РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ.

В. ИВАНОВ

 

Глава 5

 
Так ревет, сокрушая алтарь и
железную цепь разрывая,
жертвенный бык, уязвленный
неверным ударом.
 
Вергилий



1

Светало, но края моря еще не отделились от небосвода. Соленая вода
стояла у берега, как у края чаши, неподвижная, будто в озере, теплая,
нагретая подземным огнем.
Индульф привыкал к странностям Теплых морей. Там, на родине, были
холодные пучины с гладкими отмелями, поросшими сосной, елью,
можжевельником. Во влажном песке, как в воде, тонули валуны, черные,
серые, с буро-зеленой плесенью мхов.
На скандийском берегу, в том месте, где славянин Лютобор побратался
со скандийцем Индульфом, древние великаны вволю поиграли с камнем. Над
водами Волчьего моря поднимались рифы - мохнатые звери с открытыми
пастями, настороженными рогами, клыками, пенистые, неподвижные. Но все
знали, что иногда они оживают... Они пробуждаются во мраке зимних ночей,
когда в море не выходит ни один челн.
Никто не смог назвать день, когда небо сделалось чужим, мягким,
зелено-лазорево-синим. На родине в ясные дни небо поднималось необычайно
высоко. То была нежно-блистающая твердь Севера.
Где-то был разрыв, где-то была пропасть между твердью родины и небом
Теплых морей. Никто не сумел увидеть берега двух небес. Может быть, под
границами небесных твердей славяне проплыли ночью или в пасмурный день.
Может быть, сами небеса хранят свою тайну.
Индульф расстегнул подбородную пряжку. Шлемный ремень, защищенный
чешуйками золоченой меди, повис на груди. Сняв шлем обеими руками, Индульф
залюбовался красотой чудесной вещи. Глубина шлема искусно наполнялась
подбоем мягкой кожи, ловко окованные края заворачивались внутрь, удерживая
подкладку частыми гвоздиками с широкими, однообразно расплющенными
головками. Борта шлема опускались ниже ушей, и требовалась воинская
привычка, чтобы свободно поворачивать голову. От бортов вперед выдавались
два выступа для защиты щек. Передняя часть нависала, закрывая лоб и брови,
а в середине две скованные полосы, усиливая налобник, стрелой опускались
до рта. Нельзя биться вслепую, иначе предусмотрительный оружейник не
оставил бы места и для глаз. По темени шлема выпячивалось подобие
петушиного гребня с гнездышками для бородок. В особых случаях для красоты
в них вставлялись перья страуса. Но и без перьев шлем был великолепен.
Положив шлем на прибрежный камень, Индульф освободил застежки на
боках и плечах и, как краб, вылез из панциря. Позолоченный доспех весил
четырнадцать фунтов. Как и шлем, латная защита была не игрушка, подобно
роскошным изделиям из золота и серебра, тоненькими листочками которых,
выдавая себя за мужчин, в торжественных случаях прикрывались тучные или
тощие сановники и евнухи базилевса Юстиниана, Владыки Империи ромеев.
Панцирь был вздут на груди, чтобы вместить мышцы, и украшен рельефами
фантастических голов с распущенными волосами. В середине был прикреплен
крест, увенчанный монограммой базилевса. Крест, но только окруженный
буквами ИНРИ, сиял и на шлеме. Индульф знал, что буквы образуют имя
византийского бога Иисуса Христа, родившегося в Назаре палестинской и
некогда распятого на кресте.
Освободившись от железной скорлупы, Индульф снял красную тунику с
короткими рукавами, развязал ремни сапог и стянул штаны такой же ткани,
как туника. Отдаваясь мягкому покою безоблачного рассвета, он остановился
в мелкой воде. За отвесным мысом уже поднималось солнце, и море блестело
полированным щитом. Но здесь, у берега, еще лежала тень, вода была темной
и особенно тихой.
Кроме лица, рук и шеи, тело Индульфа было молочно-белым. Он
почувствовал, как что-то щекочет ногу. Большой, почти квадратный краб
осторожно щупал тупыми клешнями: достаточно ли мягко это мясо, такое же
белое, как живот мертвой рыбы? Индульф нагнулся. Краб, храбрый воин,
отступил, но не бежал, а приподнялся на тонких ножках, угрожая разъятыми
клешнями.
Сзади явственно загремел упавший камешек. Забыв развлечение. Индульф
повернулся всем телом. В этом мире, под этим солнцем опасность стерегла на
каждом шагу.
Индульф знал, что все люди, относящиеся к Палатию базилевса,
неприкосновенны для прочих. Не только убийство, даже малая рана,
нанесенная воинам и другим слугам базилевса, карается смертью. Но он знал
тоже, как дорого ценится вооружение хранителя Священного тела.
В Византии было очень много священного. Ромеи не умели произносить
простые слова, все было великим, единственным, совершившимся впервые,
неповторимым, мудрейшим, божественным. Переводчики, приставленные к
разноязычным отрядам воинов Палатия, прилежно передавали пышность
выражений. Священное тело базилевса! Наверное, как у всех, наверное,
дряблое - ведь базилевс не воин.
Но откуда упал камень? Каменные ребра берега уходили вверх, и там,
наклоняясь над кручей, за осыпающуюся почву цеплялись деревья. Почва
обнажала тонкие, как волосы, корни, увлекала вниз мелкие камешки.
Какой-нибудь из них и потревожил Индульфа. На каменистом бережку было
пустынно.
Индульф уходил в воду, постепенно погружаясь. Граница тени кончилась.
Солнце ударило ослепляющим светом. Индульф, откинувшись, развел руки. Он
приветствовал светило, действительно великое, живой образ Сварога
Жизнедателя, чистый образ, не нуждающийся в лести и прославлении.

2
Чужак, оказавшись на трибунах византийского ипподрома, мог подумать,
что душа ромеев только и живет конскими состязаниями.
Кто-то ударял случайного посетителя по плечу и, показывая монету,
делал пальцами странные знаки. То и дело тянулись ладони с горстками
черных оболов, пахнувших медью. Вон там человек показывает золотой солид.
Другой, видимо отвечая, поднял левую руку с подогнутым большим пальцем.
Если пришелец и понимал ромейскую речь, здесь он слышал нечто вроде
жаргона воров или заговорщиков, бессмысленного для непосвященных.
На арене возницы, обнажив мускулистые, как у борцов, руки,
проносились синими, красными, зелеными, белыми вихрями. На поворотах
каждая квадрига старалась свернуть круче, ось задевала за ось. Если,
сорвавшись на полном скаку, квадриги падали, шум и крик делались такими,
что иное небо, не ромейское, могло бы и обрушиться. Одни торжествовали,
другие же так огорчались, как будто лишились родителей. Из рук в руки
порхали монеты, ромеи ссорились, угрожали, улыбались, обнимались. Видно,
здесь самым важным делом считалось ломать конские ноги. По окончании бегов
арену выравнивали, посыпали песком с кедровыми опилками. Благодаря этому
арена была упруга, что спасало немало человеческих и конских костей.
В перерывах между бегами на арене появлялась рыжая, кривая на один
глаз собачонка. Говорили, что в ней живет пророческий дух таинственного
происхождения. Наверное, это был добрый дух - колдовскую собаку не
осмелились бы выпустить в присутствии базилевса. Мим собирал у желающих
кольца, и ученая собака, доставая из вазы, без ошибки возвращала кольца
владельцам. По заказу зрителей собака разыскивала женщин скверного
поведения, умела находить скупцов, богачей. Ей кричали: "Умница, милочка,
красавица!" - и бросали лакомые куски. Собака ничего не брала, и куски
доставались уборщикам.
Десятки мимов развлекали византийский народ представлением коротких
комедий; акробаты ходили на руках, выстраивали живые колонны в пять и
шесть этажей; шуты бегали, пересмеиваясь между собой и высмеивая кого-либо
из зрителей. Остальные зрители были в восторге, ибо приятно, когда смеются
не над тобой.
Травля крупных хищников пробуждала страх у одних, жажду крови у
других. Рогатины бойцов состязались с клыками и когтями зверей. Рычание
медведей и львов, выкрики охотников властвовали над молчанием
притаившегося ипподрома.
В середине дня зрелища прерывались на отдых и обед. И возобновлялись
во второй половине дня, начинаясь опять конскими бегами.
На ипподроме можно было провести весь день в обществе более чем ста
тысяч людей, среди роскошных статуй и блеска золота. Здесь можно было
видеть самого базилевса, всех знатных людей, всех богачей Второго Рима.
Обжившись в городе, пришлый варвар начинал понимать, что в ипподроме
было нечто от поляны священного дуба на его далекой родине, нечто от
погоста, куда приходили единоплеменники, чтобы обсудить общие дела. Но
там, на родине, в местах собрания племени жили боги. Ромейские боги не
любили ветра, солнца, дождя. От ока дня они ушли в темные храмы. Там
ромейские боги слушали хвалу своих имен, внимали обращению благоговейных
сердец, принимали жалобы обиженных.
Настоящее собрание народа нашло себя на ипподроме. Не было, да и не к
чему было бы искать иного места для людского множества. Какие поляны могли
предложить себя населению Столицы Мира!
В воскресенье 11 января 532 года зрители ипподрома обращали мало
внимания на состязания возниц. В этот день, названный впоследствии первым
днем мятежа, особенно волновались трибуны прасинов - зеленых. Свист,
производимый не только губами, но и всевозможными свистульками, сделанными
из костей и глины, пугал лошадей, и копи шарахались перед скамьями
прасинов, отказываясь повиноваться возницам. Раздавались крики,
нестройные, непонятные, но от этого тем более яростные. Раздраженный
Юстиниан приказал Глашатаю спросить прасинов, чего они хотят. Старшины
прасинов были вызваны к кафизме условным звуком труб.
Кафизма базилевса возносилась над трибунами, подобно алтарю или
боевой башне. Врезанная в западную часть ипподрома, прилегавшую к Палатию,
она была не чем иным, как укрепленным выступом дворца-крепости.
Сам базилевс благодаря скрытым ходам и лестницам появлялся на кафизме
всегда внезапно. Видимый снизу от колен, в белизне одежды, оттененной
пурпуром, и в золотой диадеме, базилевс как бы упирался головой в небо. Ни
один купол дворцов, ни один храмовый крест не поднимался над Владыкой
Империи, столь обдуманно была вознесена кафизма.
Справа и слева - две очень крутые лестницы, как две протянутых к
народу руки, спускались на трибуны. Лестницы начинались приблизительно на
трети высоты кафизмы, перед врезанными в мрамор стен дверями полированной
меди. Когда-то, до лет Юстиниана, эти двери иногда открывались для гостей
базилевсов.
Кафизма была сложным, трехэтажным зданием без окон. Пояса мраморных
гирлянд и украшений, головы фантастических животных и людей были высечены
с таким количеством прорезей, что внутренние помещения хорошо освещались и
оттуда, не будучи видимым, можно было обозревать трибуны и арену.
- Мы желаем благоденствия и победы базилевсу. Но ты, наилучший,
узнай, бог свидетель, мы более не в силах выносить обиды. Если мы назовем
обидчиков, еще более усилится их ярость, - пожаловался старшина дема*
Манассиос.
_______________
* Д е м ы - городские общины.
- Не знаю, о ком ты говоришь, - ответил Глашатай.
По этикету в Глашатае видели как бы самого базилевса и обращались к
нему, как к Владыке Империи.
- Ты знаешь, ты знаешь наших обидчиков, трижды Августейший, ты знаешь
имена наших мучителей, - возразил Манассиос. Он старался говорить очень
громко, чтобы его слышали трибуны.
- Никто не делает вам зла, я не знаю таких людей, - возразил
Глашатай.
- Это спафарий Колоподий, о Величайший! И квестор Трибониан. Так же
Иоанн Каппадокиец. И префект Евдемоний!
- Ты лжешь! - сказал Глашатай. - Эти люди не общаются с прасинами!
Манассиос собирался ответить, но его опередил другой старшина
прасинов. Резким голосом он выкрикнул:
- Что бы там ни говорилось, наши мучители испытают участь Иуды и
Каина! Бог накажет их!
- Ты оскорбляешь правящих! - грозно поднял руку Глашатай.
- Пусть так! Кто творит преступления, того постигнет участь Иуды!
Трибуны прасинов поддержали старшину ревом и криком, в которых можно
было разобрать:
- На виселицу! На сук, в воду!
Глашатай, недаром избранный на такую должность, могучим голосом
ответил на крики толпы:
- Молчите, еретики, иудеи, манихеи, самаритяне!
Это было немалое оскорбление. Манихейская ересь каралась сожжением на
костре, иудеи и самаритяне после недавних восстаний находились вне закона.
- Ты жестоко обижаешь нас, но да сохранит нас Господь и тебя
одинаково, - скромно ответил Манассиос.
Между обращением к Глашатаю и его ответом всегда происходила
небольшая пауза: Глашатай, стоя у края кафизмы, произносил слова, которые
ему подсказывали сзади. Часто это были слова самого базилевса.
Глашатай не знал, чьи слова были ему поданы, но сумел передать их
злую иронию:
- Я советую вам принять святое крещение!
- Мы готовы, - с той же иронией ответил старшина прасинов.
Через несколько секунд Глашатай разразился угрозой:
- Замолчите, не нарушайте более благочиния игр! Или вы все будете
казнены.
Раздались негодующие крики прасинов. Манассиос нашелся раньше, чем
кто-либо из старшин:
- Да, мы знаем, имеющий власть имеет силу заставить почитать себя. Да
не будет твое Величие раздражено нашими жалобами. Ведь Божественный тем
самым умеет быть терпеливым к несчастным. Мы же более не знаем даже дороги
в Палатий. Если мы и попадаем в город, то лишь когда нас везут на казнь.
Справедливо ли это?
- Всякий свободный человек, не раб, может ходить везде, где захочет.
- Да, Августейший, - подтвердил Манассиос, - но у нас отнимают
свободу, хотя мы и не рабы. Нас грабят, венеты насилуют наших женщин. А
судьи карают нас же. Ибо судья, решающий по справедливости, подвергается
риску лишиться жизни.
Базилевсы всегда поддерживали какой-нибудь из "цветов" из
естественного желания разделить народ Византии еще одним способом.
Партии ипподрома. Кроме синих и зеленых, на равных с ними правах
развевались белые и красные плащи. Не цирковые развлечения делили
подданных на венетов и прасинов.
Среди венетов преобладали богатые владельцы подгородных вилл с
земельными угодьями, патрикии и сенаторы, богатейшие купцы. Симпатия
предшественника Юстина Анастасия была отдана прасинам. Это объяснялось
своеобразно демократическими настроениями покойного базилевса и его
благоволением к монофизитской догме: среди ремесленников и меньшого люда,
который составлял большинство прасинов, было много монофизитов. Во времена
Анастасия прасины зачастую бывали обидчиками венетов. Однажды после бегов
прасины сделались зачинщиками драки, в которой пало три тысячи венетов. На
сторону прасинов стали деклассированные и уголовные элементы столицы. С
выгодой для себя они объединились в шайки, бесчинствовали, нагло давили на
суды и городские власти.
Со времени Юстина благоволение Палатия перешло к венетам: утверждали,
что большое значение имели строгий кафолицизм Юстина и Юстиниана и старая
ненависть к прасинам со стороны мстительной, всегда помнящей обиды
Феодоры. Шайки, поддерживавшие прасинов, чуя изменение ветра, перекинулись
к венетам. Произвол все усиливался. Венеты сторицей вымещали на прасинах
старые обиды.
Как видно, Юстиниан не собирался навести в городе порядок. На горькие
и правдивые слова Манассиоса Глашатай грубо ответил:
- Бойтесь за свои души, вы преступники, и петля закончит ваши дни!
Старшина, уже однажды опередивший ответом Манассиоса, закричал не
менее громко, чем Глашатай:
- Ты так говоришь? Запрети тогда наш цвет! Ты сам позволяешь убийцам
лишать нас жизни. И ты еще казнишь нас? Хорош у нас источник жизни! Так
тебя называют, а ты - умерщвляешь! Да не родились бы твои деды и твой
отец. Кого они произвели на свет! Нас убивают каждодневно и многих!
Синие ответили со своих трибун раньше, чем Глашатай получил
подсказку:
- Все убитые убиты прасинами же!
Вставая с каменных ступеней, прасины вопили:
- Вы, вы убийцы! Вы грозите смертью даже судьям!
- О Величество! - воззвал Манассиос. - Вмешайся и рассуди, кто
виновен.
- Прасины, - выкрикнул Глашатай, - вы виновны!
- Пожалей нас, Владыка, - просил Манассиос. - Ведь уничтожают святую
истину. Если верно, что бог всемилостивый управляет миром, то откуда
столько бедствий падает на нас?!
- Христос есть противник злобы, - не совсем впопад ответил Глашатай.
Вероятно, из-за шума до высоты кафизмы долетели только отрывки слов
Манассиоса.
Порядок был нарушен окончательно. Прасины покидали свои трибуны, под
кафизмой на арене собралась толпа. Сквозь поднявшийся на ипподроме шум
можно было различить отдельные выкрики:
- Коль Христос добр, почему нас гонят?
- Пусть мудрецы поймут!
- Прощай, правда!
- Истина умерла в тюрьме!
- Сделаемся евреями!
- Лучше нам обрезаться!
- Будем язычниками!
Синие показывали прасинам кулаки, и, хотя ношение оружия считалось
преступлением, за которое беспощадно конфисковали имущество и ссылали,
если не казнили, кое-где сверкнули ножи.
Все прасины - около пяти мириадов душ - покинули ипподром, нанося тем
самым тягчайшее оскорбление базилевсу: подданные не должны уходить с
ипподрома раньше Владыки.
Прасины кричали:
- Кости зрителей на живодерню, в клоаку, в навоз!
3
- Ты слышал об Антиохии? Нет? Где же были до сих пор твои уши? Узнай
же: вдруг повернулись все знамена на башнях. Смотрели они на запад, а
обратились к востоку. Никто не прикасался к ним, ветра не было даже
столько, чтобы поднять пушинку! И потом все знамена - все сразу! - приняли
прежнее положение!..
- Какое страшное предзнаменование!
- Вся Антиохия в страхе, ждут войны с персами.
- Дурной знак, несчастная Антиохия!
- Несчастные мы...
Возбужденные люди толпились на улицах, повсюду слышались разговоры:
- К соли уже нельзя приступиться, пена на хлеб повышается на
пятнадцать оболов за литру!
- Я слышал - на двадцать пять.
- Будь ты проклят, злой вестник!
- Да поможет нам Николай, чудотворец мирликийский!
- Кончились чудеса, небо закрылось.
Кто-то объяснял, помогая себе энергичными жестами:
- Базилевс берет хлеб за налоги и нагревает на этом руки. Верьте мне,
люди, я недавно прибыл из Египта.
Его поддерживали:
- Проклятый Трибониан вместе с Носорогом стараются изо всех сил, как
быки на пашне.
- Уж эти сумеют высосать жир из сухой кости!
- С ткачей и кожевников начали брать четвертый налог.
- Плати, плати... Не платишь - тюрьма и пытка.
- Правы прасины: жизнь хуже ада.
- Одну природу исповедуйте во Христе, единоприроден сын божий! -
восклицал мужчина дикого вида, в рваной рясе, длиннобородый и
длинноволосый.
Он поднимал над головами людей дубину с перекладиной - подобие
креста. Взобравшись на выступ цоколя, бродячий проповедник монофизитской
догмы исступленно продолжал:
- Братья христиане! Выслушайте грешного, пришедшего из пустыни со
словом истины. Святой Симеон Стилит, который уже пятнадцатый год возносит
молитвы к господу с вершины столба каменного, сам благословил сой крест! -
Отшельник поцеловал рукоятку дубины. - Внимайте мне, принесшему весть
истины. Не человек Юстиниан, а дьявол. Сама мать его говорила, что понесла
не от мужа Савватия, а принимая ночного демона. Ангел божий, являясь в
Исаврии дуку Иоанну Горбачу, предрек, что бог употребит Юстиниана и его
кровных на гибель христиан. Разве вы не знаете, что базилевс без головы
ходит ночами в Палатии? Не знаете, что лицо его иногда делается куском
гнойного мяса?
Раздались голоса:
- Святой говорит истину!
- Свидетельствуем: Юстиниан воистину дьявол во плоти людской!
С силой, которая является следствием совершенной веры человека в свою
правоту и в знание истины, отшельник продолжал:
- Вам нужны свидетельства? Помните ли святого монаха Зенона, который
два лета тому назад прибыл в Палатий? Он хотел просить базилевса о милости
к египтянам, нестерпимо угнетенным налогами, поборами, обидами от
префектов, логофетов, апографов. В ужасе бежал Зенон из Палатия. Почему?
Проникновенным оком Зенон узрел на престоле самого владыку демонов!
Кто-то в толпе голосом, пронзительным как труба, крикнул:
- Истина, свидетельствую, свидетельствую! И Феодоре-блуднице было
предсказание: она возляжет на ложе владыки демонов и будет властвовать над
всем богатством империи!
Толпы людей все увеличивались. Вчера базилевс отверг жалобы прасинов.
Сегодня утром разнесся слух, что Юстиниан повелел казнить смертью семерых
убийц и грабителей. Их имена были известны, четверо считались прасинами,
но трое были из числа особенно дерзких венетов. За долгое время впервые
меч правосудия поднялся и над венетами. Базилевс хотел проявить
беспристрастие, он смутился мужеством прасинов - так хотелось думать
многим.
Новые толпы, стремящиеся на площадь Быка, где должна была произойти
казнь, увлекали за собой людей, задержавшихся около отшельника.
Торговая площадь Тавра-Быка получила название от колоссального
медного быка, который стоял в ее центре. Неизвестно, привезли ли эту
скульптуру издалека, как большую часть достопримечательностей и украшений
Византии, или же бык был отлит и откован на месте. Громадное туловище
внутри было пусто, правый бок имел широкое и длинное отверстие, обычно
закрытое искусно подогнанной крышкой, повторяющей очертания бычьего тела.
Заметны были лишь швы и выступы тяжелых петель. Иногда бык употреблялся
для казней. Под ним разводили огонь, и, когда угли, раздуваемые кузнечными
мехами, раскаляли медь, преступника бросали внутрь, и длинными крюками
закрывали крышку страшного чрева. Византийцы называли это - быть
изжаренным в быке. На следующий день остывшую закопченную бронзу чистили,
полировали, и теснящиеся на торговой площади византийцы не обращали на
чудовище никакого внимания. Иногда можно было услышать даже шутку:
"Смотри, как бы тебя не съел бык!" Публичность и жестокость наказаний
приучили людей относиться с большой легкостью к смерти и к способу смерти.
Пытки и казни, устрашая на краткий миг, хорошо закаляли нервы и
воображение. Жестокость, произвол и несправедливость Власти выработали в
массах жителей Византии своеобразное презрение к смерти, то презрение,
которому удивлялись все свидетели мятежей в столице империи.
Сегодня Бык останется голодным. Ночью по приказу Евдемония, префекта
города, на площади Быка был построен дощатый помост. На щелистом полу три
столба вытягивали длинные руки перекладин, концы которых с кольцами для
веревок довольно далеко выходили за пределы помоста. Для устойчивости
столбы укреплялись распорками. Фигура каждой виселицы напоминала громадную
и уродливую ламбду*.
_______________
* Л а м б д а - буква греческой азбуки.
Люди облепили стены, портики, крыши. Аравийцы-сарацины и сирийцы,
умеющие лазать по гладким стволам пальм, легко добирались до капителей и
повисали там, похожие на четвероруких, бесхвостых обезьян. Право встать на
легкий стул, из тех, которые рабы обычно носили по улицам для желающих
отдохнуть, продавалось - неслыханная цена! - за тридцать оболов.
Давка увеличивалась. Воины городского легиона, которыми сегодня
командовал сам префект Евдемоний, удерживали толпу конскими крупами,
копьями и щитами. С трудом удалось образовать узкий проезд до эшафота.
По дощатому помосту расхаживали палачи в кожаных, пятнистых, мехом
вверх рубахах и коротких штанах. Исполнители воли Закона своим видом
вызывали воспоминание о гигантских, похожих на человека обезьянах.
Палачи показывали народу орудия пытки, чтобы устрашить и сломить волю
к преступлению и к мятежу. Это были клещи на деревянных ручках,
закопченные и ржавые от крови, железные изогнутые прутья для обжигания
тела, крючья для вырывания внутренностей, лопаточки для обдирания кожи,
щипцы для вырывания ногтей и откусывания пальцев, бурава для ослепления и
долота для костей. Как торговцы, предлагающие товар, палачи протягивали
подданным Юстиниана железные решетки для поджаривания, семижильные кнуты с
гирьками и многолапными якорьками, пилы со зловещими зубцами, ножи и
железные орудия непонятного вида, странной и тревожной формы, которые
притягивали глаз и вызывали ужас.
Толпа всколыхнулась с тысячеголосым воплем отвращения и любопытства,
страха и вызова. Люди сминали один другого, раздавались смертные крики
тех, кто имел неосторожность поднять руку и чьи ребра теперь трещали под
локтями соседей. Отчаянно визжали женщины.
На мгновение крики ослабели. Показались телеги с колесами в рост
человека, запряженные вороными лошадьми. На них, беспощадно прикрученные к
столбикам, корчились осужденные. Над головой каждого была прибита черная
доска с надписью "Убийца и вор". Буквы напоминали берцовые кости.
Священнослужители утешали приговоренных, прикладывая к их губам
кресты с изваянным из слоновой кости изображением распятого, в изнеможении
обвисшего на смертном древе.
Возбуждение толпы усилилось. Передние, оборачиваясь, цеплялись за
задних, а те невольно толкали их под ноги лошадей и колеса телег.
Показались люди, которые бежали по головам и плечам толпы, сжатой, как
обручами. Они падали, поднимались, опять падали и, наконец, проваливались.
Головы шевелились, как колосья: все сразу, они поворачивались то в одну,
то в другую сторону, будто площадь Быка пахал ветер свинцовой тяжести.
Чудовищные телеги вплотную подъехали к помосту. Сложив в кучи орудия
пыток, палачи отвязывали осужденных и волокли на эшафот.
Первого, с руками, закрученными сзади так, что грудь выпятилась,
готовая лопнуть, бросили на колени. Он попытался встать. Меч, шириной в
ладонь, мелькнул, как крыло. Безголовое тело, метнув фонтан крови,
подпрыгнуло и рухнуло. Палач, как факел, воздел меч, а его помощник поднял
отрубленную голову за уши.
Деревянные трубы издали дребезжащий призыв. В общем молчании,
голосом, развитым частыми упражнениями, Глашатай не то прокричал, не то
пропел:
- Так наказан Николиос, родом из Вифинии, за убийство Памфилия,
жителя дема Октагона, за убийство Феодора, жителя Селимврии. Слава
правосудию Юстиниана Справедливейшего, Всемилостивого, Наивеличайшего!
Площадь ответила многоголосым ревом. Еще и еще падал меч палача,
кричали трубы, еще три головы увидели и три имени услышали византийцы.
Двое из четырех казненных считались венетами, двое - прасинами. Пока
базилевс свидетельствовал свое нелицеприятие.
В толпе передавали имена осужденных на удавление: два прасина, один
венет.
Утром выпал иглистый иней. Горячее дыхание толпы растопило зимний
день. От мириадов распаренных тел над площадью Быка встал теплый туман.
На смертном помосте сознательно, рассчитанно не спешили. Тела
казненных укладывали в гробы, пристраивали головы к туловищам, скрещивали
руки на груди. Крышки прибивались не спеша, только четырьмя гвоздями,
чтобы мертвым легко было встать на зов трубы архангела в день страшного
суда. Священнослужитель раздувал угли в курительнице для ладана. Три гроба
еще ждали своей ноши.
Веревки уже были продеты в кольца гигантских виселиц-ламбд. Палачи
затянули скользящие петли на шеях осужденных и подтолкнули смертников к
краю помоста. Трубы дали сигнал протяжный, бесконечный.
Вцепившись в веревки, палачи, рванув, присели. Как на качелях, три
тела взметнулись над головами зрителей. И вдруг на высшей точке размаха
две веревки оборвались.
Непонятно почему, но веревки виселиц рвались и в те времена, и в
гораздо более поздние. Рвались, хотя всегда тщательно выбирались. Только
один повешенный вернулся назад, пронесся над эшафотом и продолжал
раскачиваться в страшном танце. Двое других, как камни из катапульты,
упали в толпу. Сотни, тысячи рук протянулись к ним и повлекли
полуудушенных, не знавших, умерли ли они, попали в ад или еще живут.
Легионеры пытались повернуть лошадей, в бессмысленной надежде вернуть
палачам их добычу. Повешенных несли, передавали с руки на руки, увлекали
на край площади, к церкви святого Конона, куда уставлял тупые рога медный
бык. Оба смертника, и прасин и венет, вдруг стали безмерно дороги всем.
Под жестокостью и жаждой к кровавым развлечениям, под презрением к себе и
к смерти в душах византийцев жило то, что всегда и в самые темные годы
отличало человека от зверя. Жило милосердие, товарищество в сострадании к
несчастью.
- Убежище! Убежище! - раздавались крики.
Распахнув двери, толпа наполнила храм, и чудесно спасшиеся были
положены перед святыми вратами алтаря.
Насилие Власти останавливалось перед дверями храмов, никто не мог
извлечь преступника, отдавшегося под защиту церкви. Христианские храмы
восприняли право убежища, которым обладали до них храм Соломона в
Иерусалиме, некоторые храмы Зевса и Аполлона в Италии и в древней Элладе,
священные места Востока. Но сановники церкви имели и другое право -
разрешать Власти нарушать убежища.
В сумерках площадь Быка опустела. Город умолк, звездное небо казалось
глубочайшим колодцем с искрами на дне. Январская ночь повеяла холодом.
Внутри храма святого Конона заночевало несколько сот человек добровольной
охраны.
Префект Евдемоний окружил святого Конона стражей. Неизвестно, что
решит патриарх Мена по воле Юстиниана.
4
В конце ночи, подобно конным ордам варваров, в Византию ворвались
шквалы северо-восточного ветра. Буря одолела влажные просторы Евксинского
Понта, и ее невидимая пасть поглотила ночной иней. В напоенном влагой
воздухе сырела одежда, железо оружия покрывалось ледяными каплями. Стаи
низких туч волочились в рваных лохмотьях, и казалось, будто от них падали
звуки, напоминающие глухие удары грозы. Буря на Понте достигла редкостной
силы, далеко не каждый год грохоту евксинских волн удавалось преодолеть
сто сорок стадий, которые отделяли Византию от понтийского берега.
Копыта лошадей скользили на грязной пленке раскисших нечистот,
смазавшей плиты и булыжники мостовых. Все зябко кутались в меховые плащи,
втягивали в рукава руки с огрубевшими от влаги ремнями поводьев. Под
кем-то упала лошадь. Легионер, сыпля грязные и нечестивые ругательства, с
неистовой злобой рвал удилами рот лошади и бил ногами несчастное животное,
в слепой ярости мешая ему встать. Префект Евдемоний сам совершал последний
перед дневным светом обход постов.
Злой ветер рождался где-то в неведомых краях, за землями аланов и
хазаров, в запонтийских пустынях. Он ядовито раздражал чувства людей,
мучил сердца, возбуждал страсти, подхлестывал пороки, развязывал зло,
прячущееся в грешных сердцах. Евдемоний знал, что наибольшее количество
кровавых расправ, зверских насилий, озлобленных драк и особенно дерзких
ограблений совершалось в дни господства северо-восточного ветра. В эти же
дни были обычны и убийства непонятные, без видимых причин, не вызванные ни
страстью, ни корыстью, те убийства, которые совершались со странной
легкостью для забавы, для удовлетворения жажды крови.
Город уже проснулся. Бронзовые доски храмовых звонниц звали к ранней
утрене. Дымные, со слабыми пятнами зажженных свечей, дома бога казались
пещерами бесконечной глубины, где совершалась тайна, недоступная пониманию
человека. Голоса молящихся слитно гудели, над общим рокотом поднимались
возгласы священников, ответы диаконов, высокие ноты согласного на все
хора.
Порывы ветра не могли унести смрад фекалия, смешанный с запахом
свежего хлеба: ночная выпечка была только что закончена. Мясные лавки
отдавали смрадом завалявшегося мяса и старой крови, рыбные - тухлой рыбой.
Запах чеснока вцеплялся в ноздри, как остроиглые семена бурьяна в полу
одежды. От угольных жаровен несло дымным угаром, подгоревшим оливковым
маслом, на железных сковородах скворчали куски селезенки, сердца, печени,
требухи подозрительного вида и скверного запаха. Входы в полуподвалы
таверн были отмечены нафтовыми светильниками, прикрытыми от ветра
закопченным стеклом. Плебс спешил набить тощее брюхо перед наступлением
дня.
Как будто нечаянно, спасаясь от копыт лошади префекта, какой-то
человек вцеплялся в стремя Евдемония. Он ловко отскакивал, награждаемый
ударами плети, которая, впрочем, едва касалась его спины.
Днем ищейки префекта передавали донесения в домах с тайными входами и
выходами, пронизывающими кварталы так, что лишь посвященный мог знать, как
пройти и куда выйти. В сумраке агенты действовали смелее. Люди толпы,
незаметные, как стертые монеты, они появлялись у стремени префекта и
исчезали, подобно летучим мышам. Сегодня они сообщали о пращах, которые
плели ткачи вместо полотен, об угрозах сановникам, об обещаниях мести, о
самодельных кинжалах, которые раздавали злоумышленники, чьи имена еще не
удалось узнать, о многолюдстве в храмах, необычном для часа ранней утрени,
о том, что гул голосов имел неблагочестивый оттенок.
Тираническая власть империи не любила стечений народа. Каждый
префект, если бы мог, уничтожил ипподром, храмы, базары. Увы, неизбежное
зло... Если бы подданные общались лишь в кругу своих семей. Если бы они
никак не общались!..
Шпион шепнул:
- Ночью встречались старшины прасинов и венетов, - и среди нескольких
имен упомянул Манассиоса-прасина и сенатора Оригена.
Как! Ориген, враг прасинов, венет по крови, если можно так сказать.
Вспомнив оскорбление, когда-то нанесенное Оригену базилиссой, Евдемоний
перестал удивляться.
Человек деятельный, состоятельный, известный византийцам, Ориген был
жестоко обижен Феодорой в первый год правления Юстиниана. Это маленькое
событие характеризует нравы Палатия. Патрикий Симеон занимал тогда
должность Хранителя Священной Опочивальни Феодоры - был ее казначеем и
управителем личных имуществ. Симеон был должен Оригену, просрочил долг, а
взыскать судом Ориген не мог - Хранитель Опочивальни по должности
неприкосновенен. Дворцовый евнух под секретом сообщил Оригену, что Феодора
примет жалобу, ибо собирается изгнать Симеона за упущения. Распростершись
перед базилиссой, Ориген изложил жалобу. Базилисса произнесла в ответ
нежным голосом:
- О знаменитый патрикий Ориген!
А евнухи подхватили хором:
- И какая же у тебя выдающаяся грыжа!
Растерявшись, думая, что ослышался, Ориген воскликнул:
- О всемилостивейшая!
Но базилисса с той же нежностью повторила его имя, и евнухи вновь
оскорбили сенатора.
Под общий хохот и насмешки Ориген бежал из Палатия, поняв, что его
заманили сюда на позор.
Ориген ждал случая отомстить. Потом можно и умереть, но как пчела,
которая оставляет жало в ране.
Византия вволю посмеялась над незадачливым сенатором. Много раз
привратники замазывали известью колоссальные грыжи, изображенные на стенах
дома Оригена досужими остроумцами.
Позабавившись две недели, Византия увлеклась новыми посмешищами и
забыла поруганного сенатора. А базилисса?
Ориген спрятался, как сверчок в щель. Отказавшись от выборной
должности старшины дема, он никого к себе не допускал, распространяя слухи
о смертельной болезни. Два года он дрожал, ожидая любого обвинения,
влекущего пытку и казнь. Примеров судебных расправ было слишком
достаточно. При себе Ориген всегда держал отвар цикуты, соединенный для
верности с соком аконита. Наготове были бритвы, отравленные египетским
ядом, одна царапина которыми убивала лошадь.
Не покидая ложа болезни, Ориген исхудал, постарел. Притворяясь, он
много раз исповедовался и причащался, как перед смертью, и, расплачиваясь
подобно миму за слишком хорошо сыгранную роль, действительно едва не умер.
На третий год Ориген разрешил себе исцелиться святой водой от древа
креста. За ней, якобы по внушению сна, он посылал в Иерусалим.
"Исцелившись", Ориген рисковал иногда присутствовать на заседаниях сената,
собиравшегося по приказу базилевса для суждения о пустых делах. Решался
Ориген появляться и на ипподроме, но лишь в те дни, когда было наверное
известно, что Феодора пребывает в любимом ею загородном дворце Гиероне или
на палатийских виллах. Женщины не посещали ипподром, но базилиссы могли
наслаждаться зрелищем из-за решеток церкви святого Стефана.
На площади Быка, куда Евдемоний добрался уже засветло, не оставалось
и следов эшафота. Префект понял: ночью стража сожгла все дерево, чтобы
обогреться. Утомленные легионеры были хмуры.
Городской легион навербовали из подданных империи. Некоторые
легионеры имели в городе семьи, многие - друзей. На таких, конечно, влияла
тревога, охватившая Византию. "Пора бы, - думал Евдемоний, - заменить
кесарийцев, каппадокийцев, сирийцев, вифинийцев, лидийцев, македонян и
прочих подданных скифами, персами, кем угодно, чтобы создать стражу из
людей, не имеющих корней ни в столице, ни в самой империи".
Об осужденных, спрятавшихся у святого Конона, префект не беспокоился.
Из двух тысяч ищеек, содержимых префектурой, не меньше десятка замешались
в толпу добровольных охранителей убежища. Преступникам не ускользнуть
незаметно.
На месте Божественного префект удовлетворил бы желание подданных и
даровал помилование. Обе хищные птички не замедлят опять попасться, и с
ними кончат тихо. Может быть, следует произвести раздачу хлеба...
Городской префект пользовался как шпионами не только свободными
людьми, но и рабами сенаторов и других видных людей. Евдемоний считал, что
знает все, но сегодня ощущал тщету своего знания. Он боялся Византии.
Хвала Христу, базилевс знает, что делает! Подчинение воле Юстиниана
давало Евдемонию ощущение блаженства, в его присутствии исчезали сомнения,
все делалось простым. Опасения одолевали префекта только вдали от
Юстиниана.
Хотя злой ветер не унимался, мрачное утро сменилось ясным днем. Шум
города заглушил тревожный грохот волн. О море никто не думал. Купцы
закончили свои плавания до наступления месяцев бурь, и редкие зимние
сообщения поддерживались только вдоль берегов. Даже на такие переходы
корабли решались лишь в тихие дни, и каждый кормчий вел судно от укрытия к
укрытию. Летом синий, зимой Евксинский Понт становился для
путешественников черным морем.
Византийцы принимали зиму как неизбежную, но короткую неприятность.
Реки и ручьи не замерзали, и не каждый день утренники декабрьских и
январских дней умели затянуть лужи хрупким стеклом тонкого, как папирус,
льда. Дуб и лавр сохраняли зелень, зеленела и трава. В ясные дни солнце
грело достаточно, чтобы можно было снять шубу.
В неделю, следующую за днем праздника крещения Христа, население
Византии привыкло к особенно интересным зрелищам на ипподроме. Сегодня
каменные скамьи-трибуны приняли более десяти мириадов людей. Перед началом
служители венетов, отличимые по синим хитонам, и служители прасинов - в
зеленых - прогуливали на арене лошадей. Поклонники бегов, как обычно,
выкрикивали клички любимцев:
- Гунн, Красавчик, Дикарь, Меркурий, Дивная...
Было прохладно, и зрители кутались, во что придется. Для более
состоятельных киликийские козы дали белые шкуры и белые ткани, победнее -
довольствовались сукном из желто-коричневой непромытой шерсти. Виднелись и
сарацинские сукна, такие же черные, как шатры кочующих аравитян. Египет
присылал пухлую вату госсипия, теплыми хлопьями которой подбивали ткани из
нитей пеньки, льна и того же госсипия. В большом ходу были короткие шубы
из пегих шкур жеребят и телят, коричневые накидки из оленьих, рыжие лисьи,
желтые из шкур корсака, мохнатые овечьи - все привозимое из славянских
земель.
Тряпки скрывали заклепанные ошейники. Опытный глаз узнавал рабов по
крепко обвязанным головам - так прятали работу хозяйской бритвы, которая
снимала половину волос или спереди назад, или поперек, или наискось. Иные
господа брали с собой рабов для услуги.
Высшие сановники могли насладиться зрелищем игр с крыши кафизмы, а
народ мог быть осчастливлен лицезрением сановников, которые казались
бюстами, расставленными на обводе крыши.
На третьем этаже наружной стены кафизмы выделялся мраморный горельеф
старца в лежачем положении с веслом в руке. Для подданных это подобие
языческого Нептуна знаменовало власть базилевса над морями. Внутри же
очень удобно помещался префект города - отличнейший пункт для наблюдения.
Места хватало и для писца, который успевал делать заметки для освежения
памяти сановника.
Вовремя предупрежденный, Евдемоний встретил базилевса внизу лестницы,
проникающей через все этажи кафизмы. Исполняя палатийский ритуал, префект
пал на колени и, ловко коснувшись ноги базилевса, успел ее поцеловать,
совершенно не помешав движению Величайшего.
Трудному этикету учились у лучших мимов и акробатов. Отдать должное
находившемуся в покое базилевсу или базилиссе было не так трудно. Самый
неотесанный провинциал обучался этому за шесть-семь двухчасовых уроков.
Приветствовать же базилевса на ходу при всем желании мог научиться не
каждый. Неуклюжие оказывались между Скиллой и Харибдой: промахнуться или,
что уже почти преступление, помешать Божественному сделать шаг. Поэтому
люди, в себе неуверенные, прятались и старались приблизиться к Владыке
империи в более удобный миг.
Разогнувшись, Евдемоний последовал за базилевсом по винтовой
лестнице, отставая на одну ступеньку. Юстиниан опирался на плечо префекта,
а тот, выставив по-черепашьи голову, тихо докладывал об утренних и ночных
происшествиях. Воспитанник римско-греческой культуры, Евдемоний обладал
даром краткой речи. На тридцать третьей ступеньке префект успел закончить:
- Если Твоя Божественность захочет, она выпустит двоих. Твой раб тебе
их опять изловит.
Почувствовав, что Юстиниан перестал опираться на его плечо,
Евдемоний, повинуясь молчаливому приказу своего божества, отстал. Он все
же решился дать совет, ибо над ним не властвовал взгляд базилевса. Но даже
так, сбоку, он не решился намекнуть, что желательно смазать салом хлебной
подачки загрубевшие губы подданных.
Он не раскаивался. Прикосновение базилевса, минута общения с
базилевсом сняли заботы и дурные предчувствия.
Пустые глазницы слепого бога Теплых морей и ловко прорезанные щели в
кудрях поступили на службу префекта.
В этот солнечный, но холодный день вознесение Юстиниана на кафизму
совершилось в облаке меха горностаев, шкурки которых доставляли купцы с
северного берега Евксинского Понта. Поверх горностаев была накинута
порфира, складки которой, после того как Юстиниан воссел, оправили
невидимые для подданных руки.
Явление владыки было встречено затихающим ропотом голосов. С минуту,
как в засыпающем птичнике, там и сям еще слышались выкрики, потом людское
множество успокоилось. Закрывший глаза мог счесть себя в пустыне.
Евдемоний вздрогнул. Что это? Ни одного приветствия! Но, помимо выразивших
свое недовольство подданных, более тысячи только его агентов находилось на
трибунах. Сколько там было шпионов Иоанна Каппадокийца, Трибониана,
Колоподия и базилиссы Феодоры? Вот кто-то встает. Нет, его хватают, он
исчезает.
Юстиниан любил лошадей, и конюшенная прислуга заставляла скакунов
выделывать на арене особенно красивые и сложные фигуры. Смотрел ли
Божественный на арену, Евдемоний не знал. Но трибуны глядели лишь на
кафизму.
От левых к кафизме трибун, принадлежащих прасинам, отделилось десятка
два людей с зелеными бантами и поясами. С трибун венетов тоже поднялась
группа людей, несущих синие цвета. Просители шли к кафизме, сохраняя
униженный вид, с опущенными головами, горбатя спины, - нельзя было бы
упрекнуть подданных в дерзости.
Старшины прасинов и венетов соединились у подножия левой лестницы. Ее
называли Ступенями Милости, ибо в евангелии сказано: левая рука дающего не
должна знать, что делает правая. В правой кесарь держал меч, в левой - шар
державы, увенчанный крестом распятого.
Евдемоний перестал видеть старшин, но знал, что они взбираются по
крутым ступенькам. Вот верхние достигли площадки перед медной дверью.
Префект прижал к отверстию глазницы левое ухо. Правое слышало хуже после
удара камнем по шлему в битве с персами.
Последовало молчание, потом голос Глашатая спросил, какой милости
просят верноподданные.
- Воля божья и рок однажды порвали веревки осужденных, - отвечал
кто-то, - да смилуется Единственно Великий и да успокоит свою столицу... -
Проситель, употребляя общепринятые формулы, называл себя и всех подданных
червями и прахом, ничтожеством и грязью. Но префект уловил кощунственную
угрозу в словах Манассиоса - он узнал его голос. Успокоит столицу? Значит,
коль базилевс не пощадит висельников, столица не успокоится?
Не отрывая уха от щели, Евдемоний шепнул писцу:
- Отметь: Манассиос грозит мятежом...
А это говорит сенатор Ориген. Агенты донесли справедливо. Ориген
повторяет Манассиоса слово в слово. Ба, все затасканные уверения и
самоунижения не стоят ржавого обола, их твердят все уже более двух
столетий, с тех пор, как Константин установил этикет Палатия и формулы
прошений. В сущности, Ориген дерзко грозит, как и Манассиос.
Острым ногтем префект клюнул голову писца:
- Ориген. Тоже.
Глашатай бросил, как камень:
- Жди... те!
Усталые трибуны зашевелились, послышался нарастающий гул толпищ,
способных хранить молчание лишь считанные мгновения.
Перевернув скляницу часов, Евдемоний глядел на струйку мельчайшего
песка. Как долго... Милость или отказ? В обоих случаях Юстиниан может
нарочно накалить волнение толпы. Нарастающий конус песка предвещал нечто
значительное.
Едина власть, едина воля... По движению на трибунах Евдемоний понял,
что Глашатай поднял руку, призывая внимание.
- Нет!..
Слышали старшины, слышал Евдемоний, подданные еще ждали. Префект с
горечью переживал свою неудачу. К чему, глупец, он лез с советом! Тупица,
он не сумел угадать волю Божественнейшего. Если судьба позволит, больше
никогда он не скажет ни слова...
Евдемоний чувствовал, как медленно сходят старшины; ступени Лестницы
Милости узки и круты. Да угодно будет богу, чтобы один из мятежников упал!
Смех толпы превратит трагедию в балаган. Что стоит богу совершить такую
малость?
Внизу старшины разделились. Они возвращались на свои места, и каждый
показывал подданным руку с четырьмя поджатыми пальцами и с большим,
опущенным вниз. Знак немилости, пришедший еще из языческих времен
италийского Рима. Базилевс не прощает.
Трибуны охнули, ахнули, встали. Мириады разинутых глоток испустили
рев, единый, низкий и пронзительный одновременно. На арену водопадом
потекли головы в плеске рук, дубин, ножей.
Нельзя было лишить мясника топора и резака, плотника - долота и
стамески, семью - колуна для дров и каждого - куска железа на деревянной
ручке для хлеба, мяса, овощей. Невозможно было запретить ношение палок и
дубин. Подобное оружие и мелькало над толпами разъярившихся зрителей.
Исчезли деревянные ограды арены, исчезли хранители порядка -
курсоресы с их жезлами, изящно обвитыми лентами, - на самом деле копьями.
Служители ипподрома не успели убраться с арены. Стесненные толпой, лошади
поднимались на дыбы. Под людьми тонул Хребет - длинное сооружение внутри
арены, украшенное статуями и символическими изображениями. Одиннадцать
мириадов мятежников. Что уж тут отмечать имена...
По винтовой лестнице префект взбежал на венец кафизмы. Платформа с
креслом базилевса опустела, наверное, сейчас Божественный был уже в церкви
святого Стефана. Но место префекта города - здесь.
Толпа бросилась на обе лестницы кафизмы. Медные двери загремели под
ударами дубин. "Глупцы, - подумал Евдемоний, - здесь едва справился бы и
железный лоб тарана". Видя, что двери не поддаются, мятежники попытались
устроить на площадке живую лестницу. Охрана Евдемония показала безумцам
мечи. Может быть, угроза и не подействовала, если бы толпа осталась, но
ипподром пустел. Следуя укоренившейся традиции, подданные, поссорившись с
владыкой, спешили уйти с ипподрома.
О кресло базилевса ударился камень и, отскочив, ранил в лицо одного
из защитников кафизмы. Камни ударялись об венчающий карниз, дробили мрамор
и сами рассыпались острыми осколками.
Растекаясь, толпа увлекала пращников. Они отступили нехотя: не
каждому доведется случай поиграть с пращой против Священной кафизмы, где
появляется Священное тело.
Короткая свалка у главных ворот оставила на песке чьи-то тела.
"Узнали моих людей", - подумал Евдемоний. Он устал, кружилась голова, его
подташнивало. И зачем он дал Единственному бессмысленный совет, как он
осмелился не угадать волю Любимейшего! Чтобы не упасть, Евдемоний оперся
на обвод кафизмы. Внутри левого бока странная боль, которой он не знал до
этого часа, терзала сердце. Префекту хотелось заплакать, чтобы, подобно
женщине, облегчить горе.
Он глядел на арену. Как всегда после бешенства толп, истоптанный
песок был усеян клочьями одежды, потерянными шапками. Валялись трупы
раздавленных лошадей. Лежали и люди, одни похожие издали на кучу тряпья,
другие - странно плоские, вдавленные в песок. Мало их, мало. Префекту
хотелось иметь огненный меч архангела, чтобы уничтожить сразу всех
подданных, которые осмелились нарушить верность Обожаемому.
5
Евдемоний был совершенно уверен в том, что познал истину: империя,
подобно песчанику, слепленному из мельчайших частиц, состоит из маленьких
людей, которые за время краткой земной жизни обязаны верноподданническим
поведением обеспечить себе возможное благополучие в жизни вечной. И там,
на небесах, та же иерархия: маленькие души маленьких людей образуют хоры,
славящие высших. Евдемоний верил в добро: верноподданный желает мирно жить
на своем клочке земли либо заниматься своим ремеслом, желает быть сытым
сегодня, и только. Если маленький человек восстает - виновно наущение
злых. Дьявол искони мешал богу.
Префект затаился в старом доме, который был некогда подарен его
прадеду базилевсом Феодосием. Обветшавшее и тесное здание. Во внутреннем
дворике-атриуме, в скудости облупленного портика, статуя Аполлона с
благочестиво прилепленными крылышками изображала серафима, амуры,
подправленные штукатуркой, - ангелов, переделанный Морфей - апостола. В
центре дворика зелено-ржавый тритон разевал бесполезную пасть над обросшей
мохом пустой чашей бассейна.
Дом казался задавленным громадой храма Христа, который надвинул на
него свою глухую ограду. По обеим сторонам улицы были возведены
многоэтажные дома-ульи, где сдавались в аренду комнатки, вытянутые вдоль
длинных и узких щелей-коридоров. Для экономии места этажи доходных домов
соединялись наружными лестницами. Иной раз хилые перила поддавались под
напором пьяного или неловкого жильца. Улица называлась Шерстяной, или,
попросту, Шерсть, по массе обитавших здесь ткачей.
Овцу прячут в стаде, человека - в толпе. В улице Шерсти люди кишели,
как вши в войлоке. Тут префект и его контуберналии-сотрудники встречались
с ищейками. Притон шпионов имел несколько выходов и скрытых лазеек. Сидя
здесь, Евдемоний, по истасканному в дальнейшем выражению, уподоблял себя
пауку в сети.
Сегодня усердие ищеек само по себе говорило о незаурядности событий.
Многие ремесленники прекратили работу. Юстиниана, Феодору, сановников
позорили и проклинали на каждом перекрестке. Замечали рабов, открыто
бривших себе головы у уличных брадобреев. Раб, избавленный от клочьев,
оставленных на его голове господином, делался похожим на свободного. А!
Непокорность рабов заставит призадуматься бунтующих хозяев...
Худшее Евдемоний видел в продолжающихся совещаниях венетов и
прасинов. Согласие врагов грозило настоящей опасностью. Люди решительного
вида открыто вынуждали кузнецов, работавших на рынках, ковать наконечники
пик, ножи и даже мечи.
Префект слал частых гонцов в Палатий к Иоанну Каппадокийцу.
Разделенные ревностью к милости базилевса, сановники не были друзьями. Но
Евдемоний доверял уму Носорога и его преданности Юстиниану.
Еретики подняли головы. Монофизитствующий отшельник по имени Василиск
неистово исповедовал схизму, привлекая слушателей смелостью разоблачений
базилиссы. А ведь некогда случился день, когда лишь счастливая судьба
спасла самого Евдемония от близости со знаменитой своим искусством
гетерой. Базилисса мстительно уничтожала сколько-нибудь заметных людей,
попользовавшихся "дружбой" с дочерью ипподромного подметалы Акакия. Былые
любовники изобличались пытками в чем угодно: в замыслах на жизнь
базилевса, в заговорах, в сношениях с врагами империи, в содомском грехе,
за который закон карал изувечиванием.
Сегодня писцы заполняли папирусы сотнями имен, сообщенных ищейками.
Префект рассылал городских вестовщиков-глашатаев объявлять приказы. Всем
подданным следовало разойтись по домам и заняться своим делом. Застигнутые
на улице рабы будут подвергнуты бичеванию и переданы хозяевам, которые
заплатят пеню. Верноподданные приглашались оказывать содействие Власти.
На улицах расклеивались листы пергамента с буквами величиной в палец.
Префект предупреждал о готовности войска расправиться со смутьянами,
объявлялись номера легионов и имена полководцев.
Как бывает всегда в подобных случаях, префект обманывал и запугивал.
Он отлично знал меру трусливости золоченой гвардии Палатия, необходимая
реформа которой не была закончена. Надежнейшие три сотни спафариев, эти
отборные силачи - личная охрана базилевса, его доспех, который не
расстанется с телом. Славянская схола-отряд надежна отчуждением от
Византии, но этих пришельцев с Дальнего Севера даже меньше, чем спафариев.
Велизарию было разрешено ввести в Палатий лишь часть из нескольких тысяч
его ипаспистов. Правда, не так далеко от городской стены сидят испытанные
наемники - готы и герулы - во временных лагерях. Но Евдемоний более не
дерзнет подсказывать Божественному: не из страха не угадать Его волю. Нет,
легче будет положиться на провидение Обожаемого. Он знает Сам.
Сам префект города имел легион полного состава. В каждой центурии
числилось шестьдесят легионеров, две центурии составляли манипулу, три
манипулы - когорту. Десять когорт - три тысячи шестьсот мечей. Как всегда,
в строю не хватало десятой части отпускных и больных. В обычное время
одиннадцатый легион справлялся с охраной порядка в Византии. Сегодня
Евдемонию хотелось бы иметь девятый и четырнадцатый легионы, которые
прежде стояли в городе. И военных домов в самом Палатии было куда больше в
дни правления предшественника Юстина и Юстиниана. Ныне большая часть схол
в Палатии пустовала, окна и двери заложили камнем, чтобы никто не грязнил
помещения.
Сегодня Евдемоний впервые задумался, вспоминая, сравнивал. В Риме
италийском многочисленные войска, собранные в городе, привыкли играть с
Властью. Не так давно старый Юстин купил войска в свою пользу золотом,
полученным от евнуха Амантия. Мудр, поистине божествен базилевс
Юстиниан...
Послышался странный звук, будто крыса скребет стол. Евдемоний
очнулся. Перед префектом склонился агент, одетый уличным продавцом лепешек
и в самом деле очень похожий на крысу. Это он, соскучившись, посмел
напомнить о себе Евдемонию.
- Говори! - приказал префект.
- Великолепный светлейший, - начал шпион с обязательного титулования
сановника, - во-первых, я насчитал за время достаточное, чтобы два раза
шагом обойти ипподром, пять сотен людей, вооруженных ножами. Во-вторых, я
попал на след. Кто-то собирается предложить золото палатийским войскам и
твоим легионерам. Мне тоже нужно золото, чтобы пойти по следу. Чуть-чуть.
Евдемоний ободрился. Все узнается. И никто не избегнет кары, никто!
Сановнику вспомнилась строфа, сочиненная одним желторотым ритором:
Хитроумно лишив Полифема единого ока,
спас Одиссей себя и своих. Чтоб ослепить
империю, зрящую тысячеглазьем ищеек,
нет Одиссеев...
Конечно, нет. Какие там Одиссеи! Имя сочинителя стало известно
префекту прежде, чем на ситовнике высохла сепия. Писатель выразил истину.
Но избрал неподходящие слова, злонамеренно сравнивая святую империю с
диким циклопом, а ее слуг - с собаками.
Есть общее между книжниками и предсказателями Судьбы. Их мудрость
полезная для других, но бесцельна и опасна для обладателей. Такова воля
бога, который любит людей, смиреннопослушных умом. Поэтому префект
раздавил писателя походя, как муравья.
На площади Быка, забравшись на спину медного страшилища, отшельник
Василиск обращался к толпе:
- Братья, родные во Христе, не верьте и рясе и ризе. Единственно
верьте слову, ибо бог есть слово. Не Христос ли сказал, что легче верблюду
войти в игольное ушко, чем богатому в царство небесное! Не он ли завещал
чтить бедность превыше всего! У кого есть два хитона, один отдай ближнему.
Отшельник успел собрать около себя несколько десятков последователей.
Подражая признанному ими вождю, они вооружились дубинами с крестообразными
перекладинами. Это они подсадили Василиска на Быка.
К вечеру с юга дохнуло влажным теплом, удивительным для северян,
обычным для византийцев, привыкших к резким переменам. Но багровый закат,
напоминающий цветом кровянистый желток насиженного яйца, предвещал мало
доброго на завтрашний день.
Отшельнику помешали - свертывалась манипула, которая охраняла храм
святого Конона. Иоанн Каппадокиец дал знать префекту, что об осужденных
"можно забыть". Народ уже успел привыкнуть к тому, что легионеры стоят у
храма, и не замечал их. Сейчас раздались свистки, улюлюканье. Отступление
войска пробудило смелость, толпа сплотилась. Многие вытаскивали пращи,
доставали из сумок, подвешенных под хитоном, гладкие, обкатанные морем
камни.
Окруженная манипула остановилась. Двумя выкриками центурион заставил
легионеров принять строй квадрата. Образовались четыре стенки длинных
щитов. Византийцы оценили красоту маневра. Иные аплодировали как мимам.
Один из случайных вожаков, которые появляются и исчезают, подобно щепкам
на гребнях волн, обратился к византийцам:
- Назад! Положите камни в сумки! Берегите их, нам еще пригодятся
пращи. В легионе - наши братья. Поговорим с ними.
Отшельник терпеливо стоял на спине Быка. Толпа слушала вожака,
соблазнявшего легионеров.
- Единоверцы, римляне! Что вам в этом базилевсе! - Он делал жесты
привычного оратора. - Что в священных телах Юстиниана и Феодоры, в их
головах и других частях, которые непристойно назвать. Что вы скажете
насчет списков старшинства, которые прежде обеспечивали ваше будущее?
Разве не этот базилевс - какой позор! - приказал не вычеркивать умерших.
Ныне ваши мертвые товарищи стоят на вашей же дороге, мешая живым
приближаться к выслуге. Когда вы стареете, у вас отнимают пояс воина.
Казначей говорит: "Я не знаю тебя", и вы лишаетесь жалованья, заслуженного
вами по закону. Что вам в этом базилевсе! Ведь вы не гепиды, не герулы, не
варвары, которые обожрались золотом Второго Рима. Может быть, вы сумели
сделаться гуннами или массагетами? Нет, золото, которое Юстиниан давит из
нас, как масло из оливок, идет не вам. Вы - римляне. Варваров кормит этот
базилевс, вы же тощаете.
Разоренный ритор или опальный легист сыпал соль с перцем на открытые
раны. Все знали, что Анастасий Молчаливый оставил казну в триста тысяч
фунтов золота, а Юстиниан за несколько лет все истратил на роскошь
Палатия, на безумные постройки. Подумайте, ему мало места на твердой
земле. Чтобы отнять место у Пропонтиды, Юстиниан наращивал берега. Золото,
исчерпанное на такие бессмысленные работы, все же оставалось в империи. Но
Юстиниан превратил казну в дырявый сосуд. Золото уходило варварам, от
которых базилевс откупался, варварам, которых он нанимал. Недавно Юстиниан
заплатил Хозрою золотом за перемирие и обязался ежегодной данью.
Оратора слушали с интересом. В легионах и без того порхала злая
шутка: "Почему не родился я персом?.."
Манипула ушла благополучно, и отшельник своей дубиной ударил по
звучному брюху Быка, призывая внимание. Ему помешал человек в чистом
шерстяном хитоне, с бобровой шапкой на голове.
- Ты был прав, монах, говоря о распутстве Феодоры гнусной. И Юстиниан
не человек, а владыка демонов. Но к чему ты возмущаешь бедных против
богатых? Бог всевышний устроил все. Если не будет богатых, кто подаст
бедному милостыню? Кто даст хлеб и работу? Ответь мне.
Василиск принял диспут:
- Я понимаю тебя, ты есть голос церкви высокой. Демон искушал Христа
в пустыне, предлагая ему богатства вселенной. Христос отверг демона, твоя
церковь - соблазнилась!
- Богохульствуешь!
-- Молчи, - послышались голоса, - дай ему говорить!
- Братья, - взывал отшельник, - апостолы дали обет бедности,
бессеребрия. Христиане апостольские жили в чистой общности, деля хлеб и
одежды. Послушная базилевсам высокая церковь предала верующих.
Базилевсы-язычники губили лишь тело, нынешние душу губят на вечные
страдания. Взгляните на патриархов, епископов, пресвитеров, дьяконов. Кто
кадит демону Юстиниану? Они! Кто не заступается за угнетенного, не отводит
руку сильного, не обличает виновного? Они, они, они! Да обнажу я блуд
высокой церкви, капища идольского, опору греха базилевсов! Да укажу я...
Рукоплескания смешались с проклятиями.
Раздались крики гнева:
- Схизматик, донатист!
Началась свалка. Кого-то подняли, раскачали и взбросили на медную
спину Быка.
Кто-то, показывая натертые воском таблички, объяснял:
- Ищейка! Он что-то писал, пряча руки!
- Дай прочту! - потребовал Василиск. - Никодим-кожевник,
Николай-ткач, Феодор Арбуз, Ананий, раб Стратигия, Стефан-возница...
Братья, да тут десятки имен!
Заподозренный приподнялся на колени; вытянутым, как морда, лицом он
странно напоминал крысу.
- Прегнусный! - Дубина отшельника поднялась над агентом префекта.
- Нет, - отказался отшельник, - не оскверню древа, благословл+нного
Симеоном Стилитом, прикосновением к четырежды нечистому! - и сбросил вниз
поставщика палачей.
Стон, визг, писк, тупые удары дубин, вопли, проклятья и топтание на
одном месте людей, сбившихся в кучу, как для бешеной пляски...
Таблички, которые могли открыть дверь тюрьмы для многих, были
оплеваны, изломаны, растоптаны.
Незаметно спустившаяся ночь начиналась призывами:
- К тюрьмам!
- Освободим страдальцев!
- Смерть доносчикам!
- Смерть судьям!
- Смерть Евдемонию!
- Побеждай!
- Напрягайте паруса!

Продолжение