РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ.

В. ИВАНОВ



Глава 1

 
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые -
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
 
Тютчев



Восточный берег полуострова, занятого Византией, избран для собрания
дворцов, храмов, служб, садов. Это Священный Палатий, алтарь Единоличного
Владыки империи. Сегодня, в прохладном дыхании близкого Евксинского Понта,
Палатий казался земным раем.
В одной из комнаток одной из палатийских канцелярий трудился над
рукописью мужчина лет тридцати пяти - сорока. Постоянный советник
полководца Велизария и неизменный его спутник Прокопий, человек
образованный и умный, что важно, и хитрый, что еще важнее для существующих
в тени Власти, был сух и крепок телом. Углы его рта подчеркивала складка,
свойственная тем, кто годами умел вежливо или, лучше, искательно улыбаться
речам вышестоящих. Он был слегка сутуловат, не помогали гимнастика и
усилия массажистов. Прокопий слишком много времени проводил за работой.
Женат он не был и не знал забот о семье.
Главнейшей из всех наук ему казалась история людей. Он считал, что
человеку, не ведающему прошлого, непонятно и настоящее: зримое невеждой
лишено глубины, подобно плоским рисункам на стенах древних египетских
храмов.
Дабы продолжить труд прошлых писателей, Прокопий рассказывал о своем
времени. Он хотел правдиво изложить то, что видел сам, и сообщенное
другими. Для этого нужно уметь спрашивать и постигать смысл прочтенного.
Обдумывая узнанное, следует отделить зерно от половы. Нужно не только
собрать, но, установив связи, придать рассказу стройность. Дождевой червь,
чтобы двигаться, пропускает землю через свое тело. Таковы писатель и
жизнь, текущая через его разум.
Знать, понять происходящее внутри империи и за ее границами... Прошло
время, когда империя цепко разрасталась, жадно поглощая захваченное. Ныне
империя только защищается на территории вдвое меньшей, чем некогда. Откуда
назревают угрозы? Не с Запада, где варварские государства истощаются
сварой на старых имперских землях в Испании, Галии, Британии, по Рейну.
Готы, захватившие Италию, выдохлись. На Востоке империя привычно
сдерживает персов малыми войнами, переговорами, золотом. Только Север
копит неизвестные силы. Дунайская граница постоянно попирается нашествиями
племен, которые, по всем сообщениям, прочно владеют пространствами за
Дунаем и Евксинским Понтом.
Все прежние писатели называли по-разному северные народы.
Преемственности среди этих народов, казалось, не было. Но, в сущности,
никто не обладал верными сведениями. Однако же вполне возможно, что со
времен Гомера, Гекатея, Геродота на Севере не было чрезвычайных перемен.
Люди одного племени могли называть себя по-разному для отличия от
соплеменников, владельцев смежных угодий. Несомненно, что изустная
передача чужих, непривычных слуху эллина и римлянина имен искажала их до
неузнаваемости.
Прокопий, не желая повторять недостоверные для него сообщения,
старался ограничиваться настоящим временем. Но необходимо рассказать
существенное о прошлом и о быте северных племен, ибо до сих пор нападения
на империю кажутся людям беспричинными наводнениями с невидимых гор.
Таковы результаты невежества, ибо все имеет причины, определяющие
следствия.
Почти полное тысячелетие отделяло Прокопия от века, в котором жил
Отец Истории Геродот и великий Фукидид. Прокопий думал об исканиях и
мучениях этих людей. Без опыта никому не познать сущности любого
мастерства, лишь пишущий поймет пишущего. Писателю нужна решимость
большая, чем другим, так как сомневающийся не закончит и строчки, он
осужден на бесплодие бесконечных помарок и чистых страниц. На самом деле
жизнь снабжена бесчисленными гранями. Испытываемая разумом, она меняет
свой вид, как изрезанный берег Эллады перед взглядом морехода. Каждая
строка требует проявления мужества, каждая мысль есть решение полководца.
Нет, военачальник может уклоняться от сражений, в его власти замена штурма
бездействием терпеливой осады. Писатель же подобен солдату, рвущемуся на
стену.
Прокопий начал:
"Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но
живут в народоправстве".
Он знал, что славяне и анты говорят одной речью, живут одинаковым
укладом. Одни располагаются ближе к империи, другие - дальше. В названии
"анты" для Прокопия звучал корень латинского слова, обозначающего
местонахождение "раньше, против". К тому же ни одно из славянских племен
не называет себя антами. Прокопий сохранял это название, чтобы быть лучше
понятым.
Итак, они живут в демократии... Дальше!
"Поэтому у них счастье и несчастье считаются общим делом. И в
остальном у этих народов вся жизнь и все законы одинаковы".
Его окружили образы, для него священные: общины свободных и равных
людей, сильных единством воли, подчиняющихся лишь необходимости. Он
продолжал во власти Вдохновенья:
"Они считают, что только единый бог, творец молний, владычествует над
всеми, ему приносят они жертвы и совершают другие обряды. Судьбы они не
знают и вообще не признают, что Судьба по отношению к людям имеет
какую-либо силу..."
Вдохновенье! Великое и неопределимое философами понятие. Часто
Прокопий убеждался, что истина легче открывается Вдохновенью, чем усилиям
разума. Но как легко спугнуть эту дивную птицу! Перечитывая написанное,
Прокопий размышлял.
Он написал о людях, которые пользуются демократией и отрицают власть
Судьбы. Да, таковы в действительности быт и воззрения славян, антов. Но
что может подумать иной, прочтя эти строки? Базилевс Юстиниан выжигает в
империи последние следы демократии, а без упоминания о Судьбе немыслима
речь христианина.
Прокопий был хорошо знаком с языческими воззрениями. В прошлом люди
считали Фатум сильнее олимпийцев. Христиане восприняли это понятие как
выражение неизреченной воли своего бога. Поэтому в описании славян иной
злонамеренный и выслуживающийся подданный Юстиниана обнаружит и мятежное
осуждение автократии, и неверие в бога. Ни сам клеветник, ни внимающий
доносу не захотят ознакомиться с источниками осведомления историка. Его
даже не спросят, он будет осужден заочно.
Следуя за Велизарием, вдали от Византии Прокопий дышал свободнее,
писал смелее. Здесь иное - Палатий душил писателя. Не шевелясь, он
взглянул вправо, влево. Увлекшись, он, кажется, рассуждал вслух. Он знал
за собой это опасное свойство. К тому же, как многие авторы, он любил
читать написанное вслух, чтобы ухом проверить слог и содержание.
Железный доспех, которого никогда не снимают, уродует тело. Нельзя
вечно давить в себе протест и оставаться здоровым. Печальная участь камня,
одиноко противостоящего теченью.
Прокопий скользнул к двери, положил руку на медную задвижку. Нет, он
не забыл запереться, никто не мог подслушать. Если у него и вырвались
опасные слова, сегодня железная западня Судьбы-Случая останется голодной.
В окне - прочная решетка. Одиночество в одиночестве. Нельзя доверять
ни кровным, ни близким. Когда был создан этот неписаный закон
существования подданных?
- Скажи, - спросил себя Прокопий, - в действительности ли ты веришь
во всепобеждающую силу Судьбы, как все? В твоих книгах ты умеешь ссылаться
на нее. Где же ты был искренен, а где ты указывал на Судьбу лишь для
памятной заметки в надежде на пришествие времени, когда сможешь объяснить,
что не Судьба, а злая воля Юстиниана и Феодоры были причиной всеобщих
бедствий?
Прокопий ощутил свою слабость, бездарность. К чему все это? Зачем,
для кого? Его перо слабо, его мысль скудна. Ему казалось, что он не
напишет больше ни строчки. Он сух, он бесплоден. Если бы он мог, он
молился бы как безбожник, который в бурном море взывает о помощи к
всевышнему.
Он горько уличал себя: как все, ты находишь утешение во всемогущей
Судьбе, в ней ты ищешь защиту против людей, с которыми ты не смеешь
бороться, которых боишься обличить! А свобода воли? Так кто же ты сам? Где
твоя мера, которой ты надменно измеряешь дела других? И когда ты начнешь
писать книгу Правды?
x x x
Сумерки подкрадывались к Святому Палатию. Успокоившись, Прокопий
думал о юности народов, и Вдохновенье нежно ласкало писателя. Он был
убежден, что не так давно, тому назад полтораста или двести поколений, на
берегах Теплых морей сиял Золотой век людей, живших в народоправстве.
Тогда свобода мысли не укрощалась отваром цикуты, топором палача или
отлученьем от церкви.
А Судьба? Быть может, действительно существует роковая связь событий,
не зависящая от воли человека. Если и так, то в те далекие и ясные лета
Фатум, злобный, неумолимо слепой, но и прибежище слабых, спал в
бездонности вод Мирового океана. Ибо тогда еще не было надобности в Ужасе
богов и в утешении смертных. Может быть...
Так пусть же остается написанное о славянах. Ложь есть смерть, и
правда, как дыханье, нужна человеку. Прокопий громко поклялся:
- Верую! Истинно верую! Нелицеприятно исследуя жизнь и глядя правде в
лицо, люди воскресят Золотой век, которому имя - Свобода!
Глава пеpвая. РОССИЧИ
Там русский дух... там Русью
пахнет.
Пушкин
1
С вечного дуба смотрел владыка Огня и Жизни. Бог, который для
плодородия Земли золотыми бичами гоняет в небе черных коров, однажды
громовым копьем бросил себя на священное с того дня дерево. Это было
давно-давно, при пращурах или при более дальних предках, для которых по
древности лет нет обозначения степени родства.
Бог сломил-разбил вершину дуба и, уйдя назад от оплодотворенной земли
в небесную твердь, оставил свой образ в стволе. Так верили, так передавали
иные. Другие же помнили сказание об искуснике мастере. Он вдохновенным
резцом и силой каленого железа обозначил в дереве явление Сварога. Так ли
случилось или иначе, но каждый еще и сегодня мог увидеть лицо: под черным,
выпуклым, как щит, челом сидели два глубоких глаза, и левый был прищурен,
будто у лучника. Раздутые ноздри прямого, как у росских людей, носа
напоминали о туре-зубре, когда замирает он глыбой серого камня, чутко
слушая запахи степи. Усы бога, слившись с бородой, стекали семью неравными
прядями, а концы прядей прятались под корой. Руки скрывались в сучьях
более толстых, чем тело человека, ноги оделись корнями. Огненный бог
Сварожище глядел из пролысины в зелени дуба на заросские степи, щурился,
присматривался. А из-за Рось-реки Ратибор, затаившись, смотрел на большое,
как налитый ячменным пивом воловий мех, лицо бога росских людей. Ратибор
не знал, нет ли на дубе и других глаз, кроме Сварожьих? Не кроются ли в
ветвях и другие лица?
Как осторожная птица, подняв над зарослью головку, медленно прячет
ее, втягивая длинную шею, - знает: ничто так не привлечет врага, как
быстрое движение, - так Ратибор вновь спрятал в траве свою голову с
собранными на затылке в пучок светло-русыми волосами.
Ратибор полз на четвереньках, по-волчьи. Загрубев от упражнений,
голые локти и колени не чувствовали уколов жесткой травы.
Время медленно тянулось за полудень. Жарко, в такой час крылатые зря
не летают. Двигаться нужно с оглядкой, без спешки. Иначе спугнешь птицу, и
она тебя выдаст резким взлетом. Птицы много в заросских нетронутых травах.
Слободские берут зверя, чтобы добыть мясо и кожу. Птицу же трогают мало,
редко кто позабавится натянуть силья - кольца-сплетки из конского волоса.
Ратибор заметил, как стрепетка уводит с его дороги пестрый выводок,
как юркие стрепетята, вытянув шейки, дробно топочут за маткой в травяной
чаще. Мелькнули - и нет их. "Стать бы птицей на недолгое время", - думал
Ратибор.
Стрепетята были еще почти голы. Длинные шейки морщились чешуей
пеньков будущих перьев, только на концах крыльев уже торчали настоящие
перья. Ратибор тоже был почти гол, в одних коротких, едва доходивших до
колен, штанах. В поясе штаны стягивал сыродубленый ремень, к ремню была
подвязана кожаная же сумка-зепь.
Тело Ратибора закалили ветер и дождь, летний жар и зимний холод. От
этого белая в детстве, молочная кожа сделалась цветом как земляная. На
темном лице светились серьге росские глаза. Черноватую смуглость рук, ног,
груди и спины просекали белесые шрамы - следы несчитаных царапин шипами и
сучками, следы падений.
Не станешь ни силен, ни ловок, коль будешь трусливо беречься. И
биться не научишься. На плече Ратибора есть борозда от меча, на ключице -
бугор от сросшейся кости. Метки воинской науки. Нет лучшего украшения для
мужчины. Бронзовые, серебряные, золотые браслеты и ожерелья не стоят
рубца.
В сизом от жары небе чуть заметно шевелились пухово-курчавые барашки.
Солнце закроется дымкой, и опять слепит блеском и жжет землю. В
неподвижном воздухе сквозь сладкую завесу запаха клубники остро и жгуче
тянуло гадючьим луком. Тонкое обоняние Ратибора могло бы найти зеленую
горькую стрелку и за три сотни шагов. Мутная прелость раздавленной локтем
сочной листвы солнцегляда казалась похожей на аромат увядшего ландыша.
Горьковатая струйка горицвета напомнила Ратибору мать Анею, сведущую в
силах трав и в могуществе тайных слов-наговоров.
Горицвет любит лесные опушки. Запах горицвета сказал Ратибору, что он
приближается к цели.
Вот и низенький кустарничек-травка, покрытая жесткими фиолетовыми
цветочками. Это барвинок-могильница. Вот пряная посечная трава. По их
запаху Ратибор нашел бы лес и с выколотыми глазами.
Он переполз-перетек через поваленный корневым червем ствол осокоря,
трухлявый и голый. Его толстую мелкозернистую кору слобожане ободрали на
неводные поплавки.
По-звериному перебежав полянку, Ратибор скользнул в кусты густой
лещины и замер, удерживая дыханье: явственно, сильно потянуло живым
человеком!
Ратибор заметил подошву сапога: человек не сидел, а лежал. По сапогу
Ратибор узнал Всеслава, слободского воеводу, понял, что Всеслав, сморенный
жаром и скукой, спал в холодке.
Как видно, не только тревога, но и покой передается от человека к
человеку без слов, без звуков, одной силой немого общения. Ратибор, на миг
зажмурившись, услышал мирное гудение диких пчел, трескучий стук
кузнечиков, гуукание нежных горлинок.
Сбросив чары, Ратибор крепкими зубами откусил ореховую ветку и, едва
касаясь земли голыми ступнями, подошел к Всеславу. Всеслав спал, прикрыв
глаза широкой ладонью. На волосатой руке, утопив длинный нос, трудился
кроваво раздувшийся комар. Глубокое дыхание спящего пушисто приподнимало
густые усы.
Точным и мягким движением Ратибор заложил ветку за ослабевшую
подпояску воеводы. Забыл Ратибор, что души спящих людей бродят во снах
вокруг тела и все видят своими глазами, пусть телесные очи и смежила
усталость. Видно, он задел тонкую нить, соединяющую спящее тело Всеслава с
душой, и та, вздохнув, вернулась, чтобы оберечь тело. Воевода открыл
глаза.
Испытывая воинское искусство Ратибора, Всеслав вместе с другими
сторожил дорогу на Рось, а молодой, возомня о себе, вздумал посмеяться над
старшим.
Сердце Ратибора облилось горечью на себя за глупый поступок. И -
неразумной яростью. Не смиряй его привычка к повиновению - он мог бы
выместить свою оплошность на Всеславе. Воевода, привыкший безраздельно
властвовать над воинами-слобожанами, умел читать на лицах людей.
Сорокалетний мужчина вскочил как юноша и, притянув к себе Ратибора,
шепнул:
- Иди... не видал я тебя.
Дубовая роща на левом берегу Роси не велика. У старого дуба,
носившего обличье Сварога, всего сотен до пяти родовичей. Могучи дубы.
Глянешь вверх, и кажется, что корявые ветви деревьев лезут в самое небо.
Ратибор пробирался не напрямик, а сторонами, где был погуще подлесок.
Ближе к берегу Роси дубы сменились осокорями. Листва их казалась
серой после глубокой зелени дубняка.
На влажной земле, недалеко от воды, Ратибор столкнулся с черной
охотницей за мышатами и лягушатами, с гадюкой-козулей. Сломить ее хрупкую
спину было б легко, да не время, не место.
Ратибор медленно-медленно оттянул руку, которой едва не коснулся
изготовившейся ужалить злой головки, и оба замерли.
"Если ты не испугаешься, испугаются тебя", - учила сына мать Анея.
Тихонько присвистывая, Ратибор глядел в холодные глазки, нашептывал в
мальчишестве заученное от матери змеиное заклятье-зарок.
Он сказал змее, что не хочет ей зла и с родом ее ничего не делит.
Лучше ей будет уйти в человечьей дороги, лучше пусть поищет добычу по
силе.
Много добычи в подземных гнездах, много добычи в старых дуплах. Так
ползи же, ползи, спеши, спеши, спеши, спеши...
Свистящий шепот человечьего голоса успокоил змею. Она отвела прочь
голову и, струясь остро зубчато и выпестриной толстой спины, потекла в
сторону.
Высокие лапчатые орлецы, точащие тяжелый запах пыльной прели,
расступились перед Ратибором. С резных буро-зеленых листьев взмыли серые
стаи комаров и мелкой гнуси. За хрупкими стеблями орлецов выстроилась
жесткая стенка речного тростника. Извиваясь, Ратибор бережно втиснулся в
гремучий палочник. Гнусь-мошкара живой пылью осела на спине, груди, лице,
лепилась в глаза, в ноздри, в рот. Ратибор не отмахивался, будто
деревянный. Он привык. Шли самые трудные минуты - только бы не выдать
себя! Забравшись поглубже в воду, он присел на сплетенье подводных корней
тростника, оставив на съеденье голову назойливой мошкаре.
Со дна, мутя воду, поднимались клубы потревоженного ила. Хищные
пиявки, учуяв живое тело, невидимо сжимали и разжимали плоские черно-серые
лопасти своих тел.

Ратибор думал о великодушном Всеславе. По милости воеводы Ратибору
оставалось одолеть последнее испытание, дабы быть признанным взрослым
воином, дабы сделаться полноправным слобожанином. Но не так просто
незамеченным переплыть открытую реку. "Здесь будет напрямик четыреста
пядей, да снесет быстрым течением тысячи на полторы", - считал Ратибор.
Поискав глазами, он нашел длинную тростинку, толстую и сухую. Из
кожаной сумки ощупью достал кусок сломанного ножа. Остаток клинка был
тонко и остро заточен. Им Ратибор брил первые волосы на бороде. Срезав
тростинку, Ратибор расколол коленчатые узлы, выскреб белые перегородки.
Нашелся в сумке и кусок черной смолы. Ратибор затер расколы, а потом
стянул их ниткой. Получилась трубка в два локтя длиной, чтоб дышать под
водой. Ноздри и уши пловец заткнул желтым воском.
Десятка четыре слобожан, из которых многие еще более сметливы и
ловки, чем Ратибор, повсюду ищут его, везде стерегут испытуемого, чтобы
поймать или хоть попятнать издалека тупыми стрелами. Ратибор пробирался
глубже и глубже, щупая дно ногами. Вот и то, что он искал. Придерживая
тростинку за конец губами, он скрылся под водой и обеими руками поднял
камень величиной с коровью голову. Обвязав груз тонкой веревкой, Ратибор
устроил петлю для руки.
Вливаясь в широкое устье заводи, река вначале кружилась, потом
успокаивалась, приласкавшись к нежности пахучих белых лилий-купальниц и
сладких желтых кувшинок.
Летняя вода была тепла, мягкий ил, заплетенный корнями и стеблями
плавучих растений, чуть засасывал ноги.
Ратибору казалось, что он ощущает легкие-легкие толчки: заводь, как и
река, была изобильна рыбой. Пузатые лягушки ныряли и, перевернувшись в
глубине, всплывали острыми носами к человеку, пуча на него глупые глаза.
Здесь были, Ратибор знал, и другие владетели вод. Где-нибудь в глубоком
бучиле-омуте дремал водяной, прячась от дневного света. А русалки и
сейчас, наверное, любопытно подсматривали за человеком.
Русалочья сила нарастает с луной, с луной же и упадает. Водяные
чаровницы хитры и проказливы. В полнолунные ночи они могут своей игрой
завлечь человека, закружить в хороводе и утащить на дно.
Держа над водой голову, Ратибор пробирался кромкой тростников -
голова пловца видна на реке, как ночью огонь на поляне. Пора и на чистую
воду. Он знал, что здесь река неглубокая, но в каменистом дне есть
ямы-бочаги, там не поможет и трубка.
Несколько раз Ратибор глубоко вздохнул, приучая грудь. Потом, набрав
воздуха, погрузился. Камень побеждал стремленье воды выбросить тело
человека. От камышей в реку уходила иловатая, но твердая ракушечная
отмель. Начавшись пологой ступенью, подводный выступ круто обрывался
вглубь. Сопротивляясь усиливающемуся течению, пловец шел, закидывая
голову. Сквозь мутноватую толщу воды поверхность реки блестела, как липкая
пленка. Конец тростинки высунулся. Грудь давило. Ратибор сильно выдохнул
перегоревший воздух и глубоко вдохнул.
Река струилась, увлекала. Ратибор цеплялся ногами за дно. Смотреть он
мог только вверх, чтобы конец тростинки не поднялся слишком высоко или не
ушел под воду. Понемногу тело привыкало - ведь он повторял не однажды
проделанную воинскую игру. Разрезая течение левым плечом, Ратибор и шел и
плыл в быстрой Роси.
Вдруг - он едва успел остановить вдох - камень увлек его в донную
яму. Здесь вода была совсем холодной и казалась совсем неподвижной.
Ратибор, присев, сильно оттолкнулся в сторону левого берега. Самое главное
- не терять направленья. В реке путь указывало само течение. В донной яме
он мог заблудиться. Не чувствуя боли, Ратибор скользил по слизистым
скалам. Взлетал, опускался. Еще усилие и еще. Скорее бы!
Прыжок - и теплая вода, схватив, потащила пловца. Только самый конец
тростниковой трубки встал над водой. Ратибор сумел продуть длинное горло и
вдохнуть свежего воздуха.
Начинало мелеть. Надвигалась тень крутого, поросшего ивой берега.
Кусты нависали над водой. Весенняя Рось топила их и, отходя, оставляла в
развилках ветвей былки травы, ломаный камыш и грязь, принесенные из
верховых пойм и займищ.
Рядом так сильно плеснуло, будто человек прыгнул в воду. Ратибор
остановился. Нет, это хищный шереспер гнался за плоским и жирным лещом,
широко расходились круги на воде. У самого берега, в прозрачной,
затененной воде, неподвижно стояла против течения щука, держась
незаметными движениями сильных перьев. И вдруг исчезла, как от заклятья.
Ей на смену появился острорылый осетр. На этой рыбине от жабер до
хвостового пера мог улечься взрослый мужчина. Из Роси никто не в силах
выбрать рыбу, с озер и болот - водяную птицу, из лесов и из степи - зверя,
из дупел - медовых бортей. Даже ленивый будет сыт в богатой земле
россичей.
Под пологом ивняка Ратибор незаметно выполз на берег и, поднявшись на
кручу, выпрямился во весь рост.
Здесь, на чистом от деревьев месте, стоял врытый в землю безыменный
бог, былая надежда и хранитель неведомого россичам древнего племени. Был
он громаден, в три человеческих роста. Вырубленный из твердого росского
песчаника, тощий, со сросшимися ногами, бог сложил на вислом брюхе руки и
безглазо смотрел на восток.
Мертвый бог... Но по обычаю Ратибор обошел исполина, избегая
наступить па длинную тень. Недостойно россича взять чужое, нельзя поднять
потерянную или забытую кем-то вещь. Бесчестно позавидовать силе, ловкости
или уменью другого. И дурное дело - потревожить сонный покой пусть и
чужого, пусть никому не нужного бога забытых племен.
Ратибора заметили. Где-то завыл рог, второй рог сдвоил, отозвались
третий, четвертый, пятый. На правом берегу Роси там и сям показались
слобожане. Стрелки входили в текучую воду и переплывали реку, держа повыше
луки и колчаны. Косые лучи солнца делали необычайно красивыми лубяные и
кожаные колчаны, искусно раскрашенные кровяно-красным и желтым цветом.
Из узкого затона выскочил челн. В нем поместились человек двадцать.
Одни сидели, другие длинными шестами-тычками сильно гнали челн поперек
роки. Росские слобожане собирались к своему месту.
Как в поределом, истонченном летами куске льняной ткани едва
сохраняется след рисунка, так жило ветхое предание о холме, на котором
теперь стоял град-слобода росского племени, или россичей, как они сами
себя называли.
Был этот холм насыпан не то двенадцать, не то четырнадцать поколений
назад. В+сен до трехсот минуло с того времени. Тогда гунны впервые явились
в степи, на полдень от Рось-реки, на берег Теплого моря. Добрались гунны и
на Рось. Холм-могилище был насыпан для погребения россичей, перебитых на
побоище с гуннами. Из прежнего рода выжили семь братьев-богатырей, каких
ныне женщины не рождают. На всем поле они остались одни, как редкие
колосья на ниве, выбитой градом. Все остальные погибли, и все гуннское
войско легло. Семь братьев и послужили корнем для нынешних россичей.
Могилище-крепость была окопана сухим рвом. Частокол из заостренных
бревен, черных от смолы, сберегавшей дерево, закрывал от глаз внутренность
слободы, маячила одна хрупкая на вид сторожевая вышка.
По узкой доске Ратибор перебежал через ров и взобрался вверх по
лестничному шесту - тонкому бревну со врезанными перекладинами.
Высокий снаружи, изнутри частокол казался низким - кругом была
подсыпана земля. Ход для стрелков внутри тына прикрывался навесом из
толстого корья. Навесными плашками защищались проделанные в частоколе
частые бойницы, узкие и высокие. Шесть длинных и низких изб - стена по
плечо - были крыты на два ската снопами из камыша, густо смазанными
глиной. Стояли избы полумесяцем, следуя округлости частокола. Ни одного
ростка травы не пробивалось на утоптанной ногами земле двора. В середине
торчал колодезный сруб. Глубокая дудка врезалась локтей на шестьдесят,
чтобы добраться до водоносной земной жилы. Землекопы, наверное,
потревожили прах прародичей, когда отрывали колодец. Но кто, как не
слобожане, навсегда сохранит могилу от поругания чужими.
Четыре прямых осокоревых бревна, как четыре ноги, держали сторожевую
вышку. По шестовой лестнице, врытой между столбами, Ратибор белкой взлетел
наверх, скользнул в дыру помоста, головой откинув крышку, похожую на
погребное творило. Пол, сплетенный из нескольких рядов ивовых ветвей, был
окружен таким же плетеным заплотом, достаточно прочным, чтобы защитить от
стрелы. Пол промазывали глиной и устилали дернинами - от пожара. Под
бычьей шкурой хранилась тонкая липовая щепа для сигнального дыма. Тут же
был запас свежей травы и корчага с водой. Торчком стояли шесты с готовыми
смолеными снопами, чтобы в случае нужды дать огненные знаки тревоги.
Верх плетеного заплота приходился Ратибору по плечи. Отсюда глаз
человека хватал широко, как глаз птицы с вершины высокого дерева.
Град-слобода россичей был поставлен на кону полуденного края родовой
земли. Отсюда Рось-реку видно на три стороны: на восход, на полудень и на
закат - здесь речной локоть. Своим локтем Рось вдавалась в полуденные
степи.
Правобережье Роси Ратибор, как и все, привык звать степью. Однако на
той стороне было немало лесов: в балках рек, речек и ручьев грудились
деревья, защищая свои корни непролазным подлеском. Даже с вышки казалось,
что заросские леса, сливаясь, подпирают край неба сплошной стеной, без
прохода и без просвета.
Но нет лесной защиты за Росью. Обманывает и собственный глаз. Между
рощами, опушками дубов, по гривам, разделяющим Ингул и Ингулец, а левее -
между Днепром и Ингульцом дальняя степь тянется к Роси свободными
пустошами, доходит до нее извилистыми языками. На тех пустошах и языках
даже травы растут иные, чем на лесных полянах. Это - степные дороги. По
ним козы и степные олени прибегают испить росской воды. Там туры пасут
своих серо-голубых коров. И чем дальше от Рось-реки, тем степи становятся
шире. Пройди два дня - и деревья уже не закроют полудень, а потом леса и
совсем разбегутся, уступив черную землю степным травам. Там широко для
взгляда, для скачки, и ветер свистит в ушах всадника по-иному, и пахнет
иначе. Там беспредельность. Раздолье!
Злое раздолье... Оттуда тайно пробирается враг, зачастую совсем
безыменный, тщась нахватать оплошных людей славянского языка, тайком
пройти через Рось-реку, ограбить грады. Приходят и открыто целым войском,
чтобы убить мужчин, взять имущество, а женщин, детей, девушек и юношей
угнать для продажи на рабских торговищах в ромейские города на берега
Теплого моря.
Крепко слобода на Рось-реке бережет кон-границу славянского языка.
Слободскими людьми правит воевода. У него над воинами-слобожанами власть
большая даже, чем у старших родов над родовичами, хоть и зовут тех
князьями-старшинами,
Слово "князь" древнейшее, значит оно - хранитель очага-огня, где
живет начало Сварога-Дажбога. С детства россич привыкает думать о себе как
о передовом, а о других людях славянского языка - как о задних. У задних
слободы малочисленные, оружие они меньше любят. Все славянские племена
сидят среди людей своего языка. Россичи же - пограничные. У них свои сзади
да по бокам. Впереди же - степь чужая.
Ратибор взглянул на север. Лес и лес... Все в лесах прячется: и
родовые грады, и взодранные пашни на полянах, и усадьбы ушедших из родов
на вольную жизнь извергов.
И леса с засеками - крепости, и грады за частоколами да рвами -
крепости. Главная же крепость - воинское умение росских мужчин, главная
оборона - слобода.
2
Вечерняя заря давно догорела в безоблачной выси. Свод небес из
голубого сделался синим, синее стало чернеть; обильно зажглись звезды.
Глядя на мерцающие огни и цвет неба, Ратибор знал без ошибки, что ночь
течет к концу первой четверти. Движение времени определялось перемещением
светил, эта наука сама собой постигалась россичами - через собственное
движение. В жизни все движется.
На крыше избы, где жил воевода Всеслав, стоял невысокий заостренный
столб. В солнечные дни движение тени по внутренней части частокола
позволяло судить о времени, оставшемся до конца сияния солнца. Подобно
эллинскому гномону, столб в слободе был бессилен в пасмурные дни и ночью.
Но и без него каждый знал, что можно сделать ночью до света, днем - до
наступления тьмы.
Этой ночью Ратибор берег сон слободы. И справа, и слева, и сзади
могут вспыхнуть тревожные огни. Всюду могут проникнуть чужие. Где бы их ни
заметили - зажгут костер или факел.
А впереди, в заросской стороне, тысячах в сорока шагов таится
передовой дозор росской слободы. Место зовется Турьим урочищем. Кто пойдет
из степей, тот не минует урочища.
Вышка дрогнула, заскрипели поперечины шестовой лестницы. По запаху
избяного тепла, которое нес человек, Ратибор узнал, кто идет, и, прежде
чем показалась голова, успел подумать: "Почему-то воеводе не спится?.."
Воевода пришел, как встал с постели, в одних широких холщовых штанах,
босой, не чувствуя ночной прохлады, от которой Ратибор укрывался козьим
плащом.
- Ничего не видел? - тихим голосом спросил Всеслав.
- Нет, - ответил Ратибор.
- А мне смутно на душе, - объяснил воевода.
Подчиняясь глухому покою ночи, они таили голоса. Но ведь было же
что-то тревожное в этом покое, если сам воевода сказал.
Недоверчивый и чуткий, Всеслав держал слободу в напряжении. В слободе
ныне жило почти пять десятков настоящих воинов, обученных ратному делу.
Подобно Ратибору, они все прошли воинские испытания. Тот, кто умеет быть
невидимым, нанесет первый удар. Весной волк уходит от человека в траве, не
достигающей колена охотника. И ни одна травинка не дрогнет там, где ползет
лукавый зверь. Белка распластается на ветке, кабан бесшумно пройдет
камыши. Даже тур умеет скрыть в кустарнике свою могучую тушу. Воин должен
быть ловче и хитрее зверя.
Кроме воинов, в слободе жили тридцать подростков, от двенадцати лет и
до почти зрелых парней, уже скоблящих первый пух бороды. Князь-старшины
родов не соглашались держать в слободе больше народу, отрывать много рук
от земли и ремесел. Все мужчины в славянских родах умели владеть оружием,
слободы же лежали тяжелым грузом на родовых хозяйствах. Верно, что
слободские сами кормили себя мясом от охоты на зверя, сами выделывали
шкуры, шили из них зимнюю одежду. Но хлеб, ткани, масло, овощи, посуду,
обиходные мелочи поставляло племя.
Говорили, что в древние времена не было слобод среди живущих на
лесных полянах славянских племен. Слободы, где свободные от тягот
повседневности избранные воины всегда готовы были сражаться и где каждый
подросток должен был обучиться трудному искусству боя, появились позже. Не
знали, кто первый додумался до такого обычая. Горечь быть битым научила
славян держать в кулаке пусть малую, зато надежную кучку воинов, сидящих в
крепком месте.
У человека две руки, в семье муж и жена, свет борется с тьмой -
каждое дело имеет две стороны, а в хорошем сидит и плохое, из согласия
может выйти раздор. Нужна слобода, кто скажет против нее слово! Но всегда
спорят слободские воеводы с родовыми князь-старшинами. Старшины тянут
свое: поучил делу и верни поскорее парня в род. Воеводы же стараются так
приохотить молодых к воинскому делу, чтобы те навек оседали в слободе. И
так плохо, и так не хорошо... Но семья должна быть у каждого, женят
зрелого парня поскорее, в слободе он живет или дома. Нельзя мужчине,
нельзя женщине оставаться бесплодными.
Стояли Всеслав с Ратибором на вышке, слушали, смотрели - нет ничего в
темном владении ночи. "Что беспокоит воеводу?" - думал Ратибор.
Вспоминалось, что нынче вечером один из росских князь-старшин, лукавый
ведун Колот, друг Всеслава, пожаловал в слободу. Колот - частый гость.
Будто бы Колот бродил в заросских местах... Всеслав прервал мысли
Ратибора. Беспокойный воевода решил: быть ночному поиску.
Тихо, но пронзительно позвал рог: "Ту-у... ту-уу... ту-ту!" Из низких
дверей споро посыпались слобожане. После кромешного мрака избы во дворе
казалось светло. Полуощупью завязывали ремни обуви, обкручивая голень до
колена. Осматривали оружие - каждый был приучен держать свое всегда в
одном месте - на деревянных гвоздях, часто вбитых в стенах изб. Негромко
окликались и, разбившись на свои десятки, строились во дворе, ожидая
приказа. Услышав - заторопились. Одни спускались наружу по лестнице.
Другие, перекинув с верха частокола на край сухого рва длинные шесты,
скользили, охватив гладкое дерево руками и ногами. В слободе остались
подростки и с ними пяток старших.
Глубокий покой ночи нарушился топотом ног, обутых в толстую мягкую
кожу: слобожане бежали к реке. Всеслав с подручными сдерживал чрезмерно
спешивших, задавая быстроту бега. Во тьме безлунной ночи плотная куча
воинов казалась странным чудищем, рогато ощетиненным острыми копьями.
Против слободы летний спад вод приоткрывал брод вдоль гребней
сточенных водой скал речного порога. Воины приблизились к броду. Там
Всеслав приказал десятку молодых брать коней и догонять пеших по пути к
Турьему урочищу.
Днем очередные пастухи из слободки с помощью подростков пасли табун
подальше от слободы, сберегая на ночь траву в речных поймах. С темнотой
табунщики гнали лошадей ближе к слободе. Не просто ночью пройти к коням,
хоть и объезженным, но привычным к свободному выпасу на подножных кормах.
Ночью конь сторожко пуглив. Издали Ратибор рогом позвал табунщиков. Не
спеша, с тихими ласковыми возгласами, слобожане отбили четыре десятка
лошадей. Их охаживали, охлопывали ладонями по крепким шеям, ласково
приговаривая привычные слова - прими да пусти! - совали железо в
строптивые рты и забрасывали за уши оголовные ремни. Каждый взял по три
заводных коня.
До брода бежать - терять время. Пешие давно переправились и ушли
далеко. Двое табунщиков проводили воинов к челну. Туда положили оружие,
чтобы не подмочить. Ратибор принудил своих коней войти в воду. За ним
сами, без понуканий, пошли остальные кони. Черная Рось вспенилась.
Приученные к переправам кони плыли без натуги, вольно положив голову на
воду. Облегчая животных, всадники сползли с их спин и, держась за
лошадиные холки, плыли с той стороны, куда относит течение, чтобы не
затянуло под лошадиное брюхо.
На берегу кони, отряхиваясь, фыркали, предвещая удачу. Натянув
поводья, всадники ждали условного знака от леших. Послышался дальний крик
совы: "К-оо!.." Не время еще кричать совам осенним голосом. А когда придет
их время - будет другой голос и у слобожан. Ратибор отсчитал про себя -
один, второй, третий. Вместе с медленным счетом на четыре ухо приняло
второй совиный крик. Пора!
Опушкой дубравы, откуда в степь смотрел образ Сварога, конники
поднялись вскачь. Ратибор сидел без седла, каменно сжав колени, на гнедом.
Ему Всеслав поручил быть старшим в десятке.
Отпустив поводья, слобожане скакали за головным, скользя на спинах
коней в такт скачке - вперед-назад, вперед-назад. По коленям хлестала
трава.
Как везде и всегда, будто сросшееся с телом оружие мчится вместе со
слобожанами. Справа, за плечом, колчан с тремя десятками стрел. К седлу
приторочен лук в налучье, с запасными тетивами. Слева меч, или секира, или
длинная сабля. Справа, в рост высокого мужчины, - дрот-копье с железным
наконечником. Грудь сжимает перекрест ремней-перевязей меча и колчана.
Привычная ноша для слобожанина так же легка и незаметна, как для женщины
рубаха, подпоясанная цветной лентой, и душегрейка, вязанная из шерстяной
нити.
Пешие успели далеко опередить конных. Они шли широко, по-слободски.
За таким шагом лошадь поспевает лишь рысью. В дни, когда свет равен ночи,
воины могут от зари до зари пройти восемьдесят верст.
Верстах в трех от переправы Всеслав оставил махального, чтобы тот
криком совы звал конных. Ратибор подобрал товарища, подобрал и второго.
Лишь после третьего махального всадники догнали пеших.
Спешила ночь; звезды, поворачиваясь в небесной тверди, говорили о
вечном течении неукротимого времени, в котором каждый стремится к
совершенью задуманного.
Близится и Турье урочище. Еще и еще поворот. Здесь последние изгибы
степной дороги, которыми она, выйдя с дальнего юга, врезается в приросские
дубравы. Перед конными вынырнул человек с простертыми вверх руками
невиданной длины - с копьем и мечом.
На Турьем урочище постоянный дозор - шесть или семь слобожан.
Встречный всадник спешил в слободу посыльным.
Вести важные. Вечером, когда угасала заря, будто сделались заметны
конники, идущие с юга. Мало было света, не было уверенности, не туры ли
это или дикие лошади-тарпаны.
Старший дозора послал двоих разведать. Еще не вернулись те двое,
когда с вершины высокого вяза, служившего дозору сторожевой вышкой, сам
старший заметил блеск пламени там, где начинается Сладкий ручей.
Люди в степи... Степь не посылала ничего доброго к Рось-реке. Ромеи
приплывали весной, по большой воде, по Днепру для торта, в Рось же никогда
не заходили.
Вещим оказался воевода. Вещим зовут человека, умеющего добавить к
рассуждениям разума светлое проникновение духа, способного зреть издали не
видимое обычным глазом и особенным чувством провидеть будущее.
Будут слобожане помнить эту ночь, все призадумаются над чудесным
даром своего воеводы.
Пройдет день тревоги, пройдут лета молодости и силы. Кто доживет до
старости, кто донесет до нее память и ум, тот вспомнит прошлое и оценит
его.
Вот и край Турьего урочища. Мрак погустел. Опушка последней дубравы
кажется берегом пустой степи.
Дозорные жили в хитро запрятанных норах с двойными и тройными
выходами, как у лисиц. Вернулись разведчики, посланные старшим дозорным. У
Сладкого ночуют люди. Кони пасутся по балке ручья, стреноженные, как на
походе в чужом месте. Сколько пришлых? Коней много - должно быть, там и
вьючные и заводные. Судя по табуну - людей будет не менее сотни.
3
Последняя четверть ночи близится к концу, так же как было в несчетные
утекшие ночи, как будет для неисчислимых дней грядущих из вечности лет.
Мир, как дерево весенним соком, наполняется предчувствием солнца.
Сторожевой воин, опираясь на постылое копье, хочет увидеть синеву,
сменяющую глубокую черноту неба. Память человека, привыкшего наблюдать
движение звезд, вскоре поможет ему назвать алыми, зелеными и иными
неописуемые краски рассвета.
День близок. Ночной зверь сокращает причудливые, но рассчитанные
петли поиска, подчиненные запаху следов живой пищи-добычи. Пора ночным
добытчикам выбрать место для последней засады. Удачна или неудачна была
охота, а придется залечь на долгую, сонную и чуткую дневку.
Четвероногий дневной зверь пробуждается томлением голодного брюха. А
человеку в этот краткий предрассветный час спится крепче, слаще всей ночи.
Россичи знают, что неспроста человеку хорошо спится под утро: темные силы,
злые духи, подобно предусмотрительным ночным хищникам, спешат оставить
поприща, открытые для готового явиться на востоке всепобеждающего света.
Колдуны, вселяющиеся не ночь в тело волка, лисы, ласки или совы,
потешившись ночным разбоем, уже возвращают свою душу человеческому телу,
которое мирно лежало всю ночь. Вся нечисть, все оборотни в шкурах и
перьях, копятся в предутренних туманах, тянутся в глухие лесные чащобы и к
входам в пещеры. Злое отступает в страхе перед светом, но медленно, чтобы
не терять последнего мига быстротечной вольности - летняя ночь коротка.
Подобно оборотням, волчья семья шла за летучим загоном хазаров. По
воле матки-волчицы сам матерой и трое прибылых, которые обещали в росте к
зиме догнать стариков, привязались к людям вблизи от крутого берега
Днепра. Опередив другие волчьи пары, старуха пометала щенят в пещере на
западном берегу великой реки, с помощью самца выходила выводок. Пришло
время оставить логовище, засоренное птичьими, заячьими и козьими костями.
Волчица была любопытна. Когда-то отбившаяся в боевой сумятице сука той
породы собак, которые вдвоем могли взять в лесу медведя, а в степи не
боялись тура, одичала и вернулась к своим братьям-волкам. Прародительница
оставила дальнему потомству лукавое стремление к сомнительной близости с
человеком. День за днем волчица вела своих по горячим следам, зная, что
будет пожива. Посещая каждый оставленный хазарами привал, волки находили
обильную снедь. Они раскусывали мозговые кости, обжирались недоеденным
мясом, внутренностями жеребят и молодых лошадей: как всегда, хазары гнали
свое продовольствие на ногах.
Днем волки были осторожны, ночью нагло лезли к хазарским стенам.
Зверей толкала жадность, возбуждал сочный запах коня, волновало ребячье
ржанье молодняка, гонимого для убоя. Смелея, волки пугали коней воем,
дерзко подползая в надежде отбить глупого жеребенка от табуна, погнать в
степь и потешиться на воле. Этой ночью волчья семья обнаглела, и под утро
табун перестал пастись. Закрыв собой жеребят и кобыл, жеребцы с гневным
храпом образовали кольцо. Пять или шесть сторожевых хазаров спали в
седлах. Кочевники, они привыкли дремать на коне. Конь сам переступает, не
отставая от стада или табуна. Если что случится, лошади разбудят. Хазары
доверяли своим коням. Степная лошадь умеет не только бить вслепую задними
ногами, но и нанести сверху вниз острым копытом передней ноги смертельный
удар и зверю, и чужому человеку.
И табун, и волки, и дремлющие погонщики неприметно перемещались вниз
по долине Сладкого ручья. Расстояние между ними и стоянкой хазаров
увеличивалось. Ратибор и пяток слобожан из его десятка прокрадывались и
этот разрыв
Ночная птица видела слобожан, зверь - слышал. А для человека, в степи
ли он родился, в лесах иль в горах, не было и тени. Горька воинская наука,
но плод ее дороже золота - в нем жизнь племени. Беда хазарам, быть им без
коней.
Одни волки видели и чуяли чужих людей. К запаху хазаров звери
привыкли. Осторожность пришельцев, вероятно, казалась волкам робостью. Они
уступали поле слобожанам нехотя, шаг за шагом. Острое обоняние Ратибора
ощущало смрад волчьей пасти, тяжелый запах волчьего тела.
Успокоительно переговаривались дальние совы. Если подражать крику
совы, направляя голос вниз и в сторону, он кажется пришедшим издалека.
Хазары спали не тесно, но и не вразброс. Вот шкура или кусок толстой
ткани из шерстяной пряжи, виден конец остроносого сапога из мягкой кожи,
голова сползла с высокого седла, служившего подушкой. В редеющей темноте
спящие казались кучами меха и тряпья. Рядом - копье, воткнутое в землю
концом древка, расписной колчан, короткий, сильно изогнутый лук, кривая
сабля с рукояткой, сплющенной поперек клинка.
Края балки стояли над спящими, подобно невысоким стенкам, создавая
ощущение замкнутости и покоя. Несколько закопченных котлов ждали там и сям
на таганах кованого железа, засыпанных пеплом прогоревших костров. От
обильного ужина оставалось вареное мясо, чтобы утром проглотить кусок на
ходу, перед седловкой.
Ратибор завыл по-волчьи. Подражая зверю, человек начал низкими нотами
и закончил, как зверь, - пронзительным "аааа"... Он сам себе казался
волком. Завыли и товарищи. Ухо людей не могло бы распознать обман. Лошадей
труднее провести. И все-таки под дремлющими табунщиками кони дрогнули, а
сам табун взволнованно прянул и пустился вниз по долинке ручья. Пользуясь
случаем, настоящие волки отбили наконец-то потерявшегося от страха
двухлетка и погнали добычу в степь. Очнувшиеся табунщики поскакали, чтобы
повернуть лошадей к привалу. На восходе заметно бледнело.
Ни один из хазаров не успел ни сменить плеть на саблю, ни перекинуть
щит со спины на грудь. Волки обернулись людьми, вместо воя звякали тетивы.
Битый тяжелой стрелой навылет, мертвый хазарин молча запрокинулся в седле.
Смерть на рассвете такова же, как в полдень. Не помогает степняку привычка
вовремя сбросить со ступни глубокое стремя. Обезумевшие кони волочат по
степи тела, и мертвые всадники будут скакать, пока по вырвется из сапога
нога или пока не остановится сам конь, не понимая, что так тяжко тянет
седло в сторону.
Из табунщиков только один увернулся было от стрелков, внезапно
вставших между табуном и сторожами. Вздыбив коня, он повернул его в
воздухе на задних ногах, будто оба они были одним телом. И уже опускался,
готовясь растянуться в бешеной скачке. Аркан лег на шею хазарина, вырвал,
бросил на землю. Он не успел очнуться, оглушенный паденьем. Все равно,
коль и очнулся бы. Набежавший слобожанин рубанул концом меча шею хазарина.
Ратибор победил табунщиков. Не тот час шел, чтобы считать добычу или
гордиться успехом.
Слобожане ловили для себя коней. Заарканенный конь отступал храпя.
Обманув, сзади на лошадиную спину прыгал россич. Сдавленный ногами, конь
вскидывался. И, оглушенный тяжким ударом кулака между ушей, смирившись,
падал на четыре ноги.
Светало все заметнее. Успокоившийся табун пасся далеко от хазаров.
Ратибор послал двоих отогнать лошадей еще дальше. От головы балки еще не
доносилось ни звука. Совы молчали.
Рожденный в степи не любит леса, остерегается чащи. Лесная дебрь
принадлежит лесным людям. Кто привык с ровного места озирать округу верст
на двадцать, а с холма - на все пятьдесят, вольно-невольно, а
преувеличивает опасности леса. Он ценит красоты оголенной земли, лес для
него - безобразное скопление деревьев. Для степняка в лесу нет примет, нет
дороги. Есть реки, но степняк не поместится в лодке вместе с лошадью.
В степи много примет и много дорог. Степняки ходят считанными
перегонами, ночью по звездам, днем по солнцу. Они знают, откуда дуют ветры
и какие следы ветры оставляют на песках, куда и откуда течет вода, на что
похожи очертанья возвышенных мест. И не приметами ли дорог сделались
оставленные забытым народом каменные боги? Если изменит память - поможет
выделанная до тонкости древесного листа полупрозрачная баранья кожа. На
ней приметы нанесены несмываемой черной краской из железной окалины.
Хазарский загон не знал дорогу на Рось, но у них был проводник. Он
побывал на Рось-реке лет двадцать тому назад. Память, не обремененная
излишним знанием, хранит нужное навсегда. Проводник вел загон так, будто
месяцы прошли, а не годы.
Верхушки далеких рощ кажутся, если смотреть из степи, стадами,
замершими под солнечным зноем. Явившись на границе степей, они напоминают
о близости цели. Как горы, леса защищают иную жизнь. Лесные дебри давят на
вольную степь, подобно каменной стене. И, так же как стена, лес охраняет
чье-то богатство.
Проводник указывал привалы. Он привел и к этой балке с ручьем
особенно вкусной воды. На юге не часта хорошая вода. Степняк умеет
довольствоваться горькими и солеными водами. Чем дальше к северу, тем
слаще источники.
В загон шло более девяти десятков бывалых охотников за рабами. В мире
много пастбищ, удобных для стад коров, овец и верблюдов. Много диких птиц,
диких зверей. Людей - мало. Раб не только ценен, он - необходим.
Во сне хазары любовались крепкими мальчиками и нежными девочками,
которые быстро забудут свой народ и речь родителей, видели красивых женщин
и сильных мужчин - они будут верно служить господину, у них не будет
выбора. И еще над привалом витала мечта о наслаждении властью, пусть
кратковременной, зато безграничной властью победителя в час, когда
противник сломлен и все позволено сильнейшему. Для одного этого стоит
одолеть тяготы дорог и скитаний, стоит рискнуть своей жизнью. Упоение
желаний, скованных обычно, никогда не удовлетворенных и вдруг выпущенных
на волю, как звери из клеток!
Уже различались очертания вещей, почти можно было видеть краски,
когда усыпленное вниманье сторожей привала пробудил конский топот. Он
доносился откуда-то сзади, с юга, из степи. Ближе и ближе топочут кони.
Изощренный слух степняка угадывает табун голов в тридцать-сорок. Топот
вдруг прекращается: дикие кони почуяли людей! Опять топочут, приближаются,
удаляются. Наверно, дикие кони пришли на обычный водопой и взволнованы
препятствием.
День близится, близится. Пора будить товарищей. Дикие кони бегут
совсем близко. И вот - появляются всадники.
Не сразу, пораженный неожиданностью, хазарский сторож сознает обман,
постигает хитрость напавших. Запоздалые крики поднимают спящих.
Развернувшись полумесяцем, всадники молча сваливаются в балку. Они здесь!
Всадник оставляет дротик в поверженном геле.
...Лесные наездники секут твердым уклад-железом мечущихся хазаров.
Иные бьют сразу обеими руками: в одной - меч, в другой - секира. Вслед
конным спешит десяток пеших слобожан. Им добивать хазаров, которых
разбросают, размечут всадники.
На скаку слобожане прочесали привал. Повернули - пешие бьются с
опомнившимися хазарами. Мало пеших слобожан, а идут кулаком, колют и рубят
разбившихся хазаров. Один хазарин отбежал, зовет. К нему уже собирается
кучка. Первые хазарские стрелы змеями свистнули по балке. Тесно, колено к
колену, слобожанские всадники прянули в хазарскую кучу, на копья, на визг
и особый пугающий лошадей рев хазаров. Сзади ударили и пешие. На крики
прискакал Ратибор с десятком молодых.
Сломленные хазары, кто стоял еще на ногах, разбежались, рассыпались.
Верные выучке, слобожане не разбрелись, преследуя. Они носились по
привалу, убивали и добивали. Хазары не просили пощады. Просили бы - не
получили. Нет и не будет пощады между лесом и степью, степью и лесом.
Россичи не держали рабов для хозяйства. Иное дело, попадись пленник
весной, перед поездкой на днепровское торжище. Можно бы недолго за ним
присмотреть да и положить в челн вместе с другим товаром. Ныне же торжище
давно кончилось. На Торг-острове остались одни ямы от шатров, уголье в
очагах, сложенных под открытым небом. Там, на утоптанной доплотна земле,
поднялся подорожник, в ровиках засохла всякая нечистота после скопления
людей.
И бежит, бежит в степь, сам не зная зачем, безоружный уже хазарин.
Чтобы лишний раз вздохнуть и продлить уже потерянную жизнь... Стрела
взвивается послушной дугой. Приметив место, чтобы взять потом стрелу,
слобожанин озирается, ищет недобитых.
Не замеченное никем солнце поднялось высоко. Помощник победителя. Вот
колышется трава - там кто-то ползет. Слобожанин скачет. Навстречу прыгает
отчаявшийся хазарин, тщетно питается отбить натиск, в котором вложена мощь
и человека и коня...
Тихое утро обещает жаркий день. Безветренный воздух дышит ароматом
цветения трав. Но на разбитом хазарском привале смердит кровью,
распалившимся человеческим телом. Смутно глядят очи опомнившихся воинов,
тошнота подступает к горлу молодых слобожан, впервые испытавших боевое
похмелье. Ратибор запнулся о тело, и будто ужалила ногу подколодная змея.
Полный непонятных чувств, в смятении мыслей без слов, он ужаснулся чему-то
никогда не испытанному. Не жалость, не сомнение - неизъяснимое чувство
овладело молодым воином.
А другие спешили обежать балку Сладкого ручья и не скупились на
милостивый удар, чтобы усыпить хазарина, обреченного тяжкими ранами на
медленную смерть.
И везде рыскали всадники, вглядываясь в заросли трав, как в поиске
потерянного, дорогого.
Не уйти затаившемуся хазарину, не послужить ому в провожатых для
другого набега.
Велики счеты крови между Лесом и Степью, Степью и Лесом.
4
Со злом пришли хазары - нашли зло. Не нарушает справедливости
отвечающий хитростью на хитрость, мечом на меч. Кто первый задумал - тот
виновник. Не ходить хазарам к Рось-реке, а на Сварожьих внуках пет
преступления против извечной правды. Так было, так будет.
Отдав дань душевной тревоге, Ратибор очнулся. Слобожане прилежно
возились на взятом привале. Собирали оружие, складывали рядами стрелы к
стрелам, луки к лукам. Будто на торгу, лежали кривые и прямые сабли, мечи,
одни с узкими, другие с широкими клинками, с загнутыми острожалыми
концами. Круглые щиты казались черепашьими черепами. Обтянутые жесткой
кожей, окованные кольцом по всему краю, щиты были усыпаны выпуклыми
железными бляхами, хитро набитыми так, чтобы удар, скользнув по одной,
затупился бы о другую.
Боевые дубинки-палицы были похожи на цепилки от цепов; на утолщенном
конце выпучивались железные или медные граненые яблоки с шипами, на тонком
конце был закреплен ременный темляк для запястья. Чеканы-топорики были
насажены на полированный рог, отпаренный и выпрямленный, с насечками
поперек. Само топорище было, как и русское, двоякое: с одной стороны -
узкий топор, с другой - загнутый клюв в четверть длины. Железо было
черненое, чтобы не выдавать владельцев блеском лучей.
Мало взяли доспехов - всего полторы дюжины. Хазарский доспех похож на
росский: кожаная рубаха с нашитыми конскими копытами или железными
бляхами, длинная, с разрезами, чтобы прикрыть и бедра всадника. Шлемы
хазарские круглые, с низкой шишкой на темени. Росские шлемы глубже, на
темени не шишка, а острие.
В кучи кидали черные и желтые сапоги, простые и расшитые цветными
ремешками и нитками, и крепкие новые, и побитые железным стременем, с
голенищами, потертыми стременным ремнем. Штаны кожаные и из невиданных
тканей, пояса длиной по десять локтей, рубахи, плащи... С прорехами от
оружия, меченные кровью...
Ночной поход и горячая битва разожгли голод. Кто раньше опомнился,
тот успел похватать мясо из хазарских котлов. И вновь служили котлы, в них
варилось мясо наспех забитого хазарского жеребенка. Больше трех сотен
коней захватили. Богатая добыча!
Семерыми убитыми заплатила слобода за победу. Поранено было до десяти
человек - на крепком теле быстро затянутся борозды от мечей. Только один
раненый был страшен.
Бой не пощадил самого Всеслава. Мудрый воевода вещим духом узнал о
хазарском загоне. В воду ли глядел он, наблюдая, как крутится Рось-река в
заветном омуте, гадал ли на шуме листьев и ветра, ловил ли тайну птичьих
голосов и соколиного полета? Сам не скажет, спросить никто не осмелится.
Малой кровью воевода взял хазаров, победил силой, а себя не оберег.
На исходе боя последняя, быть может, хазарская стрела нашла Всеслава,
вонзилась под левым глазом и ушла в голову едва не насквозь, как видно по
оставшейся части древка. Так Всеслав и завершил бой - с торчащим перед
лицом оперением хазарской стрелы.
Со страхом поглядывали слобожане на своего воеводу. Он приказал,
чтобы все занялись делом - собирали бы добычу; с собой велел остаться
Круку, своему помощнику, и Ратибору.
Даже из мертвого тела не просто достать стрелу: наконечник может
остаться, его приходится вырезать. С живым телом так не поступишь.
Кровь из раны насочилась в усы Всеслава, текла по груди. Свесив руки,
стоял Крук, опытный воин из тех, кто всем сердцем принадлежал слободе.
Сутулый, но с выпуклой грудью, с толстыми кривыми ногами от езды на конях
с детства, Крук был молчалив. Когда говорил, будто каркал по-вороньи.
Отсюда и кличка, приставшая к нему и заменившая имя. Ратибор молчал,
подражая Круку. Чем мог он помочь?
Держа одной рукой стрелу, другой Всеслав щупал сзади шею; и пальцы и
тело чувствовали, что близко к коже сидит наконечник стрелы.
- Дайте, - сказал Всеслав, указывая на высокое хазарское седло. Он
велел Круку крепко держать седло, а сам опустился на колени, вниз лицом, и
уперся расщепом стрелы в ямку под лукой седла. Ратибору Всеслав приказал
держать расщеп в ямке, чтобы не соскользнул. Взяв обеими руками за
затылок, стоя на коленях, Всеслав надавил. Не торопился, не рванул с силой
вперед, как, холодея от ужаса, мысленно подсказывал ему Ратибор. Нет.
Медленно, медленно Всеслав всаживал в свое тело стрелу. Он дышал глубоко -
вдохнет, задержит, выдохнет. Мышцы напряглись, руки поросли узлами, и
Ратибору казалось, что волосы воеводы встали дыбом.
Пальцы Ратибора, удерживая конец стрелы в упоре седла, оцепенели,
сердце как будто остановилось, а на шее Всеслава, под волосами, появился
бугорок, потом нарост заострился.
Желто-черная бабочка, обманутая неподвижностью, опустилась на
выгнутую спину Всеслава, сложила крылышки, преображаясь в древесный лист.
Ратибор не видел ее, он глядел, как вылезало туповатое черное жало. Вот
прорезались и острые края наконечника. Ратибор едва сказал:
- Вышел, довольно...
- Срезайте железо! - ответил Всеслав. Его голос показался странно
живым и спокойным.
Воевода продолжал опираться на седло. Ратибор по-прежнему держал
конец стрелы, а Крук толстыми, но ловкими пальцами стрелка и
умельца-оружейника, орудуя острым ножом, срезал наконечник: готово!
Всеслав разогнулся. Лицо его было совсем черным, кровь заливала
глаза. Они, как показалось Ратибору, сияли красным светом, будто внутри,
за зрачками, пылало пламя.
- Ныне держите стрелу спереди! - сказал воевода.
Всеслав стоял на коленях. Ратибор и Крук, уперши: локти в седло,
взялись за стрелу. Как раз хватило места для четырех ладоней. И так же
медленно, как прогонял через себя стрелу, Всеслав потащил ее обратно.
Отталкиваясь от седла, он всем телом откидывался назад. Еще натужился, еще
- и вдруг в руках Крука и Ратибора осталась стрела. Отныне ей суждено
храниться в избе воеводы вместе с мечом и другими заветными вещами, по
которым росская слобода помнит своих вождей и знатных воинов.
Встал Всеслав, распрямился, расправился. С ужасом, стараясь не
попадаться на глаза, слобожане поглядывали на своего воеводу. Каждый,
примеряя к себе подвиг, пережил, перечувствовал и спросил: "А сам ты мог
бы совершить такое?" Ответить нелегко.
От Турьего урочища, растянувшись длинной цепью, скакали верховые. Это
слобожане везли мотыги и заступы, чтобы копать хазарскую могилу.
Все люди одного языка, как жившие на Рось-реке, так и самые дальние
обитатели заприпятских болот, все славяне до самого Холодного моря на
севере твердо знали, что забота о человеческом теле совершается для
устройства души. При жизни душа и тело - одно. Как вода наполняет землю,
как влагой полон живой лист дерева, как в кремне таится огонь, извлекаемый
ударом твердого железа, так душа живет в теле. Но и после разрушения тела
сохраняется тайная связь останков с душой. Сжигается труп на погребальном
костре - и очищенная огнем душа легко возносится на небесную твердь. Там
мать и отец ждут детей, там друг находит друга, там конец всем разлукам и
- свершение каждой мечты.
Покинь тело на добычу птице, зверю, червям - и будет душа неприкаянно
скитаться близ мест, где умер человек. За лишение обряда она постарается
мстить не одним виновникам смерти тела, но всем людям без различья. Душа
человека, тело которого будет брошено в воду, последует за ним, и горе
тому, кто, найдя такое тело, не возложит его на костер или не зароет в
землю.
Зарытое тело избавляет людей от мести души, но по-иному, чем
сожженье. В земле душа остается под гнетом, не вырваться ей ни под живой
свет дня, ни под колыбельное мерцание звезд. Как спеленатый младенец, как
зверь в тенетах или как раб, навечно прикованный к жернову, так бессильна,
неподвижна душа того, чье тело зарыто в земле. По времени подземный холод
и мрак разъедают душу, тоска и голод по дневному свету истощают надежды, и
она, растворенная, гаснет, как уголь под пеплом, забывает себя, подобно
зажившемуся старцу, и замирает навечно в земном покое.
Поэтому враг нигде не воздаст врагу погребенья. Поэтому лучше
погибнуть в бою, чем умереть рабом и лишиться погребения.
Россичи остерегались просто бросать тела врагов, чтобы бродячие души
не мстили, обратясь в нетопырей, не сосали бы кровь росских младенцев,
чтобы не навевали врагам сны, указывая путь к Рось-реке, соблазняя чужих
славянским богатством.
Нечестно и подвергать беззащитный труп поруганию. Срезав дерн,
слобожане вырыли глубокую яму в ближней к привалу лощинке и уложили тела
хазаров в общую могилу. Считали, чтоб знать, скольких победили.
В куст густой полыни заполз раненый и там отдал дух. Вытащив тело,
Ратибор начал было его раздевать - и отпрянул. Не мужчина, а женщина в
мужском платье была перед ним. Женщина-воин. И смерть приняла грудью:
левое плечо рассечено. Смуглое лицо чуть исказило желанье что-то сказать.
Глаза были открыты, громадные, глубокие. Обманутый их живостью, Ратибор
наклонился и увидел себя отраженным в глубине. Будто он сам глядел оттуда.
Он смотрел, не будучи в силах оторваться. Сейчас она оживет!
Длинная коса, черная, как перо ворона, лежала, скрываясь в кусте
полыни, и казалась бесконечной. На груди едва поднимались два маленьких
полушария, девственно нежные. Впервые перед Ратибором была женщина, в его
власти, но безгранично чужая - ее унесла смерть. Сломленное деревце. И уже
летела муха к глазам, где остался Ратибор.
Кто же срубил хазаринку, кто загубил такую красоту?! В поле
встречаются, не смотрят на лица. Сама ли ты пошла на Рось-реку, повез ли
тебя кто, будучи не в силах расстаться с твоей лаской?
Полжизни отдал бы Ратибор за горсть мертвой воды, чтобы срастить
порушенное тело, да за горсть живой, которая вернет душу. Что - полжизни!
В странном безумии он отдал бы всю, оставив себе день, пусть час, с
воскресшей хазаринкой.
А там уже заполнили общую могилу, засыпали землей желтоватые
хазарские тела. Крепко уминают землю - не дороются звери, - закладывают
сбереженными ломтями дернин, чтобы могила поскорее слилась со степью и
никто не нашел места, даже те, кто рыл могилу.
Ратибор же чего-то ждал в тоске неутолимых желаний, томился без
надежды. Рог звал. Ратибор слышал, но не шел к сбору.
Незамеченным подошел Всеслав. Вещий воевода, сорокалетний мужчина,
понял двадцатилетнего, не знавшего еще женской любви.
- Не дам ее зарывать, - сказал Ратибор, закрыв своим щитом от чужих
грудь и лицо хазаринки.
- Да, - глухо согласился князь-воевода. Ему мешала рана, набухал
язык, горло спирало. - Положи ее на костер вместе с нашими...
Добыча досталась богатая - будут делить слободские. Получат нужное,
не обременяя себя излишним запасом, Воевода заботится обо всех. В слободе,
как и в родах, общее хозяйство, общие вещи. Есть у каждого и свое
собственное, нужное для жизни. Износилось, испортилось - дадут новое, если
не в силах сделать сам. Роды вместе возделывают поля, разводят скотину,
собирают медовые борти, ловят рыбу, охотятся за зверем, ткут ткани,
выделывают кожи, орудия труда. Разные дела делают разные люди по силе и
умению, каждый в роде имеет право на все ему нужное. Князь-старшины,
указывая, какую делать работу, по обычаю соображают общее всем дело,
советуясь со старшими по летам.
Взятое с бою принадлежит слободским, но не тому, кто взял, а всем. В
этом сила слободских обычаев. Иначе сильный станет еще сильнее, а слабый
не дотянется до сильного. Каждая цепь не крепче самого слабого звена.
Дико, норовисто шел к Роси взятый с бою табун. Хазарские лошади
волновались, слыша чужую речь, чужие голоса, путались незнакомого запаха
россичей. Привыкнут. Иной слобожанин отметил особо приглянувшегося коня в
надежде, что при дележе князь-воевода внемлет просьбе. У такого коня в
гривку вплетен ремешок с узелками или заплетен косицами жесткий волос.
Закутав в хазарские плащи, слобожане везли своих мертвых. Вот и
Сварог на зубе сделался виден. Каждый воин протягивает богу оружие, на
котором нынче получил успех, каждый славит Огненного Отца.
Всеслав не мог приветствовать Сварога голосом. Вещий воевода предрек
налет хазаров, но не мор узнать, когда самому закрыться щитом. Хотя он не
сходит с коня - ему плохо. Кровь больше не течет, облегчая тело, из
запекшихся ран. Отекло лицо, набухло во рту. На горло легла петля, и грудь
тянет воздух всем усилием ребер и плеч. Не слова, а шипение проходит через
воспаленные губы.
5
В версте от слободы, близ края леса, разложены костры. Шесть костров
разложены так, что образуют круг. В середине седьмой - для ведунов.
Князь-старшина Колот - Друг Всеслава, известен своему племени знанием
силы трав и тайны небесных соцветий-созвездий. Колот умелец в искусстве
гаданий. Зовут его россичи Колот-ведун. За глаза иной скажет - колдун. Это
обида. Ведун ведает добрые силы, колдун, чтоб вредить людям, знается со
злыми.
Сегодня вместе с матерью Ратибора старой Анеей Колот варит травы в
глиняном горшке. Чтобы отвар был целебным, нужен не медный, не бронзовый,
не железный горшок. Белая глина одна благоприятна лечению. Глину копают на
молодую луну, вечером, когда на закате едва намечается новорожденный серп.
В такие же дни собирают спелые травы. Начинать доброе дело надобно с
нарастаньем луны. Заклятья на злое поручают концу луны. Но это тайна
колдунов. Колдун прячется. Чтобы погубить другого, он сначала губит себя
самого. Колдун вершит один. Ведуны скрывают тайны, чтоб невежда не
испортил творимое, друг друга же не чуждаются. Мудрая старуха Анея знает
тайны доброго делания.
Сменяясь, чтобы заклинания звучали без перерыва, Колот и Анея
нашептывают нужные слова: зарок удваивает силу трав.
Нынче ночью никто из слободских не спит. Все на работе, все выбирают
в лесу сухие деревья и тащат их, готовя погребальный костер. Опыт научил,
сколько надобно дров для сожжения тела. Сколько тел - в два раза больше
сажен сухих дров.
Семь тел ждут погребения.
Ни охладевший ночной воздух, ни горячее дыхание костров, ни пар от
варящихся снадобий не приносят облегчения Всеславу. Ему кажется, что узкая
трубочка, подобно соломинке, вставлена в затвердевшее горло. Лицо воеводы
синее, опухоль обезобразила губы и щеки. На голой груди и шее вены
надулись веревками. Дышать! Невыразимо страданье не боли - бессилья.
Снадобье готово. Остужая, Колот и Анея переливают черную жидкость из
горшка в горшок. Навар меняет цвет, светлеет; или это только кажется при
неверном свете костров?
Остывшее снадобье сливают в турий рог, служивший еще отцам и дедам.
Тонко отполированная, каменно-твердая кость успела покрыться сеткой
трещинок, истерлась серебряная оковка - от древности рог сделался еще
дороже.
Срез рога - две четверти в обхвате, внутрь может пройти кулак. С
матерого тура сняли этот рог. Изнутри края окружает серебряная бахрома, ее
волоски загнуты вниз, чтобы задержать травинки, плавающие в целебном
отваре.
Ведун и ведунья пробуют снадобье и передают рог воеводе.
- Испей за здравие, Сварожий внук, чтобы тебе была долга жизнь, чтобы
сто пар сапог истоптал, пока не взойдешь на костер! Испей силы Сварога!
И на ухо Всеслава Колот шепчет:
- Пей во имя Черного Перуна!
Нет, не входит в горло напиток. Тщетны попытки глотнуть. Всеслав
возвращает рог. Не могут помочь травы, не помогло и заклятие, написанное
на роге причудливыми черточками, кружочками, углами.
Всеславу видится, что он плавает в громаде воды. То опускается в
зеленую глубину, то поднимается, расталкивает руками серо-грязные тяжкие
льдины, видит сизо-черное небо. Потом опять уходит в неподвижную зелень
глубин и вновь поднимается к безрадостной поверхности, не удивляясь тому,
как мягки льдины, как тепла вода, в которой плавает лед.
Воевода не хочет лечь; закинув для опоры руки за спину, он смотрит в
небо, которого не видит. Свистящий хрип кажется почти криком. Он обречен.
Ведуны переглядываются: завтра на погребальный костер взойдет восьмое
тело.
"Да, - думает Колот, - и будет новый воевода на слободе". На погосте
соберутся все десять князь-старшин, придут слобожане, будут думать. Колот
не желал Всеславу смерти, они были друзьями. Колот жалеет, что не
подготовился к смерти друга: он сам хочет сделаться вождем слободы. И он
размышляет, кого из князь-старшин, кого из слобожан подговорить, чтобы
назвали его имя.
Анея скорбно глядит, как серый пепел гасит угли ненужного костра. Тем
уголком сердца, где женщина и в старости целомудренно хранит понимание
тайн любви, она горестно жалеет Всеслава. В нем соединяются высшие
качества мужчины, и племя теряет во Всеславе лучшего защитника, который
еще не свершил великого подвига.
Неподалеку, рядом со своей злосчастной добычей, лежит сын Анеи. Мать
в заботах о вожде слобожан забыла неразумного сына. Добыча его никому не
нужна, никто не оспорит ее у воина. Ратибор не развязал ткани, закрывшие
тело хазаринки. Смерть уже потушила очи - пусть они останутся такими, как
он увидел их впервые.
Живой с живыми! Всеслав разбросал мертвые льдины. Нет, не умереть, не
умереть! Ничто не совершено из замыслов, которые он таит. Страшна не
смерть, - горько, как сок болиголова, сознание несвершения желанного.
Удушье усиливается. Нет, живи! Воевода дрожит в ознобе. Смерть -
противник. Он хочет смять смерть, схватить. Он тоже душит, ломает. Черные
когти впиваются в горло, он отрывает их. Ему кажется, что под его пальцами
ломаются чьи-то кости.
Он делает шаг, другой, третий, наступает! Даже холодный Колот
испуганно глядит на борьбу с невидимым. Всеслав хрипит, слышатся
непонятные слова. Кажется, что он срывает с себя нечто. Вот он берется за
голову, обеими руками поворачивает ее вправо, влево. Ладони сползают, жмут
ребра. От черноты тела волосы на груди кажутся золотыми.
Дышит воевода, дышит! Он отплевывает черно-смолистую кровь и дышит.
Он говорит:
- Пить!
Анея подает зачарованный рог. Крупный орех ходит под кожей горла.
Воевода пьет... Пьет!
Всеслав победил. Смерть отступила, это видят все. Жизнь принадлежит
сильному. Не подобает кричать от радости там, где лежат мертвые. Весть о
победе воеводы передается, бежит, как огонь по траве, в глубину леса, к
самому дальнему слобожанину.
- Воскрес Всеслав, воскрес! Вернулся от порога Смерти!
Будто и не было ничего, воевода спросил:
- Готов ли костер для погребения братьев?
Увидев Ратибора, Всеслав вспомнил. Ударив молодого воина по плечу, он
заботливо приказал:
- Горюешь? Встань!
Они уходят.
Горят высокие костры, охраняя огнем тела павших за племя. Сторожа с
обнаженным железом устрашают злое, ведуны подбрасывают в пламя пахучую
освященную смолу.
Утром прошлого дня над слободой поднялся столб черного дыма. По дыму
в градах узнали: в Заросье ходят степняки. И, готовясь к обороне,
князь-старшины приказывали, кому из мужчин идти слободе в помощь, кому
остаться для защиты града.
В конце первой четверти дня дым запрыгал клубами, будто его раз за
разом выдували мехом величиной с ворота: слобода бьется со Степью! Спешили
градские дружинники, боясь опоздать.
К концу дня все грады узнали, что слободские своей силой перебили
степных людей и взяли богатую добычу. Называли имена убитых в бою
слобожан. И стали градские собираться к слободе.
Ближние пришли утром, дальние подходили и подходили. Тропы через
владения племени извилисты, чужой не сразу сумеет проникнуть сквозь лесные
чащи, овраги, а напрямик через леса, разделяющие возделанные поляны, тоже
нет хода: хуже ветролома мешают умно устроенные засеки поваленных
деревьев. Вольные люди собирались без понуждения. Обычай рожден жизнью, он
для россичей сильнее писаных законов, измышленных в те же годы владыками
персов, римлян, готов и прочих людей.
Все живое обречено смерти, птица и зверь, рыба и змея, злак и сорная
трава, дерево и куст. И человек... Зная неизбежность смерти, постигнув
неизбежность уничтожения всего живого, россичи не примирялись с
прекращением собственных дней. Здесь ни привычка, ни равнодушие не смиряли
людей. Тесная любовная связь семей и поколений, познание жизни как
высшего, ни с чем не сравнимого блага сумели породить, как меч породил
доспех, а стрела - щит, желание жить после смерти. Беспощадное вторжение
смерти, чувство горчайшей утраты, сердечная святость земных связей, земной
любви издревле родили у россичей убеждение во временности разлуки. За
погребальным костром всех ждали встреча и вечный союз.
Примирение, непроницаемый покров забвения на отгоревшем пламени былых
страстей... Не только это - усопшие делались хранителями живых и
покровителями рода.
Погребальный костер был сложен из дубового дерева. Дуб - дерево
мужчин, его пламя очищает душу воина. На верх строения уложили дорогу, по
ней возносили тела. На грудь клали щит, в ноги - колчан со стрелами, лук.
Справа - копье, слева - меч, как при жизни, так и в небе, В головах
ставили берестяные и лубяные чаши, горшки с медом и молоком, не забывали
хлеба и круп. На пальцы надевали бронзовые, медные, серебряные перстни,
какие у кого были, с камешками или простые. На головы - шапки, ноги
обували в новые сапоги. Клали арканы для ловли коней и ременные лестницы,
чтобы лазать на деревья. Накрывали плащами. Ничего бы не забыть, дабы друг
не попрекнул друга в небреженье при грядущей встрече.
Женщины плакали. Кто с тихим стенанием называл усопших по именам, кто
с громкими воплями поручал им не забыть на небесной тверди передать
родимым вести о живущих на земле.
Последним Ратибор внес на костер тело хазаринки, душу которой он спас
для себя от гибели в подземном мраке. Женщина ныне будет ждать его.
Ратибор положил на нее зарок ни с кем не любиться до свершения его часа.
На твердый холодный палец молодой воин надел медное колечко, простое по
делу, не простое по заклинанию. Около хазаринки поместили вещи, подаренные
добрыми росскими женщинами: веретено, прялку, моток льна, шерсти, чтобы не
скучала без дела.
В молчании земли семя выпускает росток, в молчании раскрывается
почка, молча зачинается жизнь. Люди затихли, ожидая совершения огненного
чуда.
В тишине слышался стук огнива о камень. Старая Анея держала кремень с
подложенным трутом. По кремню каленым железом ударял старый Горобой,
князь-старшина, отец Всеслава. Сухой древесный гриб, варенный в щелоке, -
трут занялся. Вторая старуха раздула трут, подложила его под костерок,
сложенный из сухих стружек женского дерева - березы. Горобой же, сделав
свое дело, отошел.
Женщина есть созидательница, образовательница. Это она собирает семя,
вяжет снопы за косцом, согревает род, дает племени тело. Она как кремень,
в ней скрывается пламя. Женщина оберегает племя, она зачинательница, без
нее прекратится жизнь россичей. Поэтому на погребениях женщины должны
заботиться об огне.
Мужчина пашет, бросает семя, раздирает земную плоть - он воин,
наделенный мощью тела. Поэтому мужчина должен бить огнивом по кремню, а
женщина должна держать кремень. И мужчина, как отец, которому принадлежат
рожденные женщиной дети, поджигает последний костер, чтобы освободить
последним разрушением душу от омертвевшего тела-коры.
По знаку Горобоя слобожане разбирали заготовленные сосновые лапы,
брали пламя от костерка. Костер занялся кругом в самый полдень, в самый
яркий свет неба, чтобы души не заблудились в пути. И завилось пламя, унося
в небесную твердь растворенную и очищенную плоть - славянские души.
Вселившись в орла, вещий человек может подняться сквозь воздушные
токи до самой границы небесной тверди. Оттуда он охватит земли людей
славянского языка от пределов степей Юга до холодных морей Севера, как их
видят жители самой тверди. Ближе всех к пределу степи лежит земля малого
племени россичей. Здесь он увидит извилистую реку, часто сменяющую тихие
заводи на стремительное течение. Увидит лесную чернь с темными
вкраплениями сосновых рощ, поляны-росчищи с полосами хлебов, со стадами
коров и овец, с табунами лошадей. В серединах некоторых полян, подобно
семьям груздей, теснятся тесовые кровли градов. Родовые межи обозначены
столпами высоких могил, там тени россичей - обугленные косточки - и тени
взятых на небо вещей - ржавчина железного оружия, позеленевшая медь.
Сделавшись вечной собственностью предков, вещи потеряли земной вид. Но
могилы живут, они стерегут границы.
Не будь могил - было бы ли племя? Могилы россичей соединяют прошлое с
настоящим. Без такого единства нет будущего.
Тает, тает огненная гора. Россичи смотрят, думая о душах ушедших. Они
там, где царит вечное, непонятное земному человеку движенье; там носятся и
борются небесные звери, пасутся небесные стада, плывут небесные челны и
светятся цветы.
Души семи воинов, душа неведомой хазаринки вместе несутся через
волнующийся океан воздуха, дно которого - наша Земля. Они не боятся
зырканий молний и громовых ударов. Вот голубая прозрачная гора царства
навьих - предков, свет и жилище душ. Здесь хранилище всех семян, здесь
солнце отдыхает после дня. На небесных лугах души младенцев пасут
петушков, перья которых блистают зарницами для глаз земных людей. О душах
младенцев заботятся белые облачные девы до часа, пока душа матери не
поднимется к ним.
Остыло жаровище. Место подмели с краев, не ступая в середину костра
из почтения к праху. Землю носили в щитах, в бадьях, в ивовых и лубяных
коробах, в кожах, в плащах. Бросали со всех сторон в середину, мягкий холм
нарастал, осыпались комья. Потом утаптывали ногами, били колодами на
ручках, поливали водой, чтобы плотнее улеглась земля, а холм был круче.
Священны могилы, великое зло перед усопшими потревожить
погребальницу. На могильный холм так надо насыпать, чтобы веками никому не
пришлось в силу разрыть его или запахать.
На многих телегах и вьюками привезли хлебы, вареное и жареное мясо,
рыбу, варево на мясе и рыбе в глубоких корчагах, каши полбяные, пшеничные,
гороховые, ячменные, меды ставленые пьяные, пива жидкие, как вода, и браги
густые, как хлебная закваска, кислые квасы... У холма раскидывается
страва-пир для поминания усопших. Едят, спеша утолить голод и жажду,
славят ушедших. Размягченные пивом и медом, плачут близкие.
Начинается тризна - примерный бой. Слобожане строятся двумя отрядами.
Сближаются, стучат оружием, расходятся вновь; все с острыми мечами и
копьями. Но избегают нанести хоть царапинку: на тризне нельзя показывать
кровь, усопшие не любят вида братской крови. Ловок и славен на тризне тот,
кто, нанеся убийственный на вид удар, умеет сдержать силу.
Состязаются дарами - это зрелище ловкости, боевой красоты.
Так россича одушевлялись мыслью о бессмертии. Их не защищали союзы и
договоры. Вера в честь, с которой будет россич принят в обители предков,
возвышала чувство достоинства личности.
Мальчики, подростки, присутствуя на мужественных обрядах тризны, всей
душой стремились к слободе. Коль придется пасть - падем, как эти!
Тризна свершилась, бойцы разошлись. С помощью молодых Горобой, отец
Всеслава, взобрался на могильный холм. Провожая уходящее солнце, старик
славил племя:
Имеем мы обычаи свои,
завет отцов и вечные преданья.
И вещий сон в тени родных лесов,
и шепот наших трав в лугах и на полянах,
и шелест наших злаков в бороздах,
возделанных руками росских,
и гик коней,
и топот стад,
и грай воздушных птиц. -
все наше здесь.
Могилы предков хранят границы,
стоя на междупутьях, наблюдают
порядок смены лет и череду
сменяющихся поколений рода.
А толпы душ, носясь в вихрях
между землей и вышней твердью,
где обитать придется нам,
когда настанет тайный срок
блаженства вечности, -
те души совершают нам подмогу
в день трудных испытаний.
Подобно богу света, который гаснет,
умирая каждый вечер,
подобно травам и листве древесной,
светильники дыханья в человеке,
зажегшись при рождении,
потухнут...
Но человек - он не исчезнет,
он умер - как закат.
Он - успокоен.
Вдали от тризны воевода беседовал с князь-старшинами родов.
Обычай... По обычаю роды давали людей в слободу, давали скупо.
Всеслав затеял трудную борьбу с обычаем, чтобы старейшие согласились
отпустить в дружину племени побольше молодых. Старейшие гнут свое. Тяжело
будет столько ртов кормить. И так в слободе живот каждый пятый или шестой
мужчина. Откуда ж их брать? Кто в градах будет работать работу?
Всеслав говорил о хазарском загоне. Не взяли бы его слобожане
внезапным налетом, сколько зла пришлось бы ждать от хазаров. Хазары -
воины, у них хорошее оружие: семерых убили, десятерых поранили. Выучкой да
уменьем взяла слобода. Будь же хазаров две сотни или три, что тогда, к
чему пошел бы весь труд? Пожгли бы они грады, побили людей.
Слободской вожак себя забыл посчитать в раненых. Едва отбился от
смерти, голову повернуть не может, а гнет и гнет свою сторону. Неслыханное
дело совершил Всеслав - сам из себя вытащил стрелу. Пусть побил хазаров,
пусть набрал богатую добычу - по справедливости все меркло перед мужеством
воеводы. Договорились же наполовину. Если от каждого рода в слободу пойдет
еще мужчин пять или шесть, но не более семи, старейшие препятствовать не
будут. Однако и понуждать никого не станут, пусть молодые идут по своей
воле.
Говорили, а каждый думал: "Откуда Всеслав узнал о приближении
хазаров?" Спросить - никто не спросил. Сомневались иные из старейших: не
предупредил ли кто воеводу...
Заря погасала, пора и к домам. Слободские подростки почтительно
поднесли гостям воду, слитую с горячих углей.
Умыв руки и лица под струей из лубяного туеса, князь-старшины
очистились после погребения.
Для блага обоих положено водой отделять живого от усопшего.
6
Анея шла полевой межой. Лебеда выросла уже высоко, обозначив дорожку
между пшеницей и ячменем. Желтая пыльца красила юбку вдовы. Хлеба сильно
выколосились, зерно выспевало, скоро и здесь начнут жатву.
Версты две в поперечнике, версты три в длину - лесная поляна, вся
одетая зреющими хлебами, была как озеро в лесу. Неровная кромка деревьев
врезалась в поляну мысами, отступала затонами, а в середине, как остров,
устроился град, князь-старшинство в котором правил Горобой, отец Всеслава.
Каждый град старался сесть средь чистого места, чтобы труднее было
незаметно подкрасться, чтобы негде было врагу спрятаться от стрелы и от
пращного камня.
Про росские грады правильнее было бы сказать, что не сели они, а
легли за свои ограды. Ров глубокий, тын высокий. За ним, внутри града,
строения низкие, растянутые по земле, не по неумению вывести стены повыше,
а кровли - покруче, но с той же понятной без слов мыслью: чтоб с поля
чужому глазу не видеть, что творится за тыном.
Грады рождались с одинаковой мыслью о защите в селении, как в
крепости. Начинали их строить со рва, продолжали возведением тына. Домами
же только кончали.
Анея вышла из своего града ранним утром; сейчас солнце высилось уже к
полудню. По прямой дорожке пути стало бы верст на шесть, не более. Лесом
же, минуя засеки, было, наверное, в три раза дальше.
Анея обошла огороженные тыном и защищенные глубоким рвом градские
зады. Обычно ручьи, которым помогла рука человека, питают рвы. Здесь ров
был почти сух - видно, еще не прочистили заросшую весной канаву. Крутые
откосы затянуло малинником, внизу местами стояла вода, покрытая ряской.
Грелся на солнце толстый уж. Он не шевельнулся, и женщина сошла со следа,
протоптанного людьми и скотом, чтобы не побеспокоить змею. Добрые змеи,
черные, в коронках белобрюхие ужи и коричнево-бурые полозы порой жили под
избами. Дети играли с ними и пили молоко из одной чашки. Добрые змеи
враждовали с гадюками. Туда, где живет уж или полоз, гадюка не ходит.
Перед околицей через ров был переброшен мост. Четыре
бревна-переводины, опираясь на козлы, несли настил из пластин -
распластанных повдоль бревен. Концы моста упирались на врытые в землю
чурбаки. Дерево повыщербилось под копытами, размочалилось под тележными
колесами. Мост давно не меняли, не рушили, как делали при вести о набегах
степняков.
Для проезда в тыне было оставлено узкое место - распростертыми руками
почти можно было достать до обоих воротных столбов. Пройдет телега - и
добро. Тяжелое полотнище ворот было отвалено, и вход преграждали две
жерди, чтобы не вошла отбившаяся скотина. Анея, согнувшись, пролезла под
жердями. Годы стали не те, чтобы перепрыгнуть, как бывало.
От ворот узкая прямая улица почти сразу упиралась в глухую стену
избы. Уступ служил препятствием для того, кто с размаху ворвется в ворота.
Обойдя стену, улица опять вытягивалась прямо.
Тихо, безлюдно, все при деле. Двух женщин встретила Анея на всей
улице, поклонились друг другу не по одному обычаю. В десяти родах россичей
наберется не более десяти сотен взрослых, все знают своих в лицо. Женщины
не спросили Анею, зачем пришла из своего рода, только пожелали здоровья.
Хозяин гостя не спрашивает, Анея здесь общая гостья. У ворот Горобоя Анея
потянула за деревянное кольцо. Внутренняя щеколда поднялась.
Калитка открывалась наружу, колода же была врублена с наклоном
внутрь. Тяжелое калиточное полотнище, собранное из дубового теса пальца в
четыре толщиной, могло догнать неосторожного посетителя и, глядишь, чуть
ли не сломать спину. Дома у Анеи была такая же калитка, поэтому старуха
успела переступить через порог. Сзади щеколда сама поднялась по скосу и
вщелкнулась в паз. Ворота, как и градские, были узкие, едва проехать,
изнутри крепкие засовы были вставлены в кованые гнезда.
Двери и ворота всегда должны открываться наружу. Бей по ним, будут
держать, пока не порушится все строение. Много забот и труда требует
крепость, много рук отнимает от другого, нужного дела. Посчитать все тыны,
толстые стены, рвы... Работа большая. Куда легче и проще живут дальние от
степи славяне.
На тесном дворе, шагов десять в длину, не более - в ширину, выбрав
место на солнечном пригреве, лежал пес. Был он ростом с трехмесячного
теленка, в сизой с проседью шубе. Услышав Анею, пес поднял заросшую морду
- через жесткую шерсть едва блеснули глаза - и опять опустил на лапы.
Зверовые собаки были обучены не сметь рычать, тем более бросаться на людей
во дворах, на улице. Если хозяин не прикажет. Чужих в своем роду нет, нет
соседей - все свои. Кому что нужно - спроси, нет никого - возьми сам, не
теряя времени. Потом скажешь или отдашь.
На голос Анеи выбежала девочка лет четырех, в рубашонке, и уставилась
на гостью. За девочкой вышла рослая женщина, высоко неся тяжелый живот. Да
и без того, по одному усталому лицу с темными пятнами, можно было сразу
узнать, что близко разрешение от тягости.
С натугой женщина поклонилась, стараясь достать рукой землю:
- Будешь здорова, матушка Анея, вот мне радости послали...
- Будь и ты здрава, молодая, - ответила старуха, - давно не бывала я.
Отец-то где? Не ушел ли куда?
- Тут он, в соседях. Да ты, матушка, в избу-то пойди, отдохнешь,
отведаешь хлеба-соли.
Гость дальний, из другого рода, хозяину зазорно его забыть, гостю
нельзя отказываться: брезгует, стало быть. Нарушение обычая поведет к
обиде на годы и годы.
Дверь в избу Горобоя низкая, входишь - кланяйся. Не из гордости
строят россичи низкие да узкие двери, а для обороны. И оконца узкие -
взрослому не пролезть. В глубине избы на земляном полу устроен очаг из
дикого отесанного камня. Над ним крыша по-летнему раскрыта широким
продухом для тяги дыма. Зимой продух закрывают, дым тянет через открытую
дверь. Зато когда дрова прогорят и дверь закроют, в избе тепло, хоть
раздевайся догола.
Крыша-стропа собрана без потолка, видна балка-матица со
стропилами-ребрами. Избы всеми россичами ставятся одинаково. В избе
темновато, особенно для того, кто вошел со светлого дня. Обросшая сажей
крыша черна, как крашенная дегтем. Черны и стены, в пухлой, как мех, саже.
Сажа везде, где в повседневной жизни ее не касаются спины и руки. До всей
сажи хозяйская рука с метлой и веником добирается дважды в год: по весне,
перед светлым женским праздником первого березового листка, и по осени,
когда россичи ухичивают жилье к холодам.
Вокруг стен идут широкие, в пять четвертей, лавки-лежанки, на них и
сидят и спят. Зимами, когда надоедливые дожди перебьются морозом, спят и
на полатях - дальний угол избы весь перекрыт тесовым помостом. На полатях
могут улечься и двадцать человек. У Горобоя мало народу в семье, а изба
большая. В лесу живут россичи, дерева много, строятся широко. Направо от
входа к стене пристроены перегородки, вход завешен серой тканиной. Там по
обычаю хозяйская постель. Второй такой же кут - для женатого сына.
С приговорами, с просьбами, слова которых, не думая, произносит язык
и, не думая, принимает слух, жена слободского воеводы Краса усадила Анею
за длинный стол, ножками врытый в пол. Легко отвалив толстую крышку
высокого ларя, хозяйка вытащила деревянное блюдо с вареным стегном -
окороком дикой козы, положила на стол длинный нож.
- Всеслав вчера прислал из слободы две туши. Будто бы своего мяса нет
в доме... Нужно мне! - вдруг сорвала с сердцем женщина.
Тяжело, на всю ступню топая босыми ногами, она вышла и вскоре
вернулась с глиняной корчагой молока. В другом ларе нашлись круглая миска
с сотовым медом и малый, ладони в две, плоский хлебец. Разломив его
руками, Краса предложила гостье больший кусок, себе оставила меньший. На
том и кончился обряд. Небрежение хозяина оскорбительно гостю. Но и
навязчивость излишня средь вольных людей: все перед тобой, ешь от души,
неволить не будут.
Сев рядом, Краса закусила свою долю хлеба. Анея проголодалась, ела
охотно, запивая молоком. Зубов у старухи осталось мало, но мясо было
хорошо разварено. Хозяйка жаловалась на хлеб:
- Самые остатки остались зерна-то, по ларям поскребыши скребем. С
сором да мышами травленные. Не дождемся, как доживем до новинки.
И правда, хлеб в доме князь-старшины был нехорош ни вкусом, ни
цветом. Шел последний месяц перед жатвой, росские роды тянули остатки
зерна, делили его горстями по едокам. Обилие мяса, молока, творога, масла,
меда - все казалось пресным без хлеба. В градах редко слышалось ворчанье
жерновов.
Молоть зерно - женская и ребячья забота, труд легкий, но нудный.
Жернова парные, в один охват, положены пирогом. В середине верхнего
жернова выдолблена дырка пальца в два, ближе к краю жернова торчит ручка.
Жернов крутят, в дырку горстью подсыпают зерно. Поломанные и перетертые
зерна высыпаются кругом на подложенное рядно. За один пропуск получается
крупа на каши, за два пропуска - крупная мягкая мука. Кому захочется
хлебца побелее, тот отобьет муку на частом сите из плетеной соломы.
Плохо, когда успокоительный голос жерновов смолкнет зимой. После
женского праздника березового листка бездействие жерновов не страшит.
Так и ответила Анея:
- Ничто, Красушка, скоро жать будем.
- Скоро, - безучастно согласилась Краса.
- Вижу, ты мальчика принесешь, - заметила Анея.
Ведунья такого слова зря не скажет. Видно, присмотрела приметы,
заглянула в совершающуюся тайну.
Чтобы не испортить вещего слова, Краса, поворачиваясь на все четыре
стороны, в каждую закляла:
- Сделай, сделай, сделай, сделай! - и призналась Анее: - Я и сама
было думала так. Сказать-то боялась, чтобы не испортить. А он-то, голубчик
мой, стал сильно толкаться. Ох! - Краса положила ладонь на живот. -
Услышал! И впрямь мужичок!
- Теперь уж не бойся слова, дело свершено то, - успокоила Анея. -
Будет мужик у тебя.
Старуха ласково погладила Красу по голове, туго повязанной платком.
Ласка растворяет непривычное сердце. По увядшим щекам Красы потекли
непрошеные слезы.
- И чего мне себя беречь-ту, - запричитала она, - кому нужна я? Был
бы у меня муж какой-никакой, а был бы со мной, уж я бы его, голубя,
холила. А этот? Когда раз в месяц, когда через два прискачет из слободы,
как чужой. Слова не скажет, знай ему рожай и рожай! Ему бы мечи, да копья,
да дружина, сам весь он как каменный идолище.
- Такова наша доля, носи да корми, корми да носи, пока женское в нас
живет, - строго возразила Анея. - Наш бабий живот собой род-племя несет,
без нашего бабьего дела россичи истощатся. Я не припомню, скольких рожала.
Ныне дочь живет. От старшего сына, которого хазары побили, двое внучат
живут, третий мой роженый - Ратибор. Остальные малыми перемерли. А все же
я перед родом не должница.
- Да разве я перечу, матушка, - жалобно сказала Краса. - Я Всеславу
рожала, не моя вина, что дети не жили. Вот, гляди, девочка растет, другого
мальчика в себе ношу. Радуницы да навьи помогут, вырощу парня.
Положив щеку на ладонь, Краса заговорила нараспев:
Рожу, выкормлю,
слезою вымою,
собой выкуплю
сына милого.
От лихого зла,
от напасти всей,
от беды денной,
от беды ночной
заслоню его...
Упав головой на стол, Краса снова заплакала и вдруг засмеялась:
- Я так его выхолю, что мой он будет, матушка Анея, только мой.
Второй будет пусть Всеславов, а этот - мой!
- Милая, - внушала Анея, - будет он свой собственный, как все сыновья
наши. Не будет роду добра, коль наши сыновья будут дома сидеть, за
материнский подол держаться; нет нам добра, когда нас сыновья бросают для
копья да меча. И так сердце рвется, и так рвется. И нет из нашей горькой
доли иного спасенья, как сердце крепить и крепить, себя побеждать. Понимай
- так жили, так жить будем. Стало быть, иначе нельзя.
Замолчала Анея, и такая тишина в доме сделалась, будто смерть
навестила живущих. Неслышно ступая, подошла к столу дочка Красы, залезла
на лавку, дотянулась до миски с медом. Женщины очнулись.
- Благодарю дом сей и род сей за привет да за ласку, - произнесла
старуха. Шепча обращение к огню, она отрезала кусочек мяса, бросила его с
хлебными крошками на пепел очага. Туда же плеснула молока и капнула меда -
для предков.
Горобой все не возвращался. Анея вышла во двор. Солнце переместилось,
вместе с ним переместился и домашний пес, наглядно знаменуя для Анеи
судьбу человека вообще, особо же убогую судьбу старости: не имея своего
тепла - занимай у другого.
Анея тоже уселась на припеке.
Куда легче найти тепло для тела, чем для стынущего в забвении
человеческого сердца. Сердцу нужна любовь, а ее не достанешь по заказу.
Это не солнечный луч доброго Сварога, что греет каждого, не различая
букашки от человека, морщинистой старухи от красавицы девушки. Сварог есть
отец всей жизни. Так было, так будет - хорошо знала Анея. Она сумела
перенести неусмиренную деятельность сильной души на общее благо рода, как
она его понимала.
Дом Горобоя был длинной стеной вытянут по улице. К дворовой стене
дома лепились чуланы и кладовые, сложенные из толстых бревен, как и дом.
Дубовое строение надежно, вечно, пока огонь не вырвется на волю. В
кладовых князь-старшины хранились самые ценные родовые запасы: соль в
долбленых вязовых колодах, тканина для мены, выделанные кожи, запах
которых чувствовался и во дворе. Бер+г род у князь-старшины и сырое
железо, которое брали кузнецы по мере надобности, сюда же сносилась
глиняная посудина, шитая тканевая и кожаная одежда, орудия для обработки
земли - мотыги, плужные лемехи. Надежно укрытые стенами, стояли обсыпанные
песком высокие глиняные корчаги. С осени в них закладывали самое ценное из
всего - просушенные, отвеянные от куколя, овсюга и прочих сорных трав
семена для посевов. Ныне корчаги по времени года пустовали.
К кладовым примкнул второй дом, поменьше. Против ворот были ставлены
хлева для зимнего содержания скотины. Сейчас скот гулял либо в лесу, либо
в поемном лугу.
Соседняя усадьба отделялась от двора высоким плетнем из толстых
ивовых веток на дубовых столбах. В плетень вделана узенькая калитка. Анея
привстала - через калитку пролез долгожданный хозяин. Был он тощ,
по-стариковски костист, мощное некогда тело ссохлось, уменьшилось от
старости, а стать осталась. Плечи не проходили, и через калитку Горобой
протиснулся боком, плоский, широкий, как стол.
Беленные росой на луне и на солнце рубаха и штаны болтались, будто
под ними почти не осталось тела. Уже лет десять Горобой по-стариковски
перестал брить бороду. Желто-белая лопата лежала на груди, оголенной
распахнутым косым воротом. Усы же, которые никогда не брились, падали ниже
бороды, и в них на диво еще змеились черные волосы.
Встав, Анея низко поклонилась Горобою, старейшему вдвойне: и годами и
княжеством. Блюдя свое достоинство, Горобой ответил кивком, не утруждая
спину. Засунув руки за красивую опояску, старик спросил ласково:
- Здорова ли, Анеюшка? Ну ладно, ладно, стало быть. А нашего
хлеба-соли отведала ли? Ладно.
Старик, бодрясь, высоко держал голову, борода вздернулась между
длинными косами усов. Он оглянулся.
- Садись-ка сюда, на колоду. В избе мне чтой-то прохладно, будто мне
не так здоровится нынче с утра. - Плохо грела старая кровь, в чем Горобой
не любил, как и все, признаваться.
Опустившись на колоду, князь-старшина сразу сделался меньше, кости
острыми углами выперли на плечах, локтях, коленях. Анея уселась рядом,
удобно опершись спиной на тын.
- Дело у меня к тебе, князь, не простое, - начала Анея.
- То знаю, не простое, - со стариковской словоохотливостью подхватил
Горобой. - Ты тоже, чаю, не молоденькая, а вот прибежала же в другой род.
Аль у вас там неладно?
- У нас ладно.
- Так чего же ты ноги топтала за семь верст овсяного киселя хлебать?
- Я к тебе самому пришла, к Всеславову отцу.
- Ишь! - удивился Горобой. Отделив усы от бороды, он, привычно играя
мужским украшением, навивал на пальцы длинные, как девичьи косы, пряди.
- Всеслав? - рассуждал Горобой. - Он сам себе голова. Он все равно
что я - князь родовой. Стрела ему голову пробила, он же сам вытащил и
живет, как и не бывало ничего. Случалось ли такое? Вот он, Всеслав. В нем
густая кровь.
- Слышь-ка, - перебила Анея отца, который не нахвалился бы умным,
удачливым сыном, - слышь, ты вот отец, а я - мать. У меня нет мужа, я одна
умом.
- Ну так, ну и что ж?
- У сына моего ума не стало, у Ратибора.
- Что говоришь? - старик отпустил усы, дивясь. - Я не слыхивал про
него, а я, мать, все знаю. Он в слободских мало не в лучших.
- Не про то я, - досадливо возразила Анея. - Парню жениться время
пришло, а он отрекается.
- Не хочет, стало быть. А мне что? - в улыбке старик показал желтые
зубы. - Своему князь-старшине жалуйся, что у вас, князя, что ли, не стало?
- Не я ль говорила! Беляй-князь к нему и добром и грозил. Не послушал
и его Ратибор.
- Во ты какой, - Горобой продолжал усмехаться. - Девку ту, что ты
даешь, не хочет брать? Другую найди. Сам пусть ищет по сердцу. Разгорится,
так быстрей коня побежит, птицей полетит. Не нуди парня. Я вот сам себе в
свое время нашел.
Сделавшись серьезным, Горобой поднял кустистые брови над непотухшими
черными глазами.
- Он же, Ратибор мой, тебе говорю, совсем жениться не хочет.
- Совсем? То неладно, неладно... Чего ж делать-то с ним? Всеслав,
воевода-то, что сказал?
- Сказал, не его дело слободских воинов сватать.
- Оно и верно, не его дело-то.
- Так тому, значит, и быть, что парня околдовала мертвая
баба-хазаринка? - возвысила голос Анея. - Чтоб он перед родом был как
изгой безродный, чтоб мое семя пропадало в нем. Небывалое дело случается.
- Так и я размышляю, не ладны будут такие парни, - согласился
Горобой.
Старик и старуха повесили головы под тяготой общей думы. Весной и по
осени - трясучие лихоманки, летом - болезни живота, зимой - кашель, нарывы
в горле, - малые дети не заживались на белом свете. Взрослые редко болели,
для взрослых ведуны знали травы, дававшие хорошую помощь. Взрослые были на
диво могучи, рослы, дети же хилы, среди десятков мог пробиться только
один. Так на тощей земле из многих семян прорастают и укрепляются
избранные, а слабые, кому нужна помощь, отмирают. Россичи не знали голода,
хватало молока для малых детей, хоть топись в нем, и нежного птичьего
мяса, и яиц, овсяных и пшеничных каш, ягод, яблок, груш, малины. Бабы
рожали часто. Не жили дети, не жили. Из десяти, пятнадцати, а то и
двадцати оставалось едва четыре, чаще - три, иной раз только два.
Мысль Горобоя ходила будто по кругу: угодий много, скота води сколько
хочешь, ручьи и Рось-река кишат рыбой, зверя не взял бы только глупый иль
слабый, а таких не бывало. Взрослые брезговали брать дикую птицу. Она была
детской добычей, семилетний парнишка или девчонка умели притащить домой
вязку кряковых уток, больших куликов, стрепетов, гусей, взятых детским
луком или немудрящими сильями. Налеты степняков стали что-то редки, уже
давно степняки не прорывались на Рось-реку. А род мало разрастался, мало
прибавлялось людей.
Да, ни один парень, ни одна девушка не должны ходить холостыми.
Созрела девка, у парня закурчавилась первая бороденка - пора. Трудись для
рода, дай плод, не губи семя. Не возбранялось взять и вторую жену.
- Да, - согласился Горобой, - надобно и понудить неразумного. Я
Всеславу прикажу, прикажу я ему. Он хотя и сам как князь, а сын мне.
- А крепко ли будет? - лукаво усомнилась Анея. - Ратибор совсем
обезумел.
- Сделаю - и крепко. Тебе говорю, старая.
Опять оба понурились, зная, что дело будет сделано. И стало обоим
чего-то жалко.
- А помнишь, - заговорил старик с усмешкой, но с иной, чем было
вначале, - ты-то сама помнишь, как любилась? Забыла, что ли? Я не забыл. Я
буду тебя постарше весен на тридцать небось, а?
- Настолько ли старше или иначе, откуда мне знать, - уклонилась Анея.
- Верно говорю, - подтвердил Горобой. - Тебя еще не было - у меня
второй сын родился. Который потом за хазарами в степь-ту ходил и не
вернулся. Ходил при тебе уж. То ты помнишь?
- То я помню.
- А того, что раньше было, никто, кроме меня, не помнит. Первую свою
я любил, знаешь, как? Была же она бесплодна. Три лета прожили, детей не
несет. В ней я души не чаял, она во мне. Нет и нет детей. Вторую жену
взял. Две жены у меня стало, а в мыслях, сердцем жил с одной, с первой.
Вторая только рожала. Первая умерла на своей тридцатой весне, вторая ее
пережила лет на десяток. А я все с первой, все ее видел. Так вот и мои
дети рождались. И третья жена жила в моем доме, я уж стар стал, как она
отошла. Ни одну я не помню, первая же - вот она...
- Да-а, - грустно согласилась Анея. Быть может, и у нее хранились
сердечные тайны. Не так легко в них признается женщина, как мужчина.
- Всеславову Красу видела? - Горобой указал на свой дом.
- Видела.
- Ты - сегодня, я каждый день вижу. Хорошо ли ей? Живет, как
безмужняя. Будто скотина для дома, а ведь она ж живая душа. Я ее
по-стариковски холю. Ты баба, понять можешь: для нее моя холя - что лист
прошлогодний. Ратибору прикажем, заставим. А дальше как будешь? Не может
муж жить с женой насильно.
- А ты ж мог? - сурово спросила Анея.
- У меня в мыслях была другая, она же и в доме жила, со мной.
- А мой сын в мысли пусть хоть с кем живет, только бы мне внуки, а
роду воины да матери рождались, - жестко молвила Анея, в упор глядя
старику в глаза.
От этих слов Горобой, опьяневший от вызванной колдовством сердца
молодости, потрезвел. Князь-старшина приподнялся с колоды, вновь сделался
широкий, как дверь, и высокий. С вернувшейся старческой сухостью он
подтвердил Анее:
- Сказал я тебе - быть тому. Ломать парня не будем, а согнуть -
согнем.
Анея не спешила прощаться.
- Кончили одно дело, скажу о втором, князь.
- О чем еще?
- Выслушай краткое слово. Тошно нам, матерям. И жены при живых мужьях
сохнут вдовами. Нет правды на Роси: одни мы стоим против Степи. Пора
каничам с илвичами быть под росской рукой.
Качнувшись к Анее, Горобой ответил:
- Трудно.
- Трудно, - согласилась Анея. - Да нужно! Тебе, отцу, из близи не
видно. Поспел Всеслав для дела.
Без пара не согнешь дерева, без слова не овладеешь душой человека, не
повернешь его волю.
В сердце, потрясенное кровавым угаром первой битвы, Ратибор принял
очарование лица и тела хазаринки. Он пристыл к ней. Как, зачем? Он сам не
знал. Но упрямо держался мечты.
Дни после хазарского истребления шли своей чередой. На пополнение
потери в воинах князь-старшины прислали молодых мужчин. Подходили по
окончании весенних работ и сенокоса подростки. Рана воеводы заживала, и он
сам осматривал каждого нового, будто коня или быка. Редко кого отсылал,
чтобы еще малость подрос.
Победа славой овеяла слободу россичей, молодые сами тянулись к ней,
князь-старшины легче мирились с уходом из рода нужных рук. В прежних
слободских избах становилось тесновато. И новые первым делом взялись
рубить новую избу.
Из слобожан возрастом выше двадцати годов, кроме Ратибора, был только
один неженатый - и то лишь потому, что слишком разборчивые старшие не
могли найти желанную им, а не сыну невесту. Женатые и два и три раза в
месяц ночевали в семьях. Вернувшись, иные хвастались собой и женами. Тут
крылась жгучая тайна. Ее не пристало мужу открывать в вольных словах.
Подростки алели, слушая мужские смешки и намеки. Вполнамека хвалились
мужья мягкой да горячей постелью, въявь гордились женскими подарками -
узорчатым поясом, вышитым воротом и оборкой рубахи, привозили медовые и
маковые заешки из тонкой муки-сеянки.
А тайна - знал каждый подросток, - сладкая тайна не уйдет, когда пух
на лице, огрубев, станет волосом.
Была у старших и другая тайна. Порой ухо подростка ловило непонятное
слово. В ночи полнолуний куда-то уходили старшие слобожане. Зачем и куда
уходили, где были - не спрашивай. Не положено мужчине допытываться, теша
свое любопытство.
В первое полнолунье после битвы Ратибор проснулся от чьей-то руки,
которая легла ему на лоб. Он схватил запястье в широком обручье. По запаху
тела и приметному обручью Ратибор узнал Крука.
- Не шуми, обуйся, выходи наружу, - приказал Крук.
Ратибор сполз с низких, как избяные скамьи, полатей. На сене,
застланном сшитыми козьими шкурами, слобожане спали рядами, каждый на
своем постоянном месте. Ратибор натянул мягкие сапоги хазарской добычи.
Затягивая узкий ремешок, Ратибор сунул в правое голенище меч. Рукоятка
едва достигала колена. Привычка носить это оружие за сапогом дала ему
название - ножной меч, потом кратко - нож.
Крук ждал, загораживая собой свет в открытой двери. Двор слободы был
выбелен луной, тень вышки пересекала его, будто глубокий ров. Около
перелаза через тын возились люди, опуская лестницу. Не было огня на вышке,
над плетеным заплотом торчали два черных кочана - головы сторожевых. Не
было общей тревоги. Не нападения ждет воевода.
Спустившись с тына в числе последних, Ратибор видел, как кто-то из
оставшихся в слободе утянул наверх шестовую лестницу. Оглядываться времени
не было. Шли молча, гусем, ступая след в след, по-воински, чтобы кто
другой, посчитав отпечатки, не узнал, сколько людей пробивали стежку.
Передние ширили и ширили шаг. Побежали тихой побежкой, потом скорее.
Звука топота не было, опирались на носки, как учили в слободе бегать по
ночам. Упоенно сверчали земляные сверчки, не боясь людских теней. Длинная
вязка людей на бегу растянулась было и опять собралась. Миновалось
открытое место с каменным богом. Его пробежали с лунной стороны, чтобы не
потревожить черно-угольную тень. Приближалось высокое место речного
берега. Над кручей обнажились скалистые кости земли. Длинный свист
переднего призвал ко вниманию, два коротких приказали: "Иди шагом".
Большие камни громоздились в порядке, будто устроенном человеческой
рукой. За зубчатой стеной лежало плоское, как гумно, ровное место с
белыми, похожими на черепа, голяшами, с жесткой травой, чахнувшей от
скудости почвы.
Здесь веснами гадюки справляли свадьбы, сплетались клубами величиной
с добрый сноп. С шипеньем и смрадом вертелись тупые черные головы, играя
длинными жалами.
Сила яда, носимого телом мягким и слабым, давала гадюке подлую
власть, делала ее несправедливо сильной. Против гадюки знали пять
заклятий. Встречая змею, россич не давал ей дороги, мешала - убивал, но
никогда не гнался и не бил для забавы никого живого.
Слобожане столпились, освещенные луной. Воевода вышел из тени скал.
Он нес в обнимку другого человека. Нет, не человека. Всеслав поднял что-то
длинное, прямое и с силой ударил концом в землю. Нечто воткнулось и
осталось стоять само.
Еще двое людей вышли из тени скал, высекая огонь. Помчались искры,
загорелись масляные светильники.
Всеслав позвал Ратибора и приказал:
- Гляди!
Это был Перун, бог мужчин, войны, победы. Россичи видали немало чужих
богов и просто людей из мягкого камня мрамора, из бронзы, кости, из дерева
и серебра, даже из золота. Чужие бывали округло-гладкие, великолепные, на
глаз мягкие вопреки твердости камня или металла. Не таков был Перун, и не
то было ему нужно. Бог слободской дружины явился воином, которому нужна не
красота, а сила. Не угождать женщинам, а советовать и помогать мужчинам
хотел Перун.
Под тяжелым шлемом хмурился узкий лоб, в глубоких глазницах под
выпуклыми бровями сидели красные глаза - драгоценные лалы. Рот был как
рана, усы длинные, вислые. На прижатых к телу руках торчали могучие мышцы,
грудь была выпучена над впалым животом - признаком сильного мужества. Бог
опирался на землю длинными ступнями. Он был гол, но вооружен - два меча,
секира-топор, ножи. Дубовое дерево было искусно вырезано. Пальцы рук
переходили в рукоятки мечей, в древко секиры - тело сливалось с оружием,
нельзя было сказать, где кончалось одно и начиналось другое.
Вера в истинность изображения, сознание своей правоты и необходимости
божества руководили создателем образа Перуна. Бог мужей вдохновлял и
потрясал. Впоследствии, выйдя на площади градов, в священные рощи на
холмах, Перун смягчился, облекся мягкой плотью. А здесь, на границе
росского языка, он был необходимым образцом беспощадного мужества сторожа
от Степи. Оттуда, с юга, всегда шли войны, насилие, истребление. Ничего,
кроме войны, насилия, истребления, нельзя было противопоставить
кочевникам, чтобы сохранить род людей, возделывавших лесные поляны.
Это был бог, близкий, понятный, земной. Воплощение покровителя,
образец. В Перуне не было мечты о заоблачном мире Сварога, о вечной жизни
души, о вознаграждении за боль, за муки, за смерть. Сварог был богом для
всех людей, для детей, женщин и немощных стариков, размышляющих о конце
жизненного пути. Сварог помогал воину надеждой встретить на небе друга.
Перун звал к битве.
- Я обещал тебе бога и братство, - говорил Всеслав, обращаясь к
Ратибору. - Вот твой бог и вот твои братья. Мы - дружина Перуна, один за
всех, и все за одного. Мы выше рода, мы сила росского языка, меч и щит. Не
воля князь-старшин правит нами, а наша воля. Я князь дружины. Ты хочешь
быть с нами, Ратибор? Клянись Перуном, Ратибор!
Произносились слова объяснений и обещаний. У ног Перуна разожгли
угли, раздули маленьким мехом синее пламя. Светильники погасли, сквозь
угольный чад был слышен запах раскаленного железа.
- Подними левую руку над головой, чтобы принять знак братства, -
приказал Всеслав.
Ратибор видел, как из углей князь-воевода достал железный прут на
деревянной ручке. Конец железа рдел звездочкой. Скосив глаза, Ратибор
смотрел, как звездочка приблизилась к левой подмышке. Ожог, боль, запах
паленых волос и горелого мяса.
Всеслав показал новому брату-дружиннику конец клейма, остуженного
живым телом. Два меча, скрестившись, указывали на четыре стороны света,
напоминая о вечной верности братству.
Дружинники подходили, обнимали нового брата. Готовился еще один обряд
- клятву скрепят смешением братской крови.
На славянском севере, в лесах, богатых и простым и дорогим пушным
зверем, в местах, обильно родящих хлеб и овощи на полянах, обнаженных
топором и огнем, обычай побратимства ограничивался узким кругом товарищей.
Несколько охотников, искателей новых земель и богатств, братались кровью,
выражая крепость товарищества и обещая друг другу поддержку во всех
трудностях жизни в нетронутых Черных Лесах.
По нужде воинственному Югу требовалось больше братьев, здесь спинами
смыкались не двое, здесь были нужны стены десятков и сотен братьев.
Душа человека живет в ямочке на груди между ключиц, а его жизнь течет
в крови. Смешение крови больше роднит людей, чем мужа и жену соединяют
брачные объятия. Братство крови сильнее братства рода.
Надрезая пальцы, все дружинники спускали кровь в серебряную чашу,
точили не щадя. Из полной чаши Всеслав помазал губы, грудь, руки и ноги
Перуна. Остальное слил в пламя углей. Запах особенной гари поражал и
запоминался навсегда. Так вознеслось свидетельство нерасторжимой связи
дружины.
В слободе воевода жил в своей, воеводской избе. Она такова же
размерами, как другие, в которых могут поместиться и тридцать и сорок
слобожан. Всеславова постель устроена близ двери. Около ларь с запасной
княжьей одеждой, оружием. Все остальное место занято слободским запасом.
Тут и оружие, которое для сохранности смазывают жиром, тут и одежда. Чтобы
тля и червь не попортили рубахи, штаны, шубы, плащи, сапоги, запас
перебирают, проветривают под присмотром самого воеводы.
Очага же в княжеской избе совсем нет. Зимы на Рось-реке не злые, а
спать под шкурой сладко на любом морозе. Всеслав и зимой ходит с
распахнутой грудью.
Воевода не бывал дома со дня хазарского побоища. Вскоре после обряда
Всеслав взнуздал коня и поскакал провести ночь в роду, под родительской
кровлей.
Дробно простукали копыта по пластинам моста через ров. Всеслав поднял
коня через жерди, заграждавшие въезд от бродячей скотины. На скаку он
спрыгнул у своих ворот, мигом отвалил тяжелое полотнище. Жена выбежала
навстречу. Всеслав молча бросил женщине конец повода.
Краса разродилась, принесла мальчика, как вызнала заранее
Анея-ведунья.
Отец осмотрел ребенка. Двухнедельный мальчик зло кричал в грубых
руках - будто бы будет сильный парнишка.
С внешним почтеньем выслушал Всеслав длинную речь Горобоя об Анее и
непослушном Ратиборе, думая про себя: "Эк, болтлива старость: где нужно
пять слов, тратит десятки..."
Ночь Всеслав спал на лавке, оберегая жену, утомленную недавними
родами. А Краса, тщетно прождав мужа в супружеской постели, заснула в злых
слезах. Лились они втихомолку - женщина стыдилась мужа, тестя, домашних.
Проснувшись под утро, Краса опять ждала, и опять тщетно.
На улице Краса со злобой глядела вслед мужу. Будь взгляды как стрелы,
ему бы не выжить. Всеслав, как нарочно, ехал шагом и не оглянулся ни разу.
Старый Горобой нашел в своем незасохшем сердце новую ласку, весь день
хвалил за каждую малость погожую сноху. И правда, Краса, оправившись от
родов, на диво похорошела.
Доля женская... Да и отцовская доля пусть не так горька, да и не
проста. Чтобы выкупить перед матерью своих внуков жесткое сердце сына,
Горобой сделал у себя во дворе Красу полноправной хозяйкой. Второй сын
Горобоя с женой и вдова третьего сына слушались Красу, как старшую. Что же
еще в стариковой власти!
Красе некому отдать свою волю. Всеслав не берет. Другому отдать - нет
желания, о другом она и не думает. Крепок родовой уклад. Все-то на виду,
все-то так слажено, что и в голову ничего, кроме положенного, не идет.
Живет мечта о ком-то, чудесном. Но за мечту женщина в ответе не бывает.
Огненный крестик на теле воспалился, опух. Опухоль быстро опадала.
Для Ратибора такая ранка дело пустое. Зверь поранит сильнее, когда его
живого вынимаешь из тенет. В воинских забавах-уроках больше доставалось от
меча, от дубины. Конец копья царапал больнее, тупая стрела била, как
камень, и долго мозжило битое место.
Крестик давал гордое сознание равенства с лучшими из лучших в
слободе, кровь Ратибора смешалась с кровью Всеслава, и ныне они братья.
И парил и гнул Всеслав упрямого Ратибора.
- Не хочу я жениться, - упирался парень.
- Почему?
После хазарского побоища минуло полнолуние, один месяц умер, другой
народился, идет ко второй четверти. Унялся пыл Ратибора, и ему стыдно ныне
сказать: из-за хазаринки.
Неведомая женщина осталась в том прошлом, которое неутоленным
желаньем держит человека невидимой рукой.
Такие чувства необъяснимы словами. Всеслав знал, что не с пустым
упрямством он борется в сердце нового брата-дружинника. Долг перед родом
обязывал князя.
Без грубости князь-воевода толковал Ратибору то же, что было ясно
Анее и Горобою. Нерожденный ребенок все одно, что павший в бою слобожанин.
Семя зачахнет, род иссохнет как дерево с источенным корнем. Не повелось
еще в росском роду и самое малое дело валить на товарища. Был сыном -
будешь отцом, и никто тебя не заменит.
Смирившись, Ратибор выговорил себе:
- Буду жить в слободе всю жизнь, как ты живешь, князь. И к жене буду
не чаще ходить, чем ты ходишь.

Продолжение