, босые ноги были в струпьях,
кровоточили и гноились. Сквозь дыры на халатах проглядывало голое тело.
- Джэлмэ, первым делом накорми их. Потом одень и обуй. Дай коней и
оружие. Вы были рабами, теперь вольные люди. Это за то, что не забывали,
кому принадлежите. Вы предупредили о коварном нападении на мой улус. За
это жалую каждому из вас почетное звание дарханов. Отныне каждый убитый
вами на облавной охоте зверь - ваш, все добытое вами в походе - ваше. И
никто не смеет заставить вас и ваших потомков делиться с другими любой
добычей.
Оба пастуха, кажется, плохо уразумели, какое счастье им привалило. Но
воины, слушавшие его, одобрительно зашумели: Справедлив и щедр наш хан!>,
Делающему добро добром и платит!>
- Пусть небо продлит твои дни, хан!- поблагодарил наконец Кишлик.
О Ван-хане никаких вестей не было. Тэмуджин дал всем два дня отдыха,
затем отобрал наиболее выносливых воинов и под началом Субэдэй-багатура,
Джэбэ, Мухали отправил охотиться. Каждый день облавили дзеренов, этим и
кормились. Достаток пищи быстро поставил на ноги воинов, на обильных
кормах поправились кони.
У него осталось четыре с половиной тысячи воинов. Не много. Но это были
воины! Один стоил трех. Храбры, выносливы, привычны к сражениям и,
главное, до конца верны.
Недалеко от Бальджуны были кочевья хунгиратов. Он послал к ним Джарчи с
повелением привести племя к подданству. Соплеменников жены Тэмуджин не
любил, не мог забыть, как они высмеивали его, когда ездил за Борте. И
позднее от них была одна досада. Покориться ему отказывались, путались с
Джамухой.
Он не надеялся, что хунгираты признают его своим ханом. И не время ему
было затевать с ними драку. Но нужны были табуны и стада, люди и кочевые
телеги... К его удивлению, хунгираты покорились без колебания. Их склонили
к этому Дэй-сэчен и его сын Алджу - так по крайней мере говорили они сами.
Как бы там ни было, он получил все, что хотел, не потеряв ни одного воина.
Бескровная эта победа, такая важная для него сейчас, показала: кочевые
племена не считают, что он сломлен, раздавлен. Ван-хану не удалось
обломать крылья его славы. Раз так, он сумеет набрать новых воинов. Но для
этого нужно время. И после нелегких размышлений он решил просить у
Ван-хана мира.
Подобрав двух посланцев, велел им запомнить до слова его речи,
обращенные к хану-отцу и Нилхе-Сангуну, Джамухе, родичам...

IX
В шатре Ван-хана собрались все нойоны: ждали посланца хана Тэмуджина.
Нойоны громко разговаривали, и Ван-хана раздражали веселые голоса, яркий
шелк нарядов... Празднуют. Довольны. А он не находит себе места. С тех пор
как поддался уговорам сына и Джамухи, изводит себя думами. Но они
бесплодны, как пески пустыни.
В поход на Тэмуджина он не собирался. Войско вел сын. Но едва воины
скрылись за степными увалами, велел седлать коня и помчался вдогонку. Ни
сына, ни Джамуху это не обрадовало. Осторожно, незаметно они отодвинули
его от всех дел. У него спрашивали совета, а делали все по-своему. Но
перед битвой он как бы стряхнул с себя нерешительность, взял управление
войском в свои руки, не позволил сыну и Джамухе всеми силами навалиться на
прижатого к горам Тэмуджина. Чего-то ждал. Чего? Может быть, встречи с
Тэмуджином. Но что могла изменить эта встреча? Слишком далеко зашла
вражда...
Поставив воинов обороняться, он лишил их подвижности, и горестно было
ему видеть, как они гибнут. Но то, что Тэмуджин ловко воспользовался его
оплошностью, вызывало чувство, похожее на гордость,- все-таки он его сын,
хотя всего лишь названый. Воины Тэмуджина почти прорвались к его шатру.
Нилха-Сангун, вне себя от ярости, сам кинулся в сражение. Стрела вонзилась
ему в щеку, раскрошив четыре зуба. Кто занозист, занозу и поймает!>-
подумал он, но тут же до боли в сердце стало жалко сына.
После битвы нойоны звали его идти по следам Тэмуджина. Он не пошел.
Подождем, когда выздоровеет Нилха-Сангун>. Джамуха без конца
просил-уговаривал, слова его и ручейками журчали, и весенней листвой
шелестели, и холодком осени дышали, но он остался тверд, хотя и сам
понимал: нельзя давать Тэмуджину передышки.
Нойонов, отпавших от Тэмуджина после битвы, принял сурово. Ни с кем не
захотел говорить. Но когда воины захватили жен и детей Хасара (сам бежал,
побросав золоченые доспехи), он велел поставить для них юрту,
поить-кормить, как гостей.
Его нойоны и сын всего этого не понимали и открыто не одобряли. Он
чувствовал, как растет стена отчуждения, делая его одиноким.
В шатер вошел Нилха-Сангун, сел рядом с отцом.
- Наши люди хотели выведать у посланцев, сколько чего осталось у
Тэмуджина. Молчат.
От раны Нилха-Сангун еще не оправился, трудно ворочался язык в разбитом
рту, и речь его была невнятна, распухшая щека топырилась под повязкой,
кособочила лицо.
- А-а, ничего у Тэмуджина не осталось!- Даритай-отчигин
пренебрежительно махнул рукой.- Все курени захватили.
- Курени-то захватили...- Джамуха смотрел не на Даритай-отчигина, а на
Ван-хана, ему и предназначал свои слова.- Но воины у него еще есть. Я
расспрашивал пленных, высчитывал - есть воины. Сегодня мало. Завтра будет
много. Сегодня он будет слезно плакать, а завтра кое-кому кишки выпустит.
- Ты злым становишься, Джамуха,- сказал Ван-хан.
- Это оттого, что кое-кто слишком добрый.
В него, Ван-хана, метал Джамуха стрелы. И нойонов не стеснялся.
- Слышал поговорку: как только у козленка выросли рога, он бодает свою
мать? Это о тебе, Джамуха.
- Нет, хан, не обо мне. Это о Тэмуджине. И не козленок он давно уже.
Многим своими рогами живот вспорол.
Нойон ханской стражи вошел в шатер, громко сказал:
- Великий хан, у твоего порога послы хана Тэмуджина. Пожелаешь ли
выслушать их?
- Пусть войдут.
Посланцы хана Тэмуджина - два молодых воина - не пали перед ханом ниц,
поклонились в пояс и выпрямились. Так не кланяются послы побежденных.
Забыв о приличиях, Нилха-Сангун толкнул отца в бок, что-то сердито
пробулькал развороченным ртом. Ван-хан махнул посланцам рукой - говорите.
- За что, хан-отец, разгневан на меня, за что лишаешь покоя? В давние
времена тебя, как меня сегодня, предали нойоны, и с сотней людей ты был
принужден искать спасения в бегстве. Тебя принял, обласкал, стал твоим
клятвенным братом мой благородный родитель Есугей-багатур. Его воины стали
твоими, и ты возвратил утерянный улус. Не за это ли гневаешься на меня?
Посланец Тэмуджина говорил и с укором смотрел в лицо Ван-хану. Но не
его, а светлоглазого Есугей-багатура видел перед собой Ван-хан...
- Вспомни, хан-отец, как в твои нутуги пришел с найманами твой брат
Эрхэ-Хара. Ты искал помощи в землях тангутов - нашел унижение. Ты просил
воинов у гурхана кара-киданьского - тебе отказали. Слабый от голода и
дальних дорог, в одежде, которую не приличествует носить и простому
нукеру, ты пришел ко мне. И я отправился в поход на меркитов, побил их, а
всю добычу отдал тебе. Не за это ли сегодня преследуешь меня?
Ван-хан сгорбился. Верно, все верно... Не будь тогда Тэмуджина или не
пожелай он помочь, давно бы истлели где-нибудь его кости и кости
Нилха-Сангуна.
- На тебя, хан-отец, я никогда не таил зла. Вспомни, как ты, поверив
наговорам злоязыких людей, кинул меня на растерзание Коксу-Сабраку. Но я,
вразумленный небом, ушел. Коксу-Сабрак захватил много твоих куреней, стад
и табунов. Я послал своих воинов, они отбили захваченное и все возвратили
тебе. Не за это ли сегодня забрал мои курени, мой скот, жен и детей моих
воинов?
Слова падали, как капли воды на голое темя. Ван-хану хотелось встать и
уйти, ничего не слышать, никого не видеть.
- Стремя в стремя ходили мы на врагов, хан-отец, и все они склонялись
перед нами. Я никогда не говорил, что моя доля мала и я хочу большей, что
она плоха и я хочу лучшей. По первому слову, по первому зову я спешил к
тебе. Не за это ли ты хочешь бросить меня под копыта своих коней?
Воин замолчал,отступил на два шага. На его место стал другой посланец,
наклонил голову перед Нилха-Сангуном.
- Брат мой Нилха-Сангун, двумя оглоблями были мы в повозке хана-отца.
Тебе этого было мало. Тебе захотелось самому сесть в повозку, стать ханом
при живом отце. Ты многого добился. Радуйся, весели свое сердце. Но не
забывай: сломалась одна оглобля - телеге стоять.- Посланец повернулся к
Алтану и Хучару.- В трудные времена, когда не дожди и росы увлажняли
родную землю, а кровь наших людей, когда младшие не признавали старших, а
старшие не заботились о младших, я говорил Сача-беки: Стань ханом ты, и я
побегу у твоего стремени>. Сача-беки отказался. Тогда я сказал тебе,
Алтан: Стань ханом ты, и я буду стражем у порога твоей юрты>. Ты не
захотел. Я сказал тебе, Хучар: Стань ханом ты, и я буду седлать твоего
коня. Ты не пожелал. Все вы в один голос сказали мне: будь нашим ханом ты,
Тэмуджин. Я согласился и дал клятву обезопасить наши владения от врагов.
Из одного сражения я кидался в другое. Я сокрушил татар, извечных наших
врагов, я подвел под свою руку тайчиутов, я много раз побивал меркитов.
Своим мечом я добыл то, чего наша земля не знала многие годы,- покой. Я
взял много скота, женщин и детей, белых юрт, легких на ходу телег и все
роздал вам. Для вас и облавил дичь степей, гнал на вас дичь гор. Чего же
не хватало вам? Что вы пошли искать в чужом улусе, преступив свои клятвы?
Лицо Алтана пылало красным китайским шелком. Хучар выворачивал из-подо
лба угрюмые глаза. Даритай-отчигин сжал узенькие плечи, затаился, будто
перепел в траве, спросил испуганно:
- Какие слова племянника для меня?
- Для тебя нет никаких слов.
- Что же это такое? Почему же?..
Посланец отыскал глазами Джамуху.
- Слушай меня, мой анда. В далекие годы счастливого детства в юрте
матери моей Оэлун мы поклялись везде, всегда, во всем быть заодно. Став
взрослыми и соединившись после долгой разлуки, мы повторили слова клятвы.
Но ты покинул меня и с тех пор, не зная устали, замысливаешь худое.
Неужели ты не боишься гнева вечного неба, перед лицом которого клялся?
Неужели ты думаешь, что ложь и хитроумие осилят правоту и прямоту?
Берегись, анда, придет время раскаяния, и тебе нечем будет оправдать себя
ни перед людьми, ни перед небом!- Посланец вновь поклонился Ван-хану.- К
твоей мудрости, хан-отец, обращаюсь я. Не порть свою печень гневом
неправедным, вдумайся, и ты поймешь: не я твой враг. Поняв, шли посланцев
к озеру Буир-нур, туда же подошлю я своих. И пусть они без шума и крика
обдумают, как нам поступить, чтобы впредь не рушить доброго согласия двух
наших улусов.
Посланцы с достоинством поклонились, покинули шатер. Нойоны ждали, что
скажет Ван-хан. А ему трудно было сказать что-либо. Видел всю свою жизнь,
полную превратностей и мук. В самое горькое время не сам Тэмуджин, так его
отец оказывались рядом. Как бы там ни было, он, выходит, забыл добро,
сделанное ими, дал вовлечь себя в постыдное дело. Не надо было слушать
Нилха-Сангуна и Джамуху. Но и как не слушать? Если Тэмуджин замыслил
отобрать у Нилха-Сангуна улус, а так оно, наверное, и есть, для чего была
его собственная жизнь, все походы, войны, казнь единокровных братьев?
Ничего этого он нойонам сказать не может. Не поймут они этого...
- К Буир-нуру надо, наверное, кого-то послать...
- Для чего, хан-отец? Уж не хочешь ли ты вести переговоры с андой?-
Джамуха распахнул густые ресницы так, будто был удивлен безмерно.
- Тэмуджин теперь ослаб, войско его малочисленно. Кому он теперь
опасен?
Трудно ворочая языком, сын сказал:
- Если змея ядовита, все равно, толстая она или тонкая.
Алтан одобрительно закивал головой.
- Верно говоришь, достойный сын великого хана! Мы повергли Тэмуджина
на землю, а он осмеливается грозить нам! О чем с ним говорить? Уж мы-то
его знаем. Мы пришли к тебе, великий хан, искать защиты, а ты спасаешь
Тэмуджина.
- Я вас не звал!- осадил его Ван-хан.
И лицо Алтана опять запылало красным шелком. Он обиженно умолк и больше
не проронил ни слова.
- Хан-отец, я не могу понять своим скудным умом: зачем вдевать ногу в
стремя, если не хочешь сесть в седло?- спросил Джамуха.- Ради тебя мы
пошли на Тэмуджина, ради тебя проливали кровь наши воины. Тэмуджин побит,
а ты рукой, занесенной для последнего удара, хочешь обласкать его.
Хан-отец, ты погубишь себя и нас!
- Кому суждено быть удавленным, тот не утонет,- устало отбивался
Ван-хан.
Спор становился все более бурным. Хан искал поддержки, но ее не было.
Сын озлобленно твердил: Тэмуджина надо добить!> Брат Джагамбу, бежавший
когда-то с нойонами-заговорщиками в страну найманов, после возвращения
виновато держался в стороне, не высовывался со своими суждениями. Один
Алтун-Ашух вроде бы хотел помочь хану, но на него зыркнул злыми глазами
Нилха-Сангун, и нойон умолк. Ван-хан уступил:
- Ладно, я не пошлю людей к Буир-нуру. Но и гонять по степи Тэмуджина
не буду. Есть дела худые и добрые, есть вредные и полезные. Наверное,
добрым и полезным делом было бы навсегда лишить Тэмуджина возможности
возвеличиваться над другими. Но есть еще и совесть. Она повелевает мне
вручить это дело на суд всевышнего. Это мое слово - последнее.
Нойоны, Джамуха, Нилха-Сангун ушли от него недовольные.
А спустя несколько дней верный Алтун-Ашух проведал: Джамуха, Алтан,
Хучар и Даритай-отчигин, кое-кто из кэрэитских нойонов сговариваются убить
Ван-хана и посадить на его место Нилха-Сангуна. Ван-хан потребовал, чтобы
Джамуха и родичи Тэмуджина незамедлительно явились к нему. Они пренебрегли
его повелением. Тогда он послал нукеров, хотел привести силой и самолично
дознаться - правда ли? Джамуха и родичи Тэмуджина подняли воинов, побили
нукеров и ушли в сторону найманскую. Посланное вдогонку войско смогло
отбить лишь несколько табунов. Потом был слух: родичи Тэмуджина дорогой
перессорились, Даритай-отчигин отделился от них и ушел к своему
племяннику.
Ван-хан возвратился в родовые кочевья.

Х
По редколесью крутого косогора медленно шли две косули. Они часто
останавливались, поднимали маленькие сухие головы, сторожко поводили
ушами. Хасар лежал за серым, вросшим в землю камнем. следил за каждым
движением животных - приблизятся или отвернут в сторону? Руки судорожно
сжимали лук и стрелу, от напряженной неподвижности ныл затылок. Подойдут
или нет? Можно было бы уже стрелять, будь в руках прежняя сила. Но он
много дней подряд ничего не ел, обессилел до того, что с трудом передвигал
ноги. Косули приближались. Вот они остановились, одна повернулась боком к
нему, сорвала с куста лист. Пора. Натянул лук. В глазах потемнело от
усилия, часто заколотилось сердце - жизнь или медленная смерть? Стрела
вонзилась косуле в шею, и она, высоко подпрыгнув, упала в куст, с треском
обломав ветки. Он побежал к ней, на ходу выдергивая нож, упал на еще
живое, бьющееся тело, разрезал горло, стал хватать открытым ртом
клокочущую струю крови. Утолив немного голод, встал, вытер забрызганное
кровью лицо. Теперь он будет жить.
После битвы с кэрэитами Хасар не поехал за братом. Разыскал свой
курень, хорошо отдохнул и стал неторопливо собираться в дорогу. За братом
он не пойдет. Слишком уж строг, несправедлив к нему старший брат. Он
пойдет к Ван-хану, будет служить ему. У Тэмуджина что выслужишь? Скоро от
него все разбегутся, останется с Джэлмэ да Боорчу. И, как знать, не
наступит ли такое время, когда старший брат принужден будет просить помощи
у него, Хасара. Вот тогда он ему все выскажет, все свои обиды выложит.
Кэрэиты налетели на его маленький курень, как голодные вороны па
падаль. Он бросился к их нойону Итургену:
- Вели прекратить грабеж и насилие! Я сам собрался идти к хану.
- Ха! Собралась женщина замуж за нойона, просыпаясь в постели харачу!
- Ты что! Не знаешь, кто я?
- Да уж знаю. Братец Тэмуджина. Ну и что? Мы пленили и тебя, и всех
твоих людей. Вот и весь разговор.
Итурген спешился у его юрты, вошел в нее, как хозяин, осмотрел дорогое
оружие, стал примерять его доспехи.
- Не трогай!- Хасар выхватил из его рук золоченый шлем.
Кто-то из нукеров Итургена из-за спины, через голову хлестнул по лицу
плетью. Хасар ослеп от боли и ярости. Ударил кулаком Итургена. Две его
жены и дети испуганно закричали, заплакали. На их глазах кэрэиты избили
Хасара, вышибли пинками из юрты.
Он вскочил на коня Итургена, поскакал в лес. Кэрэиты погнались за ним,
подшибли коня, он пешком достиг леса, спрятался в зарослях колючего
боярышника. Кэрэиты не очень-то утруждали себя поисками. Все забрали и
ушли, прихватив с собой и жен, и детей, и рабов. Он остался один. И все
равно хотел идти к Ван-хану. Но одумался. Если так задиристо вел себя
Итурген, чего можно ждать от Нилха-Сангуна? Не вздумает ли сын хана
выместить на нем зло, питаемое к Тэмуджину?
Опасаясь рыщущих повсюду кэрэитов, день просидел в зарослях боярышника,
потом отправился искать Тэмуджина. Однажды набрел на умирающего воина.
Раненный, он отстал от войска Тэмуджина, обессилел от потери крови, жары и
голода. От него Хасар узнал, куда направился брат. Воину ничем помочь не
мог. Забрал его лук со стрелами, нож, огниво с кремнем.
До этого дня ему не удавалось подстрелить ни зверя, ни птицу. Он уже
думал, что придется умереть в одиночестве, как тому воину... Теперь будет
жить!
Хасар развел огонь, обжарил кусок печени, поел, передохнул немного, еще
раз поел. После этого снял с косули кожу, разрезал мясо на тонкие ремни,
развесил его над огнем. Сутки он подвяливал мясо на огне и жарком солнце.
За это время насытился, отдохнул. Сложив мясо в подсушенную кожу,
отправился дальше.
Через несколько дней он пришел на берег Бальджуны. Мать, увидев его
живым и здоровым, расплакалась, братья Бэлгутэй, Тэмугэ и Хачиун не знали,
как и чем угостить. С Тэмуджином встречаться не хотелось, но надо было
показаться ему на глаза и сказать: Прибыл>. Пошел в ханскую юрту. У
коновязи стояло много коней, толпились вооруженные нукеры.
- У хана собрались нойоны?- спросил он караульного, намереваясь уйти:
брат, чего доброго, начнет выговаривать ему при всех.
- Возвратился ваш дядя. Только что приехал.
Это было что-то очень уж невероятное. Хасар вошел в юрту. Брат сидел,
растопырив колючие усы. У его ног, распластываясь на войлоке, отбивал
поклон за поклоном, всхлипывал и что-то жалобно бормотал Даритай-отчигин.
Увидев Хасара, Тэмуджин дернул бровью.
- Откуда ты? Садись. Потом поговорим. Дядя, ты не омывай слезами мои
гутулы. Распрямись и посмотри мне в лицо. Ты хотел моей гибели, грязная
твоя душа! Зачем же вернулся? Или ты забыл, что я сделал за такую же
провинность с Сача-беки и Бури-Бухэ?
- Дорогой племянничек, не хотел я твоей гибели! Небо призываю в
свидетели!- Узкие плечи Даритай-отчигина затряслись.- Не хотел!
- Зачем же ты, старая, затрепанная кошма, потащился к Ван-хану?
- Только ради тебя и дел твоих, дорогой племянничек! Думаю: все
разузнаю-выведаю, всех на чистую воду выведу...
- Не оскверняй ложью свои седины и наш высокий род! Умри достойно.
- За что же я должен умереть? Прости, хан! Помилуй, хан! Стар я стал и
умишком слаб, запутали зловредные Алтан с Хучаром и твой анда Джамуха.
Обманули, окрутили. Неужели ты меня, старого, умом слабого, предашь казни?
Ты, сын моего любимого брата Есугея!.. Ты, мой любимый племянник!..
Друзья Тэмуджина переглядывались. Хасар насупился. Как Тэмуджин не
поймет, что унижает свой род перед этими безродными?
- Уйди с глаз моих, дядя. Подожди за порогом юрты.
Беспрерывно кланяясь, приговаривая, как заклинание: Не казни!
Помилуй!>, дядя попятился к выходу. Тэмуджин бешено хватил кулаком по
своему колену.
- Предатель! Сломаю ему хребтину!
- Не делай этого, хан Тэмуджин,- осторожно попросил Боорчу.- Он твой
дядя.
- Дядя...- передразнил его Тэмуджин.- Один дядя, другой брат, третий
друг. Одного прости, другому спусти, третьего пожалей. А почему? Разве
установленному однажды не должны следовать все, от харачу до хана?
- Должны, хан,- подтвердил Боорчу.
- Так чего же ты хочешь от меня?
- Добросердия, хан. Твой дядя возвратился сам и этим искупил половину
своей вины. Щадя повинившихся, мы многих врагов сделаем друзьями. Кроме
того, хан, твой дядя - Отчигин, хранитель домашнего очага твоего деда
Бартана-багатура. Разумно ли гасить огонь в очаге своего предка?
Тэмуджин вскочил, сцепил за спиной руки, сильно сутулясь, забегал по
юрте, браня дядю непотребными словами. Резко остановился, приказал:
- Позовите мою мать.
Когда мать пришла, он сел на свое место, пригладил всклоченную бороду.
- Мать, ты видела, ко мне побитым псом притащился мой дядя. Велика его
вина. В трудное время он оставил тебя одну, не захотел помочь. Спасая свое
владение, он лизал пятки нашего гонителя Таргутай-Кирилтуха. Я простил ему
эту вину, вину перед нашей семьей. Мне, хану, он давал клятву верности -
нарушил ее. Как хан, я должен его казнить, как сын его брата - помиловать.
Тебя спрашиваю, мудрая мать моя: как хану или как его племяннику
долженствует поступить мне сегодня с нашим родичем?
- Не суди его строго, сын. Он слабый человек, небо не наградило его ни
силой тела, ни силой духа. Не укорачивай пути своего дяди, сынок, не гневи
небо.
Тихий просящий голос матери, скорбный взгляд добрых глаз умиротворил
Тэмуджина. Он крикнул нукеру:
- Зовите дядю сюда.
Даритай-отчигин от испуга плохо владел своим телом, повалился на
колени, едва переступив порог юрты, но по лицам Оэлун и Тэмуджина понял,
что спасен, проворно пополз вперед, простер руки, воскликнул:
- Я еще послужу тебе, хан мой и племянник!
- Твоя служба не нужна мне. Твоих людей, табуны забираю себе. У тебя
будет юрта и несколько домашних рабов.
- За что такая немилость, хан?
- Это милость, дядя. Сам жаловался - стар, умишком слаб. Твою ношу я
беру на себя. Джэлмэ, разведи его нукеров и воинов на сотни, определи,
какой сотне под чьим началом быть. А ты, дядя, иди помолись. Ну, Хасар,
теперь рассказывай ты.- Взгляд Тэмуджина был строг.- Не гостил ли ты у
хана-отца?
- Гостил!- с вызовом ответил Хасар: мать тут, и бояться ему нечего.-
Был принят и обласкан. Только к тебе пришлось возвратиться пешком. А пищей
в дороге были подошвы моих гутул.
- Почему ты отстал?
- Я хотел спасти семью.
- Почти все воины оставили семьи.
- Но ты-то свой курень не оставил. И жены, и дети с тобой!
- И наша мать, Хасар. Ее я оставить не мог. Твоя семья у Ван-хана.
Может быть, тебе к нему пойти?
- Зачем так говоришь, сын?- упрекнула Тэмуджина мать.- Ты видишь, как
он измучен.
- Вижу, мать. И все-таки ему придется собираться в дорогу. Нойоны,
слушайте меня. От Ван-хана с Джамухой, Алтаном и Хучаром ушло много
воинов. Но он еще силен, и в открытой битве нам его не одолеть. Только
быстрым и внезапным, как блеск молнии, ударом мы можем сокрушить Ван-хана
и его сына. Кэрэиты нас теперь не боятся, но на всякий случай
оглядываются, и подобраться к ним незаметно будет трудно. Мы выступим в
поход и будем двигаться ночами. Когда приблизимся к стану хана-отца, от
твоего имени, Хасар, к нему поедут Субэдэй-багатур и Мухали. Они скажут,
что ты обошел все степи, отчаялся найти меня, твои нукеры голодны, кони
истощены, твоя душа скорбит о женах и детях. Попросишь: прими, хан, под
свою высокую руку. Ван-хан и его сын подумают: эге, Тэмуджин от страха
забился неизвестно куда, опасаться нечего. Станут поджидать тебя с
измученными нукерами. А явимся мы. Субэдэй-багатур и Мухали высмотрят,
откуда лучше подойти и побольнее ударить.
- Опасно, хан,- сказал Боорчу.
- Опасно? Может быть. Но иначе Ван-хана не разгромить. Делаешь - не
бойся, боишься - не делай. А мы не можем ничего не делать. Если вражда
началась, кто-то должен пасть - они или мы.
Хасар перестал сердиться на брата. Тэмуджин, как видно, больше не будет
держать его в черном теле. Иначе не сделал бы приманкой для Ван-хана,
измыслил бы что-то другое. Завистливо-уважительно подумал: Ну и ловок же
старший брат...>

XI
Просьба Хасара пришлась по душе и Ван-хану, и его сыну. Без лишних
разговоров согласились принять его под свое покровительство. Но если хан
думал, что этим в какой-то мере искупит свою вину перед семьей анды
Есугея, то мысль Нилха-Сангуна шла дальше. Надо Хасару подсказать, что он
при желании может занять место своего брата, да помочь собрать воинов, и у
Тэмуджина будет враг куда опаснее всех его нойонов-родичей и анды. Упрямый
и честолюбивый, он или умрет, или одолеет своего рыжего брата-мангуса. У
Хасара будет одна опора - кэрэиты! А уж Нилха-Сангун сумеет держать его в
руках.
Так он думал и был очень доволен, собой. К Хасару с Субэдэй-багатуром и
Мухали решил направить нойона Итургена.
- Вези ему наши заверения в полном благорасположении.
- Пошли кого-нибудь другого,- попросил Итурген.- Я захватил его семью.
- Ну и что?
В смущении почесав за ухом, Итурген признался:
- Хасара мы слегка побили. И эти золотые доспехи я забрал у него.
- И надо было его бить!- подосадовал Нилха-Сангун, но, подумав,
сказал:- А это даже и неплохо. Как раз ты и должен ехать. И в его
доспехах. Так мы напомним, кто он есть. Пусть скорбит его душа. Приедете
сюда, лаской и приветливостью снимем эту скорбь, вдохнем в душу надежду.
Золоченые доспехи, присовокупив к ним богатые дары, вернешь сам.
Итурген снял шлем, сияющий, как утреннее солнце, пробежал пальцами по
блестящим нагрудным пластинкам. Доспехи возвращать ему не хотелось. И
поехал он к Хасару с большой неохотой. Бровастый Субэдэй-багатур и
подвижный, вертлявый Мухали поскакали рядом - один справа, другой слева.
По куреню ехали шагом. Мухали не сиделось, крутился в седле, будто сорока
на столбе коновязи, удивлялся:
- Какой большой курень, как много народу!
- Таких куреней у нас множество, а сколько людей - никто не знает.
Только ваших рабов, жен да детей тысячи.
- А воинов почему-то мало...
- Зачем нам держать тут воинов? Ваш бывший владыка Тэмуджин сгинул,
татары уничтожены. С этой стороны нет угрозы, и воинов мало.
- А есть поблизости еще курени?
- Ты почему все выспрашиваешь?- насторожился Итурген.- Для чего тебе
знать, где, чего и сколько у нас есть?
- О чем-то надо же говорить! Не хочешь - будем молчать. Но молоко
скисает от жары, а я от молчания. Давай поговорим о лошадях или женщинах -
хочешь? О куренях и воинах не говори, а то все узнаем, нападем. А?- Мухали
весело засмеялся.
Надоел Итургену Мухали за дорогу, как сухой хурут в длительном походе.
Все чаще стал спрашивать:
- Ну, где же ваш Хасар? Говорили - близко, но скачем два дня, а его
все нет.
- Скоро ты его увидишь. Вот радости-то будет у Хасара!
На исходе второго дня притомленные кони шагом шли по лощине. Все
суживаясь, лощина полого поднималась к плоской возвышенности. Поднялись на
нее, и, невольно пригнувшись, Итурген натянул поводья. По возвышенности
двигалось войско. Змеей растянулся вольный строй, и хвост его потерялся за
дальними увалами.
- Что... такое?- Итурген попятил коня.
Его руки перехватили, левую - Мухали, правую - Субэдэй-багатур,
завернули за спину, туго стянули ремнем. От неожиданности Итурген даже не
подумал сопротивляться. Водил глазами с Мухали на Субэдэй-багатура, с
Субэдэй-багатура на Мухали...
- Как же это?.. Что же это?..
- Куда держали путь, туда и прибыли,- смеясь, пояснил Мухали.
Их заметили, и десятка два всадников рысью пошли навстречу. На соловом
тонконогом жеребце, идущем плавной иноходью, сидел грузный воин в черной
войлочной шапке, в халате, перепоясанном простым ременным поясом. Когда он
остановил иноходца и пытливым взглядом скользнул по лицу Итургена, у того
обомлело сердце - хан Тэмуджин.
- Ну и как?- спросил он у Мухали.
- Все хорошо! Ван-хан беспечен, как весенняя кукушка.
- Зачем здесь этот?
- Он привез доспехи Хасару,- скалил зубы Мухали.
- Может он что-то рассказать?
- Нет, хан. Обо всем выспросил дорогой.
Примчался Хасар. Увидев Итургена в золотых доспехах, хищно ощерился.
- А-а, попался!.. Брат, дай его мне.
- Бери.- Хан тронул коня. за ним поехали Мухали и Субэдэй-багатур.
- Сейчас же снимай доспехи!- крикнул Хасар.
Итурген покорно стянул с головы шлем, стащил с плеч куяк. Передав
доспехи нукерам, Хасар выхватил меч, коротко взмахнул и с потягом рубанул
Итургена.
Когда в курень примчался дозорный и заорал во все горло Враги!>,
Нилха-Сангун презрительно бросил:
- Трус! Кучка нукеров Хасара показалась тебе тысячным войском?
- Какая кучка? Не меньше шести тысяч воинов идут на курень! Сам
посмотри!
Вдали, над сопками, вспухло темное облако пыли. С той стороны, побросав
стада, скакали пастухи и близкие дозорные. Нилха-Сангун велел бить
тревогу, сам побежал в шатер отца. Ван-хан, худой, длинный, тоже смотрел
на облако пыли, качал седой головой.
- Горе нам, сын... Обманулись мы с тобой, ох, как обманулись!
- Неужели Тэмуджин?
- Кто же еще?- Ван-хан сердито дернул плечами.
К шатру бежали нойоны, их нукеры, воины, на ходу натягивая доспехи,
пристегивая мечи. Женщины хватали ребятишек и тащили в юрты. Вскочив на
чьего-то коня, Нилха-Сангун понесся по куреню, подымая и подгоняя людей.
Бегом покатили телеги, окружая ими курень, потащили скатки войлоков и
мешки с шерстью - укрытие для хорчи - стрелков.
А на сопках вокруг куреня уже маячили всадники. Передовые сотни
неторопливо, будто возвращаясь домой, двинулись на курень. И вдруг
сорвались, рассыпались, с устрашающим ревом кинулись к тележным укрытиям.
Навстречу им взметнулась туча стрел, и воздух загудел от стонущих звуков
свистулек. Не доскакав до телег, воины Тэмуджина выпустили по две-три
стрелы, повернули коней, умчались, оставив убитых и раненых. Нилха-Сангун
облегченно передохнул. Но в это время другие сотни полезли на курень с
противоположной стороны. Нилха-Сангун поскакал туда, увлекая за собой
воинов. Отбили. Но воины Тэмуджина бросились на курень рядом. Одни
отскакивали, другие налетали, и невозможно было предугадать, в каком месте
ударят в следующий раз. Нилха-Сангуну и его воинам некогда было утереть
пот со лба. И только темнота принесла передышку.
Все нойоны собрались в шатер Ван-хана. Горел светильник. Хан, словно
озябнув, тянул к нему руки. Пальцы слегка подрагивали. Халат свисал с
худых плеч крупными складками.
- Послали за помощью в другие курени?- спросил он.
- Куда пошлешь?- Нилха-Сангун отдернул полог шатра.
В густой темноте вокруг куреня волчьими глазами светились огни. Ван-хан
не поднял головы, не мигая смотрел на пламя светильника.
- Эх, отец, не мы ли просили тебя - добей Тэмуджина! Пожалел...
- Что говорить о прошлогоднем снеге, сын... Курень мы, кажется, не
удержим. Не сдаться ли нам?
Нилха-Сангун подскочил.
- Никогда! Никогда я не склоню голову перед Тэмуджином! Хочешь моей
смерти, убей лучше сам.
- Помолчи, Нилха-Сангун!.. Безмерно устал я от всего...
Посидев в глубокой задумчивости, Ван-хан вдруг поднялся, потребовал
коня.
- Я поеду к Тэмуджину.
Нилха-Сангун пробовал удержать его, но хан молча сел в седло и один,
без охраны, поскакал в стан врага.
Ван-хан не знал, о чем будет говорить с Тэмуджином, ему просто
нестерпимо захотелось увидеть его. Караулы Тэмуджина заставили его
спешиться, окружив тесным кольцом, будто пленника, повели меж ярко
пылающих огней к палатке. Перед входом он остановился, собираясь с
мыслями, но его грубо подтолкнули в спину древком копья.
В окружении ближних нойонов Тэмуджин сидел на войлоке, уперев руки в
колени подвернутых под себя ног. Взгляд, устремленный на Ван-хана, был
холоден, жесток.
Ван-хан ехал сюда, надеясь увидеть того Тэмуджина, которому он отдал
часть отцовской любви. Но перед ним был другой Тэмуджин, какого он еще не
знал,- чужой, надменный, недоступный.
- Садись, хан-отец.
Привычное хан-отец> прозвучало сейчас как скрытое издевательство, и
Ван-хан с тоской подумал, что приехал напрасно.
- Ты пришел просить о милости?
- Нет.- Ван-хан медленно покачал седой головой,- я приехал в последний
раз посмотреть тебе в лицо. Я любил тебя, Тэмуджин.
Дрогнули рыжие усы, обнажились белые зубы хана, собрались морщины у
глаз - он смеялся беззвучным смехом.
- Я ощутил твою любовь, хан-отец, когда ты прижал меня к горам.
- Ты забываешь добро и хорошо помнишь зло.
- Я помню все, что надлежит помнить. Поэтому, хан-отец, не убью тебя.
Дам тебе шатер, коня, дойных кобылиц. Живи. Но свой улус отдай мне.
С запоздалым раскаянием Ван-хан понял, что он был слеп. Джамуха
оказался прозорливее, быстрее и лучше всех он разглядел нутро своего анды,
человека без совести, без жалости, ненасытного в жадности.
Ван-хан поднялся.
- Можешь убить меня сейчас. Мне ненавистен этот мир. Я всю жизнь
воевал со злом. Мне мало довелось сделать доброго. Но и то немногое
превратилось во зло. Ты обманул меня, как не обманывал никто другой. Будь
же проклят!
Он вышел. Никто его не удерживал. Ван-хан, спотыкаясь в темноте, побрел
в свой курень.
Утром, едва развиднелось, воины Тэмуджина снова начали терзать курень
со всех сторон. И все злее, яростнее становились их наскоки, а
сопротивление кэрэитов слабело. Нилха-Сангун видел - конец близок, но не
мог примириться с этим, кружил по куреню, где окриком, где плетью
подбадривал и воинов, и нойонов. И только когда отдельные храбрецы
Тэмуджина начали перескакивать через телеги, когда в ход пошли мечи и
копья, велел Алтун-Ашуху заседлать десяток коней и подвести к шатру отца.
Сам, забежав в юрту какого-то харачу, схватил рваный халат, переоделся,
другой такой же халат взял для отца, нужен был еще один, для сына Тусаху,
но искать уже было некогда. Шум сражения приближался.
Ван-хан отказался было переодеваться. Нилха-Сангун чуть не силой стянул
с него халат и надел рвань харачу. Алтун-Ашух с лошадьми уже ждал их. От
шатра Нилха-Сангун бросился к своей юрте, закричал, не слезая с коня:
- Скорее!
Выглянула жена. Не сразу узнала его в чужой одежде и не поняла, куда он
ее зовет, а поняв, стала суетливо бегать по юрте, что-то собирать, совать
в руки Чаур-беки и Тусаху. Наконец все трое вышли из юрты, но сесть на
коней не успели. Откуда-то вылетели всадники, размахивая мечами, копьями,
стоптали их. Поворачивая коня, Нилха-Сангун увидел, как вскочил с земли,
побежал, пригибаясь, сын, но копье ударило ему в спину...
Воины Тэмуджина заполнили курень. Никем не узнанные, Нилха-Сангун и
Ван-хан выскользнули из него, поехали в сопки, скрылись за ними. Ван-хан
все время оглядывался, и слезы катились по его рябому лицу...
...Ветер клонил к стремнине речки Некун-усун гибкие ветки тальников.
Конь Нилха-Сангуна напился и вынес всадника на берег. К речке спустился
Ван-хан, спешился, ослабил подпруги, разнуздал лошадь. Нилха-Сангун не
стал его ждать, поехал шагом по берегу. Ветер донес звуки, похожие на
голоса людей. Нилха-Сангун остановился, попятил лошадь в кусты. За речкой
были найманские кочевья, и кто знает, что сулит им встреча с давними
недругами. Окликнул отца. Но он его не услышал, стоял, задумчиво
поглаживая шею коня, смотрел на воду. С той стороны спустился десяток
всадников, увидев Ван-хана, они перемахнули речку.
- Вы кто такие?- спросил Ван-хан, вскинув голову.
Нойон в островерхом железном шлеме, с кривой саблей на боку
удивленно-насмешливо воскликнул:
- Он у нас спрашивает! Чего тут выглядываешь, вонючий харачу?
- Тебе не стыдно так говорить со старшим?
- А, да ты еще и нагл! Говори быстро: чего здесь вынюхиваешь?- Нойон
выхватил саблю, повертел угрожающе над головой Ван-хана, плашмя ударил по
спине.
- Да как ты смеешь?! Я - хан кэрэитов. Я Ван-хан.
- А, да ты еще и лжив! Говори правду или зарублю!
- Я хан кэрэитов! Хан!- кричал Ван-хан, и голос его срывался.
Нойон привстал на стременах. Сабля взлетела и со свистом опустилась.
Хан упал без стона, без звука. Нилха-Сангун, чтобы не закричать, затолкал
в рот рукав халата. Найманы сразу же ускакали. Он подъехал к отцу. Из
страшной раны, отвалившей плечо, в речку сбегала кровь, ее подхватывали
светлые струи и уносили вниз. Нилха-Сангун постоял, кусая губы, тяжело
взобрался на лошадь. Нет отца, нет сына, нет ханства. Ничего.
Конь шагал по песчаным наносам. Копыта оставляли глубокие вмятины, но
ветер тут же засыпал, заглаживал следы. Навсегда...

XII
Таян-хан найманский перекочевывал на зимние пастбища. Его походную
юрту, установленную на широкой телеге с огромными колесами, везли восемь
пар волов. За юртой на одинаковых рыжих конях, в одинаковых шлемах молча
ехали караульные. Они не пустили Джамуху в юрту: у хана послеобеденный
сон. От злости Джамуха вздыбил жеребца, поскакал разыскивать кого-либо из
старших нойонов. Увидел главноначальствующего над писцами уйгура Татунг-а,
крикнул:
- Разбуди хана! Слышишь, разбуди!
Ни о чем не спросив, Татунг-а, придерживая на поясе кожаный мешочек с
писчими принадлежностями, трусцой побежал к ханской юрте, вскочил на
телегу, исчез в дверном проеме. Вскоре вышел оттуда, знаком показал
Джамухе: можно войти
Таян-хан сидел на полу, покрытом толстым войлоком, зевал, открывая
белые ровные зубы Сквозь зевоту добродушно проворчал;
- Никому нет от тебя покоя, Джамуха.
- Хан Тэмуджин захватил улус кэрэитов!
- Ну? А вы говорили, что он разбит.
Он, кажется, не поверил Джамухе. Но зевать перестал. Телегу
потряхивало, за спиной хана колыхалась занавеска цветастого шелка. Слегка
повернув голову к занавеске, он сказал:
- Гурбесу, ты слышишь?- Не дождался ответа, внезапно оживился.- Кто-то
что-то говорил сегодня о Ван-хане. Татунг-а, ты не помнишь?
- Нойон Хорису-беки рассказывал, что зарубил какого-то самозванца.
- Разыщи сейчас же Хорису-беки.
Из-за занавески вышла Гурбесу, села рядом с ханом. Легкий шелк халата
соскользнул, обнажив белокожее колено Тонкими пальцами с розовыми длинными
ногтями она неспешно поправила полу халата, ее глаза с поволокой смотрели
утомленно.
Пришел Хорису-беки, рассказал, что за человека зарубил на берегу речки
Некун-усун.
- Это был Ван-хан,- сказал Джамуха - Эх, ты!..
- Неладно вышло, Хорису-беки,- укорил Таян-хан.- Поезжай, привези его
голову. Если это Ван-хан, я велю оправить его череп серебром - одним в
утешение, другим в назидание
- Великий и мудрый хан, владетель кэрэитов сам для себя уготовил
гибель Своими руками вскормил Тэмуджина - Всегда бойкий на язык Джамуха с
трудом подбирал слова, в голове неотступно вертелось: Ван-хан мертв.
Мертв>.- А теперь по силе с Тэмуджином мало кто сравнится.
- Ты хочешь сказать: он становится опасен для моего улуса?- спросил
Таян-хан, поглаживая тугие щеки.
Пола халата снова сползла с колена Гурбесу, и кожа ее тела притягивала
взгляд Джамухи, раздражала своей неуместностью. У-у, бесстыдная
тангутская потаскуха!> Сказал громче, чем следовало бы:
- Во всей великой степи теперь вас двое Есть еще меркиты. Но они
больше не страшны хану Тэмуджину. Свои жадные взоры он направит сюда.
Гурбесу скучающе потянулась.
- Что может сделать с нами какой-то Тэмуджин...
- То же, что он сделал с Ван-ханом,- резко сказал Джамуха.
- Ха, так я и поверила! Да что они могут, монголы Тэмуджина? Дикий
сброд. Неумытые, непричесанные, от каждого на два алдана разит запахом
грязи и пота.
- Светлая хатун, я тоже монгол, но, как видишь, не грязнее...- Джамуха
хотел сказать не грязнее тебя>, но сдержался:- не грязнее других. Кроме
того, хатун, трусливого и глупого как ни умывай, ни причесывай, во что ни
одевай, ни умнее, ни храбрее не сделаешь.
В юрту вошел сын Таян-хана Кучулук. С порога спросил:
- Вы уже все знаете?
- Да, сын, знаем. Джамуха вот говорит: Тэмуджина нам надо опасаться -
Таян-хан вопросительно посмотрел на сына.
- А сколько у Тэмуджина воинов?- Кучулук сел рядом с Джамухой.
- Посчитайте сами Кэрэитский улус в его руках - это около тридцати
тысяч воинов.- Джамуха загнул палец.- До десяти-двадцати тысяч воинов
можно набрать в улусе Тэмуджина.- Загнул второй палец.- Слышно, его
поддерживают хунгираты, горлосцы и другие племена. Это еще десять тысяч
Если он даст оружие рабам-татарам - еще около десяти тысяч.- Джамуха сжал
кулак, поднял, показывая всем - Вот. Если Тэмуджин захочет, он посадит на
коней до семидесяти тысяч воинов
Джамуха умышленно приумножил силы своего анды, про себя он убавил
количество почти наполовину, но и этого - он знал - достаточно будет
Тэмуджину, чтобы заставить трепетать любого владетеля.
- Семьдесят?- Таян-хан недоверчиво покрутил головой - Неужели
семьдесят? Татунг-а, неси свои бумаги, посмотрим, за кем из нойонов
сколько воинов записано Но и без записей знаю: ни семидесяти, ни
пятидесяти тысяч у меня не наберется. Если бы не отделился Буюрук...
- С тобой будем мы,- напомнил Джамуха.
Бросив на него быстрый взгляд, Таян-хан ничего не сказал, углубился в
размышления Телега тряслась и скрипела. Ач! Ач!>- покрикивали на волов
погонщики и щелкали кнутами Гурбесу, оскорбленная невниманием, привалилась
спиной к стене юрты, сбросила чаруки, разглядывала босые ноги с круглыми
желтыми пятками.
- Отец, у Тэмуджина войско разноплеменное,- проговорил Кучулук - Если
хорошо ударим, разбегутся.
- Наконец слышу голос мужчины и воина!- похвалила его Гурбесу.
Таян-хан обернулся, мягко, но настойчиво попросил:
- Поди скажи, чтобы остановились на дневку.
Она вдела ноги в чаруки, недовольно дернула вытянутыми вперед и слегка
вывернутыми губами, ушла Таян-хан побарабанил пальцами по голенищу гутула,
расшитого кудрявыми завитками узоров, сдержав вздох, сказал:
- Мы, сын, давно не воевали И хорошо ударить не сумеем Не силой удара
- многолюдием можем одолеть Тэмуджина Надо собирать людей. Ты, Джамуха,
бери двух-трех моих нойонов и поезжай к Тохто-беки. Уговори меркитов
держаться с нами вместе Тебя, сын, я отправлю в дальнюю дорогу - к
Алтан-хану китайскому. Сын неба даст немного, а может быть, ничего не даст
Довольно будет и того, что он не возьмет под свое покровительство
Тэмуджина Добейся этого. Потом поезжай к онгутам. Они служат сыну неба, но
их владетель Алакуш-дигит Хури умен, сметлив, должен понять, что ему
выгодно помочь нам. Не будь скуп на обещания и подарки...
Джамуха был доволен рассудительной решимостью Таян-хана Одно смущало
душу - медлительность Но, может быть, это и к лучшему. Вол медленно идет,
да много везет.

XIII
Из-за глинобитных стен императорских садов под ноги сыпались листья.
Ветер разносил их по углам и закоулкам, сваливал в канаву с мутной водой.
По скрипучему мостику Хо перешел канаву, свернул в переулок. Ему не
хотелось пересекать дворцовую площадь. Там, случалось, выставляли на
обозрение главарей мятежников, заживо прибитых железными гвоздями к
деревянному ослу - широкой плахе на четырех растопыренных ногах Не было,
наверно, смерти более мучительной... Хо боялся когда-нибудь увидеть на
деревянном осле Бао Си. Бывая в городе, Бао Си все более ожесточенно ругал
правителей, сановников, чиновников, тайком закупал мечи и наконечники
копий...
Переулок был пуст, и Хо пошел медленнее. Его тяготили думы о близких
сердцу людях, о превратной, непонятой жизни. Из степей прибыл Кучулук. То,
что он рассказывал высоким сановникам, ввергло их в беспокойные
размышления, а самого Хо - в тоску. Князь Юнь-цзы, Хушаху, военачальник
Гао Цзы вели нескончаемые споры. Сначала Хо не вникал, почему, из-за чего
они не могут прийти к согласию, да и разговоры слышал урывками, и не до
них ему было первое время. Весть о том, что Тэмуджин погубил хана
кэрэитов, каленой стрелой ударила в сердце. Как же так? Тогорил был другом
Есугей-багатура, названым отцом самого Тэмуджина. Подумал было, что
найманы, замыслив что то худое, оклеветали Тэмуджина. Однако свел в одно
обрывки тайно подслушанных разговоров Кучулука с соплеменниками,
удостоверился все правда.
Хоахчин долго охала Ой-е, как плохо! Рябой хан был добрым
человеком...> А Хо почему-то было стыдно смотреть в глаза своей сестре. Но
вскоре уже иная тревога сжала сердце решалась судьба самого Тэмуджина.
Князь Юнь-цзы еще при встрече в татарских кочевьях за что-то невзлюбил
Тэмуджина, упоминание о нем всегда вызывало на ухоженном, с чистой,
шелковистой кожей лице князя высокомерно-презрительную усмешку. А тут он
был уже просто обозлен, без конца твердил о его провинностях: Презрел
титул джаутхури, жалованный ему, нигде, никогда этим титулом не
именовался, выказывая варварское пренебрежение к высокой милости сына неба
- он, недостойный быть и пылинкой на его одежде! Без нашего позволения,
своей преступной волей, возвел себя в ханы. Теперь захватил владения
Тогорила. А Тогорил носил дарованное ему звание вана, что было признанием
над собой верховной власти нашего императора. Нападение на вана не есть ли
нападение на наше государство? Не есть ли дерзостный мятеж? А как должно
поступить с мятежником? Схватить и пригвоздить к деревянному ослу!> Хушаху
сумрачно усмехался: Согласен я с вами, светлый князь, но Тэмуджина надо
еще схватить...> Гао Цзы был целиком на стороне Юнь-цзы. Дайте мне тысячу
воинов - всего тысячу,- и вместе с онгутами и найманами я рассыплю ханство
Тэмуджина, как горсть золы, а самого хана привезу сюда>.- А что будет
потом?- Хушаху хмурил широкие сросшиеся брови.- Ты привел Тэмуджина, мы
его казнили - хорошо. Но можешь ли сказать, Гао Цзы, что будет после того,
как ты с тысячью воинов оставишь степи?> - А что там может быть? Слушая
тебя, можно подумать: ты боишься этих варваров, для которых главное в
жизни - набить желудок мясом>.- Гао Цзы, тот, на кого небесным владыкой
возложена забота о пользе государства и безопасности его пределов, должен
смотреть вперед. Гордясь своей силой, мы делаем ошибку за ошибкой>. При
этих словах Юнь-цзы недовольно засопел: Какие ошибки ты увидел, Хушаху?>
Взгляд князя стал острым, колким - два острия копья. Хушаху не испугался
этого взгляда. Оглянитесь. Давно ли в степи были владения татар,
тайчиутов и других племен. Где они? Татар мы сами помогли сломить. Другие
племена были сломлены уже без нас и без нашего дозволения. Оставалось три
ханства. Теперь остается два. Захватим Тэмуджина, и найманы станут
единственными владетелями степи. И если Таян-хан сделает что-то такое, что
будет нам не по вкусу, сможешь ли ты, Гао Цзы, пойти в кочевья с тысячью
воинов и привести его сюда? Не сможешь. Ни с тысячью, ни с десятью
тысячами. А больше воинов никто тебе не даст, их не хватает для усмирения
мятежников внутри страны>.- Чего же ты хочешь?>- спросил Юнь-цзы чуть
спокойнее. В степи должно быть несколько владетелей - вот чего я хочу.
Пусть найманы воюют с Тэмуджином. В этой войне ослабнут оба ханства. Тогда
мы на место вана Тогорила посадим его брата Эрхэ-Хара. Он будет врагом
Тэмуджина. Он друг Буюрука, значит, будет врагом и Таян-хану>.
Они долго судили-рядили, но ни о чем договориться не могли. Иногда
спор, особенно если Юнь-цзы и Хушаху оставались вдвоем, перерастал в
ссору. Князь кричал, размахивал руками, и широченные рукава халата, шитые
золотом, взлетали, как крылья птицы. А Хушаху оставался немногословным,
холодно-вежливым. О присутствии Хо они нередко совсем забывали. Да и что
был для них Хо! А он ловил каждое слово...
В этом споре верх взял Хушаху. Может быть, он побывал у самого
императора, может быть, через других сановников сумел уломать Юнь-цзы. Они
пришли к такому согласию: пусть Алакуш-дигит Хури во все глаза смотрит за
ханами и в случае войны пообещает помощь более слабому из двух, скорей
всего - Тэмуджину. А с Кучулуком они были обходительны, как с любимым
родственником, отбывающим в далекие края. Одарили его и дорогим оружием, и
тонким фарфором, и цветными шелками...
Смеркалось, когда Хо подошел к своему дому. На дорожке сада, как и на
улице, под ногами шуршали листья, тихо постанывали под ветром оголенные
деревья. Из решетчатых окон дома, затянутых бумагой, пробивался желтый
свет. И тепло, радостно стало Хо от этого света. Родной дом...- Тут все
просто и понятно. Тут его ждут все: ласковая Цуй, заботливая Хоахчин,
старый ворчун Ли Цзян и не по годам серьезный сын Сяо-пан... нет,
Сяо-пан-это его детское имя. Мальчик рос пухлым, здоровеньким, и Ли Цзян
по праву старшего выбрал ему имя Сяо-пан - толстячок. С малых лет он учил
его писать и читать иероглифы, постигать мысли мудрых и древние истины,
дивился его памяти, его способностям, и, когда пришло время давать сыну
взрослое имя, Ли Цзян не без надежды назвал его Юань-ин - Далеко Летающий
Сокол. Теперь старик готовил внука к сдаче испытаний на ученую степень
сюцая '. Потом Юань-ин должен получить степень цзюйжэнь '', а там -
цзиньши '''... Вот как далеко шел в своих замыслах Ли Цзян. Начав
заниматься с внуком, он позабыл о государственной> службе, и Хо уже не
носил ему связки монет, будто бы посланные Хушаху. Жилось Хо трудновато,
денег часто не хватало, и тогда Хоахчин и Цуй приходилось заниматься
рукоделием. Но иной жизни он и не желал. Она могла быть еще лучше, если бы
позволили снова делать горшки и плошки...
[' С ю ц а й - первая ученая степень (расцветающий талант>).]
['' Ц з ю й ж э н ь - вторая ученая степень (повышенный человек>).]
[''' Ц з и н ь ш и - третья ученая степень (совершенствующий ученый>)]

XIV
Зимовал хан Тэмуджин в местности Тэмэ-хэрэ - Верблюжья степь. Снегу
выпало мало, совсем редко дули злые метельные ветры. Скот был упитан и
здоров, люди спокойный.
Без поспешности, но и без оглядок, сомнений хан принялся за устроение
своего улуса. Всех воинов, включая и кэрэитов, и хунгиратов, с их семьями
разделил на тысячи, тысячи - на сотни, сотни - на десятки, нойонами тысяч
поставил людей верных, известных своим умом, прославивших себя отвагой.
Нойоны племен не противились, по крайней мере, явно. Стремительное падение
Ван-хана, невероятное, как снег в летний полдень, отбило охоту перечить
хану. Страх перед ним заморозил своеволие. Но он знал, что и в мерзлой
земле не умирают корни и подо льдом вода струится. Дабы обезопасить себя
от всяких неожиданностей, он замыслил держать при себе постоянно полторы
сотни кешиктенов '. Эти полторы сотни составил из крепких, выносливых,
смекалистых сыновей нойонов-сотников и нойонов-тысячников. Они неусыпно
охраняли покой его ставки - орду, днем и ночью несли караульную службу, по
первому его знаку готовы были вскочить на коней и обнажить оружие.
[' К е ш и к т у - охрана, телохранители, ханская гвардия, сыгравшая
определенную роль в борьбе с центробежными силами в период становления
монгольского государства; к е ш и к т е н - гвардеец.]
Он хотел, чтобы и все войско было так же послушно ему, так же готово к
сражению. Нойонам-тысячникам не давал покоя. Внезапно поднимал то одну, то
другую тысячу, велел в точно обусловленный день прибыть в ставку. Сам
осматривал коней, одежду и оружие воинов, потом ехал с ними на облавную
охоту. В повеления нойона-тысячника не вмешивался, советов не давал, ни о
чем не спрашивал, ничего не требовал. В теплой шубе, крытой тонким
тангутским сукном, в лисьей шапке, рыжей, как его борода, щурил глаза от
яркого зимнего солнца, трусил по заснеженной степи, все примечая.
Вечером в походной юрте указывал нойону на упущения. Разговаривал почти
всегда спокойно, ровным, негромким голосом, терпеливо выслушивал разумные
возражения. Но спокойствие покидало его, когда кто-либо из нойонов начинал
торопливо с ним соглашаться, не вдумываясь в то, что он говорит. Хан
умышленно прибавлял к упущениям нойона такие, которых тот и не делал, и,
если и тут не следовало никаких возражений, взгляд светлых глаз становился
ледяным.
- Ты что киваешь головой, как одуванчик под ветром? Говорю с тобой для
того, чтобы запомнил мои слова и в другой раз был умнее. А ты только
головой качать научился. Это и лошадь умеет. Повтори, что я тебе говорил,
и скажи, как будешь исправляться!
Не терпел он и упрямых возражений. Если нойон начинал оправдываться,
слагать свою вину на кого угодно, на что угодно, хуже того - врать, хан
грузно поворачивался к нему сутуловатой спиной.
- Видеть тебя не желаю. Не умеющему понять своих ошибок ходить
босиком, не желающему - умываться слезами. Иди и подумай!..
Не вдруг, не сразу осознали нойоны, что от них требуется. Многие
вначале поняли так, будто тысяча воинов и все другое - подарок за прежние
заслуги, а с подарком, известно, каждый волен поступать по-своему. Брат
Бэлгутэй на его повеление явиться с воинами не ответил и не пришел. Послал
к нему младшего брата Тэмугэ-отчигина со строгим внушением. Бэлгутэй
примчался обиженный.
- За что ругаешь, брат? Прислал ко мне с повелением простого гонца. К
Другим ты шлешь своих нукеров...
- А какая разница?
- Я же твой брат и стою выше других! Прискакал простой гонец, и я стал
думать: за что рассердился на меня Тэмуджин? Как будто не за что. Тогда
подумал: твое повеление малой значимости, хочешь - выполни, не хочешь - не
выполняй. А у меня как раз свои дела были...
Тэмуджин не стал ругать брата. Давно заметил, что не только братья, но
и другие нойоны ждут, чтобы не одинокие гонцы, а целые посольства
прибывали к ним с его повелениями. И чтобы речи вели затейливые, как это
делается при сношении самостоятельных владетелей. А нойоны важно сидели бы
на войлоках, выслушивали послов, неторопливо обдумывали ответы. Ах, какие
мудрые люди!
Позвав Боорчу и Джэлмэ, сказал им:
- Донесите до ушей каждого нойона тысячи, сотни и десятка. Кто не
выполнит повеления хана, переданного изустно или через других людей, будет
незамедлительно и сурово наказан. Если наказанием будет даже смертная
казнь и сели свершить, казнь прибудет даже один простой воин, нойон,
начальствуй он и над десятью туменами, должен принять наказание.
Тугодума Бэлгутэя после того, как он уразумел сказанное, прошибла
испарина. Боорчу хмыкнул:
- Очень уж круто, хан Тэмуджин.
- Иначе мы, друг Боорчу, возвратимся к тому, с чего начали.
- Согласен. Но ты не все продумал, хан. Скажем, ты меня отправил в
поход. У меня под началом Джэлмэ. Однажды я рассердился и твоим именем
послал к нему воина. Он ему перережет глотку. Потом я оправдаюсь или нет -
дело другое. Джэлмэ-то уже не будет.
- А почему моим именем? Почему не своим ты казнишь Джэлмэ?
- По твоему слову я иду воевать. И я в походе для всех твоя тень, твоя
воля, твой разум. Будет по-другому, кто станет слушать меня? Но не
случится ли так, хан, что в дальних походах по злобе, глупости или
недомыслию изведут близких твоих людей?
Боорчу заставил его задуматься. Все может так и получиться. Правило,
долженствующее принести пользу, принесет вред. Близкие ему люди должны
быть ограждены от скорой расправы.
- В походе, Боорчу, верно, ты моя воля, мой разум. И все, что ты
задумаешь, должно быть всеми принято. Но никому Никогда не будет позволено
подвергать наказанию людей, мне известных, мною к делу приставленных.
Виновен - отошли его ко мне, а уж я сам разберусь...
Однажды привел свою тысячу нойон Хорчи. Этот лукаво-веселый дальний
родич Джамухи когда-то видел вещий сон - быть Тэмуджину ханом. С той поры
хан благоволил ему. Болтливый и вроде бы беспутный, Хорчи был неплохим
воином и оказался расторопным нойоном-тысячником. Вечером, осмотрев
воинов, Тэмуджин остался доволен. Лошади справны, одежда на воинах
добротная, колчаны полны стрел, в седельных сумах запас хурута. Тысяча
была готова отправиться и в ближний, и в дальний походы.
Но воины привезли с собой не только запас хурута. Всю ночь они
горланили песни, кричали, будоража покой орду. Тэмуджин ночевал у своей
новой жены, кэрэитки Ибаха-беки. Она еще не забыла битву в курене
Ван-хана, где ее взяли, вздрагивала, когда крики становились особенно
громкими, потом расплакалась. Тэмуджин оделся и вышел. Ночной страже -
кебтеулам - велел разыскать Хорчи. Однако нойон и сам напился до
бесчувствия, мычал, отбивался от караульных.
Утром воины сели на коней. Глаза мутны, зелены лица - ну что за
охотники! Многие корчились в седлах, будто собираясь рожать, другие были
неподвижны, как мешки с шерстью. Хорчи отоспался и уже снова выпил, от
него несло крепким винным духом. Без того болтливый, сейчас стал
невыносимым. И робость перед ханом совсем покинула его, подмигнул
Тэмуджину, будто дружку своему:
- Хан, где обещанные тридцать жен?
Тэмуджин подозвал кешиктенов, указал плетью на Хорчи:
- Ведите его на речку и трижды окуните головой в прорубь.
Велел собрать всех нойонов и воинов, какие были в орду, построить
кругом. Всходило солнце, и мороз больно покалывал щеки, снег вкусно
хрумкал под толстыми войлочными подошвами гутул, на бороду и усы ложился
белый иней. Ему вспомнилось, как перед сражением с меркитами, на радостях,
что встретился с Джамухой, набрался архи не хуже Хорчи и на другой день
мучился - раскалывалась голова, выворачивало нутро.
В круг толкнули Хорчи. Кешиктены постарались. Воротник шубы нойона
заледенел, косицы на висках торчали сосульками. Он пробовал улыбаться, но
губы дрожали и прыгали.
- Иди обсушись и отогрейся.
Хорчи уразумел: больше наказания не будет. Лихо тряхнул головой -
зазвенели косицы-сосульки.
- Мой внутренний жар преодолевает наружный холод.
- Было бы лучше, если бы твой ум преодолевал твою же глупость.
После битвы с меркитами Тэмуджин дал себе зарок: никогда не пить перед
сражением. И ни разу не нарушил слова. Но другие пьют. И до, и после
сражения, перед выездом на охоту и после возвращения с добычей, пьют
всегда, было бы вино, а нет - выменивают, выпрашивают и снова пьют. И
хвастаются друг перед другом, состязаются, кто больше выпьет и не упадет
замертво. Так уже повелось...
- Я собрал всех ради того, чтобы спросить: могут эти люди, вчера такие
веселые, крепко держать в руках копье, метко стрелять из лука? Не могут.
Пьяный подобен слепому - ничего не видит, подобен глухому - ничего не
слышит, подобен немому - ничего не может сказать. Пьяный забывает то, что
знал, ему не сделать того, что умел. Умный становится глупым, добронравный
- неуживчивым и злым. Пастух, пристрастный к питью, теряет стадо, воин -
коня и оружие, нойон не может содержать в порядке дела ни тысячи, ни
сотни, ни десятка. Вино дурманит, лишает разума всех одинаково - харачу и
сайда, худого и хорошего. В питье вина нет пользы, нет и доблести. Я буду
ценить тех, кто не пьет совсем, хвалить, кто пьет не чаще одного .раза в
месяц, терпеть, кто пьет в месяц дважды, и наказывать, кто пьет больше
трех раз в месяц. В походе, перед битвой, перед облавной охотой пить
отныне не смеет никто.
Много требуя с нойонов и воинов, он мог бы возбудить ропот и
недовольство, если бы не умел заметить людей, радеющих о делах ханства.
Для них не скупился на подарки и награды, возвышал над другими; хороший
воин всегда мог стать десятником, десятник-сотником, сотник - тысячником,
а тысячник - ближним другом хана.
Для Тэмуджина эта зима была едва ли не лучшая в жизни. Он добился
всего, чего желал, его улус становится поистине могущественным, единым,
его власть неоспорима... Пришло осознание своей внутренней силы и принесло
успокоение мятущемуся духу.
Ранней весной, едва пробилась первая зелень, прибыл посланец владетеля
онгутов Алакуш-дигит Хури. Худые вести принес посланец. Где-то глубоко в
душе у хана жило ожидание столкновения с найманами, но он не хотел верить
предчувствию. Найманы живут сами собой, он - сам собою. Их улусы теперь
соседствуют. Так что с того? Разве соседи не могут жить в мире и согласии?
Как видно, не могут. С его соплеменниками не могли ужиться татары. Теперь
их нет. С ним не мог ужиться Нилха-Сангун. Его тоже нет. Теперь грозит
войной Таян-хан... Собирает под свой туг всех, кого может. У него и
меркиты, и ойроты, и Джамуха, Алтан, Хучар со своими воинами. Хорошо, что
владетель онгутов отказался помогать Таян-хану. Но, как видно, не поможет
и ему, Тэмуджину. Никто ему не поможет. Одна надежда - его воины, его
тысячи, сжатые, как пальцы руки, в единый кулак.
Алакушу-дигит Хури хан послал в подарок табун отборных коней в пятьсот
голов и тысячу овец. Проводив посланца, собрал всех нойонов на курилтай.
- Что будем делать? Три дороги перед нами. Мы можем откочевать как
можно дальше. Пусть Таян-хан гонится за нами, изматывая коней. Выбрав
подходящее место и время, ударим на него. Мы можем встретить его в наших
нутугах, всех хорошо подготовив. И мы можем сами пойти в кочевья найманов,
чего они, конечно, не ждут. Выбирайте, нойоны.
Нойоны долго молчали, и он не торопил их. Тяжело им сейчас думать о
войне. Мирная жизнь людей, вверенных под их начало, едва стала
налаживаться, люди разных племен, разведенные по сотням и тысячам, еще не
совсем привыкли друг к другу... Длительным молчание было и потому, что он
приучил нойонов почитать не затейливую резвость пустых словес, а прямоту и
мудрость суждений.
Первым заговорил Мунлик.
- Хан Тэмуджин, три дороги перед нами, но к истине ведет одна. Я бы не
стал уходить и не пошел бы в курени найманов. Будем уходить - обнаружим
страх перед найманами, укрепим дух их воинов. Идти на кочевья врагов и
вовсе опасно. Травы еще не поднялись, кони тощи, в дальнем походе они
обессилеют... Надо ждать и потому еще, что Таян-хан может передумать.
Тогда никакой войны не будет.
Наверное, он сказал то, о чем думали многие нойоны. Зашелестел
одобрительный шепот, задвигались, закивали головами нойоны. Но младший
брат хана Тэмугэ-отчигин не согласился с Мунликом.
- Найманы грозят отобрать наши луки и стрелы. Пристало ли нам ждать,
когда они это сделают? Воины мы или вдовые женщины? Мы должны пойти в
кочевья найманов!
После Тэмугэ-отчигина говорили многие. Говорили разное. Хан не
отбрасывал ничьих доводов, вдумывался в них, добавлял свои, сравнивал с
противоположными: он не хотел ошибиться. Об отходе никто не говорил, и это
было хорошо. Нойоны, как и он, осознали свою силу и не желали спасаться
бегством, но давняя слава о могуществе найманов заставляла их быть
осторожными. Тощие кони - отговорка. Не будет уверенности в скорой и
легкой победе - передумает. Что это даст? Ничего. Сегодня передумал, а
завтра опять надумает. И неизвестно, как себя поведет в другой раз
Алакуш-дигит Хури, состоящий на службе у Алтан-хана. Таян-хан ударит в
лоб, Алакуш-дигит Хури - в затылок... Нет, ожидание - пагуба...
Шестнадцатого числа первого летнего месяца в счастливый день
полнолуния, в год мыши ', шаман Теб-тэнгри вознес молитвы и окропил боевой
туг хана. Войско двинулось в поход. Алгинчи - передовыми пошли четыре
тысячи под началом Джэлмэ, Субэдэй-багатура, Джэбэ и Хубилая. Главные силы
хан поставил под начало своего брата Хасара. Пусть покажет себя, а то
вечно ходит обижен. Затылком войска с телегами, походными юртами и
заводными лошадями велел ведать младшему брату Тэмугэ-отчигину.
[' Г о д м ы ш и - 1204 год.]
Покачиваясь в седле, хан размышлял о переменчивости судьбы. Всего год
назад он без оглядки бежал от Ван-хана. Думал ли тогда старый хан, что
гонится за своей гибелью? Могли ли думать воины-кэрэиты, громя его курени,
угоняя его табуны, что всего через год он, хан Тэмуджин, поведет их в
битву, какой не знала древняя степь? А кто ему скажет, чем окончится эта
битва?.. О вечное синее небо, даруй мне победу?..

XV
В широкой долине было тесно от юрт, телег, пеших и конных. Джамуха
остановил своих воинов подальше от этого скопища, шагом проехал к шатру
Таян-хана. Перед входом в шатер, скрючив ноги и положив на колени дощечки,
сидели писцы хана. Татунг-а останавливал прибывающих нойонов, спрашивал,
сколько воинов привели, и писцы заносили ответ в толстые книги, сшитые
шелковыми шнурами. Татунг-а спросил и Джамуху, но он сделал вид, что не
слышит его, прошел в шатер. Таян-хан и его нойоны молились своему
богу-кресту. Такому же богу-кресту всегда возносил молитвы и Ван-хан...
Джамуха вышел из шатра. Татунг-а опять стал спрашивать, сколько у него
воинов, коней, телег. Он похлопал его по плечу.
- В книги записывай своих. А на моих и моей памяти хватит.
- Мне ведено...
- Тебе, но не мне. Своими воинами повелеваю сам.
Он стал всматриваться в людской муравейник. В движении людей была
бестолковость, будто никто не знал, где приткнуться, где остановиться. У
Ван-хана такого не было. И он сам, а не его нойоны, спрашивал, сколько
воинов привел... Умер Ван-хан, и от дела рук его ничего не осталось, все
заграбастал анда. Умрет когда-нибудь и он, Джамуха, возможно, как и
хана-отца, его погубит Тэмуджин,- что останется? Он затевал сражения и
сражался сам, но струны хуров не воспоют хвалу его храбрости, улигэрчи не
сложат сказании...
Моление в шатре окончилось. Татунг-а позвал Джамуху к Таян-хану.
- Я рад, что ты верен своему слову,- сказал Таян-хан,- Алакуш-дигит
Хури обманул нас.
- Он не придет? Не ожидал...
- И я не ожидал. Сыновья онгутов в моем улусе всегда брали себе
жен...- Таян-хан вздохнул.- Что делается с этим миром! Не знаю, как теперь
и быть. Может быть, уйти за Алтайские горы?
Непонятно было, спрашивает Таян-хан совета или размышляет вслух, но в
его голосе слышалась неуверенность, от былой решимости, кажется, ничего не
осталось. Раньше это обозлило бы Джамуху, но сейчас он был равнодушен, и
это удивило его самого.
Кучулук поднялся, встал перед отцом, бледнея, спросил:
- Как за Алтай? Твой отец и мой дед Инанча-хан никому не показывал
крупа своего коня! Лучше пусть наши кости белеют на солнце, чем бежать от
Тэмуджина!
- У нас мало войска, сын, Алакуш-дигит Хури подвел, ох, как подвел!
- Будь он проклят! Но все другие, кого мы звали, пришли. У нас
пятьдесят пять тысяч воинов. И с ними бежать?
- Сиди, сын. Не думай, что благоразумие и трусость одно и то же. Но ты
прав. Мы позвали меркитов, ойратов и нашего друга гурхана Джамуху,- при
слове гурхан> Таян-хан сделал еле заметную запиночку,- не для того, чтобы
веселее убегать. Пойдем навстречу врагу.- Взбодрился:- Пойдем, разобьем и
череп Тэмуджина, оправив в серебро, поставим рядом с черепом Ван-хана.
Но бодрости, идущей от души, не было в этих словах.
Соединенные войска найман, меркитов, ойротов, джаджиратов Джамухи и
идущих с ним людей из племен дорбэнов, салджиутов, катакинов двинулись
вниз по реке Тамир, потом повернули на восход солнца, переправились через
реку Орхон. Здесь впервые столкнулись дозоры. Найманы в короткой схватке
убили одного воина и захватили его лошадь. И будто это было не бедное
животное, а чудо, какое привели к походной, на колесах, юрте Таян-хана.
Пегая кобылка с остриженной гривой, плоскими, растоптанными копытами и
мосластым задом тянула из рук воина повод, хватала траву. Седло было под
стать кобылке. Передняя лука лопнула и была стянута ремнями, подседельный
войлок рваный и грязный. Нойоны тыкали кулаками в брюхо лошади,
похлопывали по седлу.
- Вот они, завоеватели!
Таян-хан обошел вокруг кобылы, покусывая ногти.
- Коней, как видно, они замучили. Может быть, нам понемногу отходить,
заманивать врага за собой, беспокоя его справа, слева, спереди, сзади?
И снова Кучулук воспротивился. В этот раз его дружно поддержали нойоны.
Худотелая лошадка воодушевила их, они уже видели себя победителями.
Таян-хан молча уступил им. Но он не радовался. Невесел был и Джамуха.
Тоскливое равнодушие, как болотная трава стоячую воду, затягивало душу.
Остановился Таян-хан у восточных склонов горы Нагу. На сопке с
седловиной, похожей на спину двугорбого верблюда, поставили передвижную
юрту хана и юрты ближних нойонов, подняли боевые туги. Внизу стлалась
равнина с небольшими холмами и увалами, покрытая редкой травой, жесткими
кустами дэрисуна и суходольной полыни.
К вечеру стали подходить войска Тэмуджина. Сначала то оттуда, то отсюда
выскакивали небольшие кучки всадников, трусцой приближались к найманским
караулам. Воины кидались вперед, и всадники Тэмуджина ветром уносились в
степи. Вот и худые кони! Потом повалили главные силы. Тысяча за тысячей в
строгом порядке приближались к горе, охватывая ее с трех сторон. В
стройности рядов, в неторопливости движения, в безбоязненности, с какой
воины останавливались на виду у найманского войска, была неодолимость,
непоколебимость, вера в свою силу. До самой темноты подходили воины
Тэмуджина. А в темноте зажглись огни - тысячи огней. Словно кто-то собрал
все звезды с неба и бросил их к подножью горы Нагу.
На двугорбой сопке тоже пылали огни, жарилась баранина, баурчи
разносили нойонам вино. Нойоны хвастливо рассуждали о битве завтрашнего
дня. Джамуха почти не слушал. Смотрел на огни стана своего побратима. Он
понял наконец, почему его точит тоска. Кто бы ни победил завтра, это будет
его поражением, последним поражением. Конец вольности племен... Река
крови, прольющейся завтра, унесет остатки древних установлений, и отвага
багатуров, мудрость старейшин, песни улигэрчей будут поставлены на службу
единственному владыке великой степи. Кто будет им? Таян или Тэмуджин? А,
не все ли равно! То, за что он бился, что было сутью его жизни,- погибло.
Джамуха незаметно, никому ничего не сказав, уехал к своим воинам,
поставленным Таян-ханом в самом конце правого крыла. Воины не спали.
Сидели, лежали у огней, разговаривали. Думают ли они, что завтра многим
уже не увидеть звезд, не сидеть у огонька, вдыхая горький дым аргала, и не
нужны будут ни острые стрелы, ни добро подогнанные седла, ни резвые
кони?.. Может быть, и ему завтра уже ничего не понадобится... Где-то
далеко в родном нутуге будет тосковать хур в руках Уржэнэ, но он уже не
услышит ни звуков хура, ни голоса жены. Через год-два в пустых глазницах
его черепа прорастет ковыль-трава... Зачем, для чего жил? За что должны
умереть завтра и он, и многие из его воинов?
XVI
На войлок насыпали сырого песка. Тэмуджин разровнял его, потом нагреб
кучу, ладонью округлил вершину.
- Мухали, показывай, кто где стоит.
Мухали стал на колени, ножом сделал несколько черточек.
- Тут, в середине, найманы, на левом крыле меркиты, на правом - ойраты
и Джамуха.
Рядом горел огонь, возле него толпились нойоны, к ним подъезжали
порученцы - туаджи, о чем-то спрашивали и уносились в темноту. Заложив
руки за спину и затолкав под широкий пояс указательные пальцы, Тэмуджин
ходил вокруг песка, прижмуривал то один, то другой глаз, словно бы
прицеливаясь.
- Будем бить Таян-хана или ждать, когда он ударит?
- Зачем ждать - бить надо,- сказал Мухали.
- У него воинов больше, чем у нас...
- Больше - согласился Мухали, сел, скрючив кривые ноги.- Но Таян-хан,
побаивается.
- Почему так думаешь?
- Своих воинов поставил очень плотно, плечо к плечу. Рыхлое у него
войско, хан Тэмуджин. Потому-то сбил потуже. Нам от этого - польза.
- Хорошо подметил, Мухали. Глаз у тебя острый. Напрасно Таян-хан так
поставил своих воинов. Стрела, пущенная в плотный табун дзеренов даже
неумелым стрелком, всегда найдет цель. Будем бить. А как?
Над песчаным бугорком наклонился Хасар. Огненные блики заиграли на
сверкающих доспехах, от широкой ярко-красной накидки упала тень, закрыв
песок. Опять вырядился, селезень!>- подумал Тэмуджин, захватил пальцами
край накидки, легонько подергал.
- Снял бы ты это, а? Найманы скажут: бедный брат у хана Тэмуджина -
свой шатер на себе носит.
- Что мне найманы! Меня мои воины отовсюду видеть должны... Я думаю,
брат, так: главные силы Таян-хана стоят в середине, вот по ним и надо
ударить как следует. Переруби у бочки обруч - она сама рассыплется. Наши
главные силы, отданные твоим соизволением мне, поставим так.- Он взял из
рук Мухали нож, нарубил на песке коротких зарубок - одна за другой.- Я
поведу тысячи и рассеку найманское войско надвое.- От зарубок к подножью
бугорка Хасар провел глубокую борозду.
Ничего нового Хасар не придумал. Он хотел вести битву так же, как ее
вел сам Тэмуджин, когда был прижат к горам Ван-ханом. Ни одна битва не
бывает похожа на другую. То, что в одной приводит к победе, в другой может
принести поражение. Однако, зная обидчивость Хасара, ничего этого Тэмуджин
не сказал, похвалил:
- Хорошо, очень хорошо...- Опустился на колени рядом с Мухали.- Но,
но... Таян-хан посторонится, пропустит несколько твоих тысяч, потом -
хоп!- Поставил ладони на ребро, сомкнул их, перерезав борозду.- Стиснет,
как хрящик в зубах, пожует и выплюнет. Давай, Хасар, подумаем еще. Нойоны,
идите поближе.
Время близилось к полуночи, когда обо всем уговорились. Тэмуджин
поднялся, положил руки на затылок, выгнулся всем крупным телом - рыжая
борода торчком, шапка съехала на макушку.
- Ох-хо! Ну, все, что надо, мы сделали. Остальное в воле вечного
синего неба. Всем спать!
В походную юрту не пошел, бросил на землю у огня войлок, в голову
положил седло, лег. Нойоны разошлись к своим тысячам. Стало слышно как
возносит молитвы небу Теб-тэнгри. Он ходил вокруг одинокого огонька,
звенел подвесками, железный посох с рукояткой в виде головы лошади гулко
бил по сухой земле. Повернулся на спину. Низко над головой висели крупные
звезды, их свет колол глаза. Прикрыв веки, он заставил себя не думать о
завтрашнем дне. Беспокойное бормотанье шамана, звон его подвесок не давали
забыться сном. Совсем не к месту вспомнил Ван-хана, таким, каким видел в
последний раз,- слабый, больной старик с запавшими глазами. Сейчас .эти
глаза маячили перед ним, безмолвно укоряя. Он часто видел его таким, и на
душу ложилась тяжесть. Ожесточенно подумал: Сам виноват, старый дурак,
сам!>
Утром его подняла на ноги дробь барабанов. Сначала где-то далеко, в
стане найманов, призывно пропела труба, едва умолкла, ей откликнулся
большой барабан: бум, бум, бум - круто покатилось с сопки, следом
зачастили малые барабаны; дробь подхватили в его стане, и будто град
обрушился на долину.
Взошло солнце и, едва блеснув, скрылось в мутно-черную, с белесыми
дождевыми свесами тучу. Воины уже сидели на конях, тысячи стояли каждая на
своем месте, ждали сигнала. Тэмуджин расположился на вершине невысокого
увала. Отсюда видно было далеко не все. И он приказал прикатить телеги,
поставить их одну на другую. Кешиктены быстро возвели башню высотой в три
человеческих роста, надежно стянули ее веревками, настлали сверху
войлоков. Хлебая горячий обжигающий губы шулюн, хан посматривал на тучу.
Она быстро приближалась, застилая белыми свесами очертания сопок,
порывистый ветер вертел, лохматил траву, сгибая метелки дэрисуна.
Подскакал Джэлмэ. Покосился на тучу, спросил:
- Скоро ли начнем, хан Тэмуджин?
- Жди, Джэлмэ, стой на своем месте.
Кешиктены помогли ему взобраться на телеги. Под его грузным телом, под
напором ветра башня покачивалась и скрипела. За его спиной теснились
кешиктены и запасная тысяча под началом нойона Архай-Хасара, впереди,
прячась в лощинах, таились главные силы под началом брата Хасара, и на
виду стояли тысячи алгинчи - передовых: Джэлмэ, Субэдэй-багатура, Джэбэ,
Хубилая. Им предстояло самое трудное - начать. На правом крыле темнели,
едва угадываясь, тысячи Боорчу, на левом - уруты и мангуты Джарчи.
Крупные капли дождя застучали по спине. Все чаще, чаще, и полилось...
Струи дождя больно секли лицо, халат разом промок насквозь, и холодная
вода поползла по телу. Он сгорбился, натянул на уши войлочную шапку.
Дождевая завеса скрыла от взоров и найманское, и его собственное войско.
Кешиктены, воины тысячи Архай-Хасара попрыгали с седел, попрятались под
брюхо коней. Он хотел было слезть и пойти в юрту, но, взглянув еще раз на
мутное небо, увидел, что дождь вот-вот перестанет: туча уплывала в сторону
найманского войска.
Еще падали последние редкие капли, а он поднялся, скрестил над головой
руки. По сырой земле, вскидывая ошметки грязи, передовые тысячи вслед за
грозой ринулись на врагов.
Ветер смел с неба клочья тучи, выглянуло солнце.
Перед огромным войском четыре его передовых тысячи выглядели жалкими
кучками. У Тэмуджина заныло сердце-вдруг все они ошиблись? Погибнут его
самые лучшие воины...
Тысячи налетели на строй найманов, отскочили, снова бросились вперед.
Так псы наседают на неповоротливого медведя - кусают и отскакивают,
уворачиваясь от тяжелых лап. Кусают и отскакивают; Молодцы! А ну, еще!
Еще!
Найманский строй задвигался, начал ломаться, вытягиваясь вслед за его
передовыми тысячами. Это и нужно. Ну, Джэлмэ, еще немного!
Подскакал Хасар, прямо с лошади, как рысь на дерево, взлетел на
тележную башню, горячими глазами впился в сражающихся.
- Пора, Тэмуджин! Пора!- Голос Хасара подрагивал от нетерпения.
- Подожди. Ближе подманим.
Строй найманов ломался все больше, вытягивался вперед острым соском.
Разозленные воины Таян-хана, теряя рассудок, гнались за его передовыми,
посаженными на отборных коней. Все ближе и ближе к тысячам Хасара,
замершим в долине.
- Пошел!- крикнул Тэмуджин.
Хасар скатился вниз, взлетел в седло, ветер полоснул накидку, раскинул
во всю ширь. Огненной птицей подлетел Хасар к своим воинам, выхватил меч.
- Вперед, багатуры!
- Хур-ра!- откликнулись воины, выскакивая из долины.
Найманы, гнавшие передовые тысячи, были смяты, воины Хасара вломились в
строй врага. Началась ожесточенная сеча, в нее втягивались все новые и
новые воины. Найманы было попятились, но вскоре оправились, остановились,
а затем начали и теснить Хасара. Его ярко-красная накидка взлетала то в
одном, то в другом месте.
Джэлмэ, Субэдэй-багатур, Джэбэ и Хубилай отвели своих воинов на
передышку, подскакали к нему. От мокрой одежды валил пар, лошади запаленно
дышали.
- Ну что, хан Тэмуджин?- спросил Джэлмэ, взбираясь к нему.
Тэмуджин ничего не ответил. Поскольку найманы выдержали первый удар,
сражение обещало быть затяжным, тяжелым, кровопролитным. Оглянулся на
запасную тысячу. Бросить в битву ее? Нет, только в самом последнем случае.
К нему поднялись вслед за Джэлмэ Субэдэй-багатур, Джэбэ и Хубилай. Они
были опьянены сражением, веселы, но, увидев, как разворачивается битва,
притихли.
- Крепки, проклятые!- пробормотал Джэбэ, приглаживая растрепанные
волосы с седым клоком.
Хасар все пятился. Медленно, почти незаметно, но сдавал назад. Сам он
носился как бешеный, и там, где взметывалась его накидка. воины
утверждались на месте и сами начинали сбивать назад найманов. Молодец,
все-таки молодец!> Битва напоминала схватку борцов-сцепились, ломят друг
друга, и ни тот ни другой не может сделать последний рывок. Тэмуджин так
явственно почувствовал напряжение битвы, что у него заныли мышцы на руках.
- Хан Тэмуджин, а не ударить ли нам еще разок?- спросил Джэлмэ.
- Ударите. Подожди,- глухо сказал он, ощущая горькую сухость во рту.
Его взгляд метался по всему полю сражения. Надо найти слабое место.
Такое место должно быть. Где оно? Битве гудела, как буря над лесом. Звон
оружия, крики людей, топот тысяч копыт- все слилось, в единый, давящий на
уши гул.
Молодой кешиктен постучал внизу по колесу телеги, с почтительной
робостью напомнил:
- Хан Тэмуджин, подошло обеденное время. Мы принесли тебе поесть.
Досадливым взмахом руки он как бы отбросил его, глянул на солнце -
время за полдень. А ему казалось, что битва только началась. На правом
крыле Таян-хана случилось что-то непонятное. Воины - он знал: там стоит
Джамуха - разом отхлынули назад и стали отходить в сторону. Что еще
придумал дорогой анда? Порученцы - туаджи - полетели к Джарчи. А воины
Джамухи все удалялись, вскоре они скрылись за холмами. Что же это такое?
Что-то должно сейчас произойти...
- Джэлмэ, садитесь на коней!
От Джарчи на взмыленной лошади примчался вестник. Нойон доносил:
Джамуха покинул Таян-хана. Ушел. Совсем.
- Джэлмэ, скачите на помощь урутам и мангутам, ломайте правое крыло
Таян-хана, не давайте ему опомниться.
Нойоны умчались, увели своих воинов. Тэмуджин обернулся к запасной
тысяче, позвал Архай-Хасара. Наступило время сделать последний рывок.
- Скачи к Боорчу. Умрите, но заверните, сомните левое крыло найманов!
Все. Тэмуджин спустил с телеги ноги, расслабил мускулы, снял с головы
шапку, подставив ветру горячую голову. Все. Теперь Таян-хану несдобровать.
Злорадно усмехаясь, посмотрел на двугорбую сопку. Там всадники носились
взад-вперед роем потревоженных пчел. Вдруг они стянулись в одну кучу и
покатились вниз, к своему правому крылу. Сопка опустела. Сам Таян-хан
пошел в сражение? Так и есть. Над всадниками, высоко вознесенные, плыли
белые и черные туги. Таян-хан повел с собой, видимо, все оставшиеся силы.
Но его правое крыло под ударами мангутов и урутов, усиленных отдохнувшими
передовыми тысячами, покатилось к подножию горы. Дрогнули и главные силы.
Теперь дело за Боорчу. Перед ним - меркиты. Они будут драться отчаянно. Ну
что же, Таян-хан, ты в одну сторону, я - в другую.
Тэмуджин спустился вниз. Кешиктены помогли ему надеть доспехи и сесть
на коня. Он поскакал, выкрикивая:
- Воины, победа близка!
Полторы сотни кешиктенов взяли его в плотное кольцо, их молодые
ликующие голоса перекрывали шум битвы.
- Хур-ра! Хур-ра!
И все воины подхватили боевой клич.
- Хур-ра-а...а-а!- покатилось по всей долине.
Меркиты, зло огрызаясь, отходили: левое крыло строя Таян-хана все больше
заворачивалось, как и правое, оно было прижато к горе Боорчу бросил тысячу
Архай-Хасара к найманским обозам, отсек их от войска, оказался за спиной
Таян-хана, а навстречу ему, с другой стороны, вышли мангуты Джарчи-гора
Нагу была окружена. Найманы карабкались на крутые склоны, на утесы и
осыпали воинов Тэмуджина стрелами, камнями, а они упорно лезли вперед> все
туже стягивая кольцо. Но день заканчивался, и битва прекратилась. Однако
никто не спал. Это был не отдых, а короткая передышка. Длилась она
недолго. Едва отдышавшись, найманы покатились вниз. В темноте срывались с
круч кони и люди, давили друг друга. В двух местах они прорвали кольцо, но
уйти удалось не многим.
На рассвете воины Тэмуджина снова полезли вверх. На вершине горы были
подняты ханские туги, но самого Таян-хана уже не было в живых. Вечером он
был тяжело ранен и не дожил до утра. Остатки войска под началом
Хорису-беки защищались отважно. Хан Тэмуджин пообещал сохранить им жизнь,
но они не пожелали бросить оружие и погибли, сражаясь до последнего
вздоха.
- Смотри, хан Тэмуджин, вот это юрта!- Боорчу соскочил с коня перед
юртой на колесах.
- Я такую видел. В такой ездили нойоны Алтан-хана.
- А в этой ездил Таян-хан. Теперь она твоя.- Боорчу поднялся на
телегу, заглянул внутрь.- О, тут много кое-чего есть. Посмотри, хан.
Они вошли в юрту. Тэмуджин раздвинул шелковую занавеску, разделяющую
юрту на две половины. В задней половине была широкая постель, застланная
пушистым одеялом из верблюжьей шерсти. В ее изголовье стоял столик,
накрытый красным шелком, на нем лежал тяжелый серебряный крест.
- Э, он, как и Ван-хан, молился богу-кресту!- удивился Боорчу.
У противоположной от кровати стены стоял еще один столик, на нем -
девять серебряных чаш и большое, серебряное же, корытце. Повсюду на стене
висели ножи, сабли, мечи, саадаки, отделанные серебром, золотом, красными,
как капли крови, и синими, как небо, камнями.
- Богат был Таян-хан! Ух, и богат!- изумлялся Боорчу,
- Бери что-нибудь себе,- сказал Тэмуджин.
Боорчу выбрал нож в золотой оправе и кривую саблю.
За стенами юрты надрывал голос Джэлмэ:
- Нойоны, слуги и рабы Таян-хана! За гордыню, криводушие и
зложелательства небо покарало вашего господина. Сам он убит, а весь его
улус переходит к хану Тэмуджину. Повелеваем доставить к юрте шелка,
серебро и золото, оружие и доспехи, бронзу и железо...
Боорчу нацепил на пояс. нож и саблю, оглядел себя.
- Ты становишься похож на Хасара, друг Боорчу. Пусти его сюда - все
оружие на себя наденет, а это корытце на голову, поверх шлема, приладит.
- В этот раз он хорошо показал себя, хан. Тебе нужно наградить брата.
- Всех награжу, друг Боорчу. Великое дело мы сделали...- Тэмуджин
вышел из юрты, сел на передок телеги.
Найманы тащили и складывали в кучу свое добро. Росла гора мечей,
саадаков, копий, рядом - медных котлов, бронзовых и железных стремян,
удил, уздечек, седел... К Тэмуджину воины подтолкнули человека в шелковом
халате, с кожаными мешочками, подвешенными к поясу.
- Прикажи отрубить ему голову. Он прячет золото. Видели в руках
кругляшку золотую. Вроде бросил в кучу, а сам спрятал.
- Кто такой?- наклонился над ним Тэмуджин.
- Я уйгур. Мое имя Татунг-а.
- Уйгур? А почему здесь? Торговал?- заинтересовался Тэмуджин.
- Я служил Таян-хану.
- А-а...- теряя интерес, протянул хан.- Какое же ты золото прячешь?
- Я хранитель ханской золотой тамги ' и главноначальствующий над
писцами.
[' Т а м г а - печать.]
- Дай сюда,- Тэмуджин протянул руку.
- Н-не могу,- Татунг-а побледнел, попятился.- Тамгу может взять только
тот, кто унаследует улус Таян-хана.
- Ты верный слуга. Хвалю. Но разве не слышал, что небесным
соизволением я унаследовал и улус Таян-хана, и его золотую игрушку, и тебя
самого? Давай!
Татунг-а оглянулся влево, вправо, будто надеясь на спасение, сжался под
взглядом Тэмуджина, обреченно вздохнул и откуда-то из широкого рукава
халата извлек тамгу. Тэмуджин повертел ее - серебряная точеная ручка, на
нее насажен золотой кружок с непонятными знаками на плоской стороне.
- Для чего она?
- Прикладывать к бумагам с его повелениями.
Два воина подтащили к юрте женщину в узком и длинном - до пят-пестром
халате. Она отбивалась от воинов, ругалась на непонятном языке.
- Великий хан, это Гурбесу, жена Таян-хана,- сказал Татунг-а.- Не
губите ее.
Тэмуджин не оборачиваясь сказал:
- Замолчи, женщина, иначе тебе заткнут рот! Так, ты говоришь, это
прикладывают к бумагам? А разве свои повеления Таян-хан писал на бумаге?
Он не забыл, как исхитрялся, чтобы не прикладывать руку к бумаге
Алтан-хана. Знаки - следы сорок на снегу - таили в себе непонятное, потому
страшное. Но там были люди Алтан-хана, известные своим хитроумением, а тут
- Таян-хан, найманы...
- Все бумаги писал я и другие писцы.
- Ты знаешь тайну знаков?- все больше удивлялся Тэмуджин,
- И я, и многие другие.
- Зови сюда несколько человек. Посмотрим, так ли уж велика сила
бумаги.- Тэмуджин знаком велел приблизить Гурбесу - она подошла с
опущенной головой.- Ты, вижу, не рада встрече с нами.- Он взял ее за
подбородок, приподнял голову - ее черные глаза горели от гнева, щеки жег
румянец стыда.- Так это ты, тангутка, была любимой наложницей Инанча-хана?
А ты ничего...- Добродушно рассмеялся.- Из-за тебя рассорились Таян-хан и
Буюрук?- Опустил руку.- Иди в юрту. Вечером буду у тебя, узнаю, стоило ли
братьям ссориться. Иди.
Гурбесу стояла. Воины подхватили ее, втолкнули в юрту и задернули
дверной полог. Улыбаясь своим мыслям и поглаживая бороду, Тэмуджин указал
Татунг-а место рядом с собой.
- Будешь заносить на бумагу мои слова. А всех остальных писцов, воины,
отведите подальше, чтобы они нас не видели и не слышали. Готово? Татунг-а,
верно ли, что человек, знающий тайну знаков, может повторить мои слова,
занесенные на бумагу, никогда их не слышав?
- Конечно, великий хан.
- Ну-ну... Заноси: Я, хан Тэмуджин, сын Есугей-багатура, по небесному
соизволению взял в руки бразды правления над всеми народами, живущими в
войлочных юртах...>
Быстро, едва касаясь кисточкой листа бумаги, Татунг-а наносил цепочку
знаков, похожих на прихотливый узор. Его лицо было
спокойно-сосредоточенным, ничего необычного, таинственного не было в этом
лице; так делают любую работу - тачают гутулы, плетут уздечку, правят
острие ножа.
- Пусть придет один из писцов. Боорчу, нойоны, вы запомнили мои слова?
Ну, смотри, Татунг-а...
Подошел плешивый и подслеповатый писец, уткнулся носом в бумагу и
дрожащим, надтреснутым голосом начал:
- Я, хан Тэмуджин...
Не пропустил ни одного слова. Будто стоял тут же и псе слышал, все
запомнил. Это казалось чудом, непостижимым умом человеческим. Нойоны,
воины рты поразевали от удивления, потом стали перешептываться: эти люди
знаются с духами. Тэмуджин посмотрел на Тутунг-а с уважением.
- Ты показал силу бумаги. А какие повеления хана найманов вы заносили?
- Всякие. Кто сколько должен дать серебра, зерна, шерсти... Кому куда
надлежит ехать.
- Это понятно. А для чего тамга?
- Бумагу может написать всякий, разумеющий письмо. Но тамга есть
только у хана. Когда приложена - бумаге вера.
- Х-м... Хорошо придумано. Сколько лет надо учиться, чтобы постигнуть
тайну письма?
- Зависит от возраста, от памяти, от быстроты ума человека. Учиться
лучше в молодые годы, еще лучше - в детские.
Тэмуджин протянул ему печать.
- Возьми. Ты и все писцы будете служить у меня. Станете заносить мои
повеления на бумагу. Кроме того, ты будешь учить моих детей, а другие
писцы - детей моих нойонов. Будешь учить своих детей, друг Боорчу?
- Если это надо...
- Надо. В могуществе своем мы можем теперь равняться только с
Алтан-ханом. А уж равняться - так во всем равняться!- Говорил с шутливой
усмешкой, но взгляд, устремленный поверх головы Боорчу в полуденную
сторону, туда, где синь неба сливалась с синью степи, туда, где за
безводными гобями лежали земли Алтан-хана, был острым и жестким.
- Ты, видно, забыл, что от нас ушел Кучулук, ушли и меркиты, живы
Буюрук и Джамуха,- напомнил Боорчу.
- До всех доберемся. Не им теперь тягаться со мною. Я нашел то, чего
им не дано найти. Они только теряют...

Продолжение