РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ.

В. ИВАНОВ

 

Глава 16

 
И долго их след пламенел.
И дымились поля запахом серы...
 
Из древних авторов



1

После Топера, набитого людьми, как гнездо пчел, империя казалась
россичам особенно безлюдной. Будто здесь настоящая пустыня, а не в степях,
не в заросших притоках Днепра. Все-то горы, на торах - леса, над лесами -
облака.
В простате своего бытия россич привык быть разумно бережливым.
Неприлично бывало россичу зря бросить недоеденный кусок, изношенную
обувку, старую рубаху. Не от скупости: сам добытчик знает цену работы. В
вещах россичи любили добротность, в конях искали силу и прыткость, в себе
же - уменье да храбрость. Попавшая ныне в руки добыча казалась не только
неописуемо богатой, но даже чрезмерной, обременительной.
На узкой дороге, откуда не свернешь ни вправо, ни влево, больше
шестидесяти ромейских стадий, больше двенадцати росских верст занял обоз.
И то было тесно. И то клещеногие быки запинались, утыкаясь в задок чуть
замедлившей ход передней телеги.
По сравнению с росскими фракийские быки оказались мелки и слабы.
Видно, ромеи еще не научились примешивать в домашнее стадо вольную кровь
диких туров. В здешнее ярмо днепровский бык не втиснет толстую шею, и на
три четверти будет короток яремный запор - заноза-притыка.
Да и лошадей ромеи тоже не могут запрягать. Здешний хомут устроен
наподобие бычьего ярма и душит коня. Россичам пришлось на ходу
перешивать-перестраивать глупую ромейскую упряжь.
Тысячи лошадей и быков нуждались в заботе. Здешние травы тоще, слабее
степных и росских лесных. Благо было, что ромейское небо не скупилось на
теплые дожди. Обоз шел верст по двенадцать-пятнадцать в день. Выпряженная
животина паслась на спелых хлебах, травила виноградники, объедала плодовые
сады, масличные рощи.
Наутро пылили вытолченные поля, торчали голые ветки обломанных,
обглоданных деревьев.
Горы, леса, кустарники, селенья огородили дорогу от Топера до устья
Гебра. Еще теснее, еще извилистей сделался путь вдоль Гебра на север. Не
найти поля, где собрать воедино обоз. И нашлось бы - как сбить растянутые
на двенадцать верст телеги, когда голову от хвоста отделяет дневной
переход!
Старый Крук охранял тыл обоза. На извилистой дороге россичи видели
сразу несколько десятков телег и подгоняли хвост. Конники, которым было
поручено следить за порядком внутри обоза, торопили телеги, которые
оттягивали, замедляли ход.
Каждая упряжка в парном ярме требовала погонщиков, идущих вместе с
телегой. Быков и лошадей не пустишь по своей воле. Потянувшись к траве,
они ступят в сторону, остановятся, перевернут воз. Было возов больше двух
тысяч.
Россичей провожали запасные, заводные лошади для боя. Гнали россичи
стада скота - коров, овец, быков, свиней. Без подвижного запаса пищи, без
мяса на ногах не доберешься до Роси.
А как быть на привале? Нужно распрячь быков и лошадей, подогнать к
водопою, пасти в ночь. Иначе через два-три дня падут все упряжки. Тогда
бери на седло, на вьюки пуда два-три груза и уходи, запомнив навеки многие
версты дороги, забитые богатой добычей, запомнив тысячи трупов животных,
павших от жажды и голода. Было счастье в руках, улетело. Не стоило ходить
за тридевять земель. Вернуться, не растеряв добычу, труднее, чем победить
в бою.
В любом ромейском городе можно схватить тысячи пленных, пригрозив,
чтобы шли в погонщиках, ходили за скотом, запрягали, поили, пасли. Надолго
ли хватит приказа, если к каждому пленнику не приставить сторожа? Пока не
прошел первый страх - на день, на два. Так ли?
Вдоль имперской дороги леса вырублены, но не везде. Дорогу теснят
горы, в которых она вьется червем. Пять шагов ступи в сторону - и исчез,
как рыба в воде, в густых зарослях, завешанных ползучкой, заплетенных
колючими кустами.
Росский обоз шел и шел, и чем дальше, тем более становилось в нем
порядка. Все делалось вовремя. Кем же?
Из схваченных в Топере пленников бежали все, кто хотел. Из свободных
к третьему дню остались люди робкие, с душой, ранее сломленной, боящиеся
всего. Кто накормит беглеца, кто даст кров, что будет дальше? Варвары не
обижали, еды хватало. Отдавшись на волю Судьбы, такие ромеи влеклись
россичами, подобно щепкам, уносимым сердитым потоком горной реки.
Были здесь и другие свободные - плебс, охлос, обездоленный люд,
задавленный налогами и произволом префектур; свободные по имени только;
ремесленники, колоны, сервы, приписные к земле, бессменные, бездомные,
вечно голодные. Эти давно слыхали, что жизнь за Дунаем легче и проще, что
там люди добрее, чем имперская власть.
К россичам с восторгом пристали рабы по роду из славянских племен.
Для них такой плен был освобождением. Нашли в обозе свое место рабы из
других племен, еще сохранившие душу.
Современники-византийцы записали, что славяне ушли из империи, угнав
многие десятки тысяч пленных.
Городские и сельские курии налогоплательщиков недосчитались многих
сочленов этих принудительных объединений. Беспорядок, вызванный
вторжением, и безвластие, освободившее от бдительности префектов обширные
области, помогли многим десяткам тысяч неоплатных должников империи вне
городов и в городах исчезнуть хотя бы на время. Сметая заставы на
имперских дорогах, варвары сделали возможным передвижение подданных.
Несчастным всегда кажется, что где-то там, в другой провинции, живется
легче и лучше. После вторжения варваров оставалось разбросанное имущество,
бродил скот, потерявший хозяина. Бери и уходи, кто смеет и умеет.
Обоз россичей опекался теми, кто видел в славянах освободителей.
Добровольные пленники старались заслужить внимание. Невелик труд для двух
мужчин - гнать пару быков, упряженных в телегу, вечером выбить из ярма
запор-занозу, сводить животных к реке. На костре котел с вареным мясом,
ешь до отвала. Нет ни сборщика налогов, ни бича надсмотрщика, нет
бессмысленной работы на хозяина, нет гнусной похлебки из мяса, тронутого
тлением, из бобов и зерна, поточенных мышами. Появилось Будущее. С чем оно
ни пришло, все прекрасно в сравнении с глухой стеной, в которую был навек
уперт лоб раба или подданного - рабочего вола в ярме налогов.
Ратибор заметил у погонщиков пики ив жердей с закаленными на огне
остриями, шишковатые дубины. У иного торчал за поясом нож, кинжал,
украденный на возу с добычей.
- На что тебе?
- Твое добро защищать, жупан-князь, - отвечал уголич, тиверец, - и
себя защищать от ромеев я буду...
Погонщик другого языка пробовал жестами выразить то же.
Обоз шел. Дойдет добыча до Роси. Удачен будет поход.
Ратибор не считал полон, у россичей не было страсти к живой добыче. К
чему она! И вот - пригодилась. Прав был Малх, прав был Вещий Всеслав,
приказавший гнать обоз с помощью пленных.
Сотнику Малу по-иному нужна была живая добыча. Он взял в Топере
женщину. Кто она родом, как ее звать? Мал не любил разговора. Чья б ни
была, теперь - его. Да и о чем говорить без языка? К пленнице Мал
приставил трех уголичей либо тиверцев, сумев сразу выхватить надежных
людей из толпы освобожденных рабов. А самой женщине строгий сотник велел
ходить за раненым Малхом.
Россичи знали: пока железо не задело жилу жизни, которая кроется в
разных местах тела, самые страшные раны на деле ничтожны. Нож
Асбада-предателя пробороздил грудь Малха, как лемех поле. Малх ведро крови
отдал, слаб, будто голый птенец, но жив и жить будет.
Скрипят колеса, трещат телеги, кричат погонщики, понуждая быков. День
пройдет без дождя, и пыль душит. Блеют овцы, злобно взвизгивают свиньи,
коровы мычат, ржут лошади. Лают собаки. Бездомные псы, лишившись хозяев,
пристали к обозу и прислуживаются к новым владыкам: в жестоком мире одному
не прожить по своей воле - волки съедят.
Пленница Анна и без приказа не отошла бы от Малха. В несчастии бог
послал ей ветку спасенья - варвара, но вместе и эллина. Девушка цеплялась
за раненого, как зверек, выброшенный разливом реки из норы, хватается за
пучок травы, для него - корабль помощи.
Кормя и холя - насколько хватало умения - своего раненого
покровителя, Анна прислушивалась к удивительного смысла речам, которые
едва шептал Малх.
Дочь вдового префекта Топера, по молодости принимая кажущееся за
действительность, Анна не испытала унижений, хорошо известных ее отцу.
Сановники империи привыкли склоняться перед высшими и сторицей возмещать
горечь на низших.
Анна думала: она не такая, как все, она лучше. В этом мире для нее
предназначены красота, роскошь, счастье.
Была гордой - гордость сломалась. Лепесток в море без берегов.
Прошлое было сорвано, как лист в зимнем лесу.
Она научилась черпать из закопченного походного котла горячую воду,
чтобы отмачивать заскорузлые от крови повязки. Научилась кормить и
обмывать чужого. И хватала за руки чужого, как близкого, когда появлялся
страшный всадник.
На этом лице, изуродованном шрамом, лежало подобие мертвой, зловещей
улыбки. Анна боялась варвара, ужасалась его лица. Увидев его во сне, она с
криком пробуждалась и, горе, видела себя пленницей, на телеге, рядом со
старым эллином, порученным ее заботе.
...В тот недалекий день около дома внезапно раздались крики, вопли
ужаса, боли. Пахнуло дымом. Шум поднимался и падал, как прибой, когда Анна
зажимала уши. Потом перед ней появилось это лицо, эта улыбка с кривым
шрамом через щеку. Светлые глаза, светлые усы, красно-коричневая кожа, как
у мавританского раба, черная щетина на подбородке, набитая грязью, гадкий
запах пота. Варвар схватил ее за руки, смотрел на нее долго-долго. Потом
он позвал кого-то, указал на нее и исчез. Она закричала: "Отец, отец!"
Малх сказал, что о судьбе ее отца, префекта Топора, ничего не
известно.

Она привыкла, чтобы ее желания исполнялись. Ей нравился жених,
логофет Топера, молодой, стройный, с нежными руками. Отец говорил: "Гордия
ждет высокая судьба".
Когда пришла весть еще об одном вторжении варваров, Гордий напомнил
слова Плотина-философа*. Войны бесконечны, люди непрерывно нападают одни
на других, как животные.
_______________
* П л о т и н (205-270 гг. н. э.) - философ-неоплатоник. Его
труды были допущены церковью для изучения и оказали влияние на
христианскую философию.
Анна видела схватки между дикими зверями на византийском ипподроме.
Там их стравливали нарочно.
Все думали, что война далека от Топера. Варвары пришли, и Анна упала,
как статуя в час землетрясения.
Единственное, что она умела, - ухаживать за ранеными. Ей приходилось
заботиться об отце. Мятежник, отказавшийся что-то внести в казну, ударил
префекта ножом. Врач учил девушку делать перевязки; мятежника казнили.
Она читала и писала, играла на цитре. Кому это нужно?.. Около телеги
Малха чередовались варвары, они навещали знатного человека, как поняла
Анна. Кто-то из них привез цитру.
В телеге был ящик с книгами. Малх велел Анне перебрать их: "Ты будешь
читать мне вслух".
Россичи остановились на дневку у пресных озер около устья Гебра.
Поборов страх перед змеями, пиявками, илистым дном и камышами, Анна смыла
грязь с усталого тела. Сидя около Малха, девушка взяла цитру, пробуя
сложить грустную песню-рассказ о своем несчастье. И вдруг она увидела
своего врага. Он всегда будто падал с неба. Он появлялся часто, но на один
миг. Сейчас он остался, он заговорил, обращаясь к ней. Малх не успел
перевести его речь.
Что-то случилось. Конные варвары стаями птиц промчались к голове
обоза. Анне послышался далекий зов солдатского буксина. Девушка бросилась
в мечту, будто с обрыва. Сейчас отец появится во главе войска, как в
рассказах из книг. Варвары разбиты, все кончилось. Исполняя долг
христианки, Анна просит отца пощадить Малха, который был добр к его
дочери. Отец поступит как должно. Анна молилась.
Вечером со слов других Малх рассказал пленнице о ромеях, которые
переправились через Гебр, чтобы закрыть россичам дорогу. Ромеи потеряли
сотню солдат. Остальные успели бежать на левый берег.
- А он, а этот? - спросила Анна с надеждой.
- Что может быть с ним! - ответил Малх. - Он сильный воин среди
сильных. Мы не лишились ни одного из своих. Ромей только царапает мечом и
слабой стрелой.
Анна не стала скрывать слез разочарования и горя.
- О чем ты? Примирись и забудь! - приказал Малх. - Радуйся нашей
победе. Отбив тебя, ромеи поступят с тобой хуже, чем мы. Что ты для них?
Солдат объявит тебя рабыней, и ты не докажешь свое право на свободу. Так
было в империи, и так будет. Я служил в легионах. Я знаю.
Обоз втягивался в долину Гебра. На север, на север. Теперь горы
закрывали мир и слева и справа. Позади море поднимало волшебную
сине-лазоревую стену.
Поворот погасил видение чуда. Скрипучие колеса отталкивали в небытие
все, все...
- Кто надеялся вернуться, пусть потеряет надежду, - говорил Малх.
- Твои слезы, твои жалобы, - увещевал он Анну, - ложь. Очнись. Чем
была ты? Холила тело, молилась своему богу. Но почему тебе принадлежало
все, какой заслугой? Ты не знаешь свободы.
Отступник, изменник был покровителем Анны. И он, проклятый богом,
славил честь варваров.
В этой трудной земле с единственной узкой дорогой на вершинах гор
появлялись люди. Западающее солнце или рассвет освещали фигурки,
крохотные, как буковки в книге, и такие же четкие. За ними лучи солнца
ходили по небу широкими полосами, которые ромеи рисуют на стенах своих
храмов как опору богов. Кто были эти люди на горах?
Конечно, ромеи, следившие за войском. Но после стычки близ устья
Гебра никто не пытался встать перед россичами.
В обозе делалось все более порядка. Россичи запоминали лица, имена
погонщиков и пастухов, среди них находили себе помощников и в других
дорожных делах.
К войску привязались волчьи стаи, хватавшие кости на оставленных
ночлегах, подбиравшиеся ночами к скотине. Подумав, Ратибор вооружил
несколько сотен освобожденных настоящими копьями и мечами из взятых на
солдатах, побитых под Топером.
За россичами тянул и другой зверь - сотник Крук не раз и не два
замечал конных ромеев. Выбрав место для засады, Крук напал на докучливых
спутников. Те, видя, что верхом не уйдешь, под первыми стрелами бросились
к лесу и, покинув лошадей, спаслись в колючей чаще, справедливо полагая,
что там за ними гнаться не будут.
Крук взял до полусотни подседланных коней, набрал и брошенного
оружия. Хоть и некуда девать, да жаль и бросить - как от сердца оторвать.
Переборов болезнь от раны, Малх бодро сидел на телеге. К нему на
привалах собирались друзья.
Живя на Роси, Малх осторожно повествовал братьям об укладе имперской
жизни. Правда, которая далека от понимания человека, кажется ложью, и не
со всеми новый россич был вполне откровенен. Князь Всеслав силой разума
одолевал расстояние до мира, который порой и самому Малху начинал казаться
Химерой. Ратибор, в котором иные видели преемника Всеслава, хитрый Колот и
еще немногие могли слушать Малха без недоверия, без подозрений.
Других же, даже таких, как Крук, хотя бы без похвальбы утверждавших,
что видят и под землей на четыре локтя, Малх опасался.
Зато ныне Малх охотно сделался истолкователем событий, для россичей
удивительных и непонятных.
- Почему за нами тянут ромейские дружины, да не нападают?
- Боятся. Крепко биты главные. Эти мелкие, они не сунутся.
- Не то... Чего же зря бьют ноги?
- По обязанности. Начальники ромеев кормятся от начальствования. Идут
за нами, чтобы потом оправдаться.
- И нас боятся? И своих боятся?.. Всех боятся?
- Своих еще больше, чем нас.
Сощурив глаза, Малх улыбался не шрамом, а настоящей улыбкой. Он
понимал. Крук же хмурился, хмурился. Видя собственными глазами, он все же
никак не мог постичь ромея. Малх старался для Крука:
- Помнишь же, друг-брат, они на стене людей давили и секли на части.
Для страха. Нас испугать хотели.
- То нелюдь, хорьки же, вонючки, - злобился Крук.
Будто бы сводя с империей старый счет гнева, Малх не слова говорил -
брызгал желчью:
- Мы сами уходим. Ромеи, топчась на нашем следу, шлют базилевсу
гонцов: гоним врага, наша заслуга. Одного отсталого поймают - сотни взяли.
Они, Крук, свою выгоду нашли в том, что ты их побил в засаде. Они донесли
своему базилевсу: бой был большой, поле осталось за ними.
Злобно выругавшись, Крук прыгнул на коня и скакал в тыл, к своей
сотне. Никак не верил он Малху, что ромеи ночью не нападают, боясь боя в
темноте.
Храбрый, горячий Крук, думая за ромеев, выбирал места, откуда сам он
ударил бы ночью. Уж он совершил бы! Дело ему казалось нетрудным. Прямо на
дороге, на пятнадцать верст растянувшись, спал росский обоз. Охрана у него
с тыла да с головы. Как же не напасть! Разогнать лошадей и быков,
перебить, сколько удается скотины. С малой силой можно остановить обоз. И
не спал Крук ночами, всюду рыскал, всем спать мешал, готовясь отразить
ромеев.
День догонял день, ночь сменяла ночь, все похожие, как зерна овса.
Новый месяц узеньким серпиком вслед солнцу упал за горы. В четверть
разросся серп, в две четверти вышел, иначе - луна вполовину. Несчитанный и
едва-едва измеренный росский обоз поднялся к северу. Отсюда дорога давала
колено на запад. Прошли и теснины перед выходом на широкие поля Фракийской
низменности, где били войско Асбада. Нигде нет ромеев. Днем - покой, ночью
- покой.
Нет сердца в ромеях. Издеваясь над трусливыми людьми, чьи боги не
вкладывают в сердца мужской храбрости, воины Крука пускались на шутки.
Бросят тушу павшей скотины поперек дороги и воткнут в падаль два
крестом связанных кола. "Молитесь!.."
Что же это за земля, по которой можно ходить с арканом, как в поле,
где пасется скотина, брошенная нерадивым хозяином!
Захваченная добыча, в которой Ратибор видел богатство, добыча
ничтожная по меркам империи, удовлетворила походного князя. Сверх меры
достаточно уже взятого. Домой пора. Одна забота: чтобы не падали быки и
лошади в обозе.
Не будь того, Ратибор пошел бы поглядеть и на пуп империи, на
златовратную Византию, и попробовал бы пощупать стрелой и мечом столицу
злых Теплых морей.
Что за женщину везет на Рось Мал? И не он один с живой добычей.
Ратибор, думая о девушке, похожей на давнюю хазаринку, глядел на полонянку
Мала с невольно суровым, тяжелым вниманием.
Встречая взгляд скифского князя, Анна сжималась от страха. О чем он
говорит с Малхом, о ней?
- Он велит убить меня, - жаловалась дочь префекта своему покровителю.
Сейчас она, будь что будет, не хотела умирать.
- Не бойся, - успокаивал Малх. - Мы убиваем в бою. Князь наш -
россич. Не злой он. Ты доймешь лотом. Россич - прямой души человек. Как
стрела. Видишь эту? Дай палец. Остро жало-то? Не наколись на него
коварством и ложью, погибнешь.
Сотник Мал каждый день появлялся около телеги, но ненадолго. Анна
знала, что его место впереди, где во многих стадиях перед обозом идет
головной отряд.
Победитель не спешил вступать в права владения. Анна вспоминала:
древние герои-язычники на войне не касались женщин. Но в дни мира нашлась
женщина, которая посадила за прялку самого Геракла.
Девушка прихорашивалась. Она уже не так боялась своего повелителя. И
все же, когда Малх попробовал подняться в седло, Анна испугалась. Что с
ней будет, с одной!
- Я не оставлю тебя, - обещал Малх.
Для души человека не проходит даром быть покровителем слабого.
Малх-россич не был безродным, бездомным Малхом-ромеем. В его доме в
Княжгороде осталась дочь, скоро невеста. Малх по-отечески жалел пленную
ромейку.
2
Немногие узнают о тех, кто был сломан.
Страх вырвал язык у Рассказа.
И молчит окровавленный рот.
Из древних авторов
Старенький пресвитер-изгнанник Еввадий благословил волю бога,
пославшего скамарам оружие. Георгий хвалил Судьбу. Бог или Судьба, без
упоминания имен которых немела мысль ромея, даровали отшельникам Козьей
горы мужское оружие.
Георгий открыл товарищам тайну, связав их предварительно клятвой
послушания. Родопские скамары прикоснулись к скифскому кладу с уловками
людей, гонимых и богом и Судьбой. Чтобы не оставить внизу следов, товарищи
на веревках спустили добытчиков с кручи.
Бескрылые птицы крысами проползли в дыру, оставшуюся между сводом и
глыбой, которой скифы заткнули пещеру. Обитатели Козьей горы сделались
владельцами оружия и доспехов, достаточных для сотни человек. Как все
люди, скамары умели быть жадными.
Кто-то продолжал посылать удачу. Опустившись с горы, скамары наловили
лошадей, принадлежавших всадникам Асбада.
Настали лучшие времена. Будь бы так всегда: ни одного солдата на
дорожных заставах. Но нет безоблачного счастья в Подлунной. Усадьбы
владельцев обезлюдели. Бежали колоны. Даже лачуги приписных к пашне и
пашенных сервов были покинуты их жалкими обитателями.
Фракия служила старым полем для прогулок варваров, и ее население
умело прятаться не только в горах и крепостях.
Два десятка скамаров казались настоящими солдатами, появление которых
и в мирный день не сулило подданным хорошего. Солдат всегда требует есть,
пить, он хочет женщину и грабит все, что попадает под руку.
Даже собака не встретила Георгия и его товарищей, когда они
остановились у ограды дома знакомого колона. Кто-то, спешившись, открыл
ворота. Вспорхнули испуганные куры. Как настоящие птицы, куры поднялись и
долго летели, пока не свалились на поле почти зрелой пшеницы.
Владение колона было одето очень старой и многократно подновленной
стеной значительно выше человеческого роста. Ограда была собрана из
неоколотных камней, которые изнутри своими выступами образовывали подобие
ступеней. Удобно для хозяина, который может, не выдавая себя, посмотреть в
любую сторону.
Объедки сена и соломы, навоз, грязь, которую затаскивали снаружи во
двор, постепенно повысили уровень внутри ограды, и дом врос в землю. Дом,
как и ограда, сложенный из камня, тупо глядел двумя черными дырами узких
окон-продухов. Открытая дверь косо висела на ременных петлях.
Брошенные среди сухих лепешек навоза, валялись перевернутая борона с
деревянными зубьями и два плуга из затесанных на клин обрубков дерева,
окованных ржавым железом. Телега без передка и еще телега без колес,
парное ярмо...
В доме ящики для зерна и припасов, служившие кроватями, были открыты
и пусты. В очаге - холодная зола.
Георгий проклял небо и землю. Колон Евмен был другом скамаров. Не
бескорыстным - взаимная выгода служила единственно прочной основой
сердечных союзов. Поле Евмена граничило с лесом, спускавшимся с Козьей
горы, и его усадьба была промежуточным складом для добычи скамаров.
Евмен нашелся в тайнике около погреба, необходимого в местах, где
возделывают виноград и маслины. Из вонючей норы хозяин выполз вместе с
женой, младшим сыном и кошкой. Старшие дети Евмена стерегли скотину,
спрятанную в лесном загоне. Евмен был по-своему богат, но не от земли, а
щедротами скамаров.
- Да поразят меня боги, - говорил Евмен. - Мы вас заметили. Я думал,
дьявол послал мне настоящих солдат.
С предгорной террасы были видны не только Гебр, но и дали Фракийской
равнины.
- Беда, - привычно жаловался Евмен. - Звери травят поле. Вепри лезут
в хлеб, ничего не боясь. В них вселились души убитых ромеев.
- Ты богохульствуешь, - усмехнулся Георгий.
- А, что ты знаешь! - отмахнулся Евмен.
Фракийцы были крещены поголовно при Константине, более восьми
поколений тому назад. Но старые верования держались. Сельские жители,
паганосы*, для горожан люди низшие, пахли навозом и язычеством. Им не было
дела до толкований сущности Христа, раздиравших города. Евмен верил в
Христа как главного бога, подобного базилевсу или фракийскому префекту,
который управляет откуда-то свыше и не занимается малым людом. Рядом жили
боги лесов, воды, земли. Когда-то и от кого-то Евмен слыхал о дьяволах,
вселившихся в свиней к большому убытку их владельцев. Издалека Евмен
наблюдал, как варвары разгромили ромеев. Для души ромейского солдата
свинья самое подходящее место.
_______________
* П а г а н у с (от древнеримского п а г у с - с е л ь с к и й
о к р у г) - первоначально мирный сельский житель, затем обитатель
захолустья. В дальнейшем - язычник. На Русь слово занесено греками,
употреблялось как синоним язычника, впоследствии - бранное.
- Ты принял нас за ромеев? - спросил Георгий.
- Я и сейчас едва верю глазам. Ты нанялся служить солдатом?
- Нет. Я нашел это оружие.
- А-а... - будто бы безразлично согласился Евмен. - Коль тебе
нравится... Но не попадись варварам. Они, знаешь, какие... Ты не успеешь
им объяснить, - с иронией добавил человек, верующий и в новых и в старых
богов.
Он был хоть и с большого расстояния, но очевидцем гибели тзурульской
конницы. Имея малый запас слов, Евмен рассказывал с помощью разнообразных
ругательств, интонаций, телодвижений о том, как за Гебром двигались конные
полки, как таяли ромеи - их он отличал по блеску касок и лат, - как
варвары "догрызали ромеев".
А на следующее утро несколько беглых солдат ограбили Евмена. Колон
счел разумным умолчать, что он успел угнать скот в лес и зарыть большую
часть имущества.
Он ненавидел горожан, которые являлись к нему скупщиками-торговцами
и, он был убежден, обманывали его, когда он продавал бычка, зерно, овощи,
вино, чтобы купить соль, кое-что из утвари и одежды. Он обошелся бы без
городов и империи. Особенно без империи в лице двух ромеев - сборщика
налогов и солдата. Евмен считал себя только фракийцем.
Надвигались дни бедствий. Варвары потравили поля. Многие лишились
скота, имущества. Сосед Евмена, сидевший от него в шести стадиях в сторону
Гебра, бежал совсем, он сам сжег свой дом. Как все, Евмен знал будущее:
подать будет увеличена прибавкой - эпиболой, которая падет на уцелевших.
Благодаря скамарам Евмен имел запас. Но платить сразу нельзя: кто легко
отдает, С того требуют еще. Евмена бросят в тюрьму, будут пытать за
недоимку. Он обязан держаться до конца и уступит под угрозой казни. Тогда
сборщик убедится, что этот отдал последнее.
Евмен сказал Георгию: "Я тоже хотел бы бежать". Он не думал бросать
усадьбу, но набивал себе цену - хозяин усадьбы был нужен скамарам. И
хорошо, что больше нет соседа. Тот будто бы о чем-то догадывался и мог
донести. Не нарочно, но, когда из человека выбивают недоимку, он способен
на все, чтобы избавиться от страданий. Скамаров когда-нибудь поймают. И
Евмена вместе с ними. Не нужно думать об этом.
Предок Евмена, римский легионер-осадник, получил от императора землю
и вспомоществование на устройство. Розга сборщика податей разорвала связь
между империей и потомком ветерана Траяна.
Около очага в маленьком тайничке (жизнь подданных - тайна) Евмен
хранил родовые святыни. Когда скамары уехали прочь, он вытащил их:
глиняную высотой в четверть фигурку пузатого человечка со стертыми от
времени чертами лица, бронзовую женщину с чрезмерно большой грудью,
всадника из дерева и мраморного божка с орлом в ногах.
Расставив богов на очаге и опустившись перед ними на колени, Евмен
читал молитву. Жена и сын вторили:
- Ты, добрый Либер-Сильван, который дает человеку сытость от поля и
стада... И ты, Юнона-Популония плодородящая... И ты, Всадник-Вождь... И
ты, Зевс-Юпитер-Залмокис... - Евмен перевел дух и сказал с силой: -
Храните очаг! Меня да скотину! Жену, детей, птицу! И ныне и вовеки! Так
вам всем велит Христос Сильный бог, который живет в городе! Вот его знак,
смотрите.
Евмен крестился.
- Благодарю вас, кроме Либера-Сильвана. Он не помогает мне беречь
поле от свиней. Ты спишь, Либер, спишь, - упрекнул бога Евмен.
- Дай курицу, - строго приказал Евмен жене.
- Это не тебе, ленивый бог, - предупредил Либера-Сильвана хозяин,
опрыскивая кровью фигурки.
Совершив жертвоприношение, Евмен отдал жене обескровленную курицу и
продолжал беседу с Хранителями:
- Слушайте, запоминайте, действуйте. После равноденствия я дарую вам
большую-большую свинью. Да, да. Но сделайте так, чтобы варвары или Судьба
утопили, удушили, зарезали сборщика Евлампия и его помощника Марка. Я вам
расскажу, какие они видом, чтоб вы не ошиблись...
Прервав, Евмен сурово сказал жене и сыну:
- Уходите, следите за округой, - и, закончив с приметами врагов,
поделился с богами предстоящими испытаниями.
Евмену было страшно, заранее больно; он, склоняя сердца богов,
разжалобил и себя до слез.
Чаша страданий его не минует. И Евмен молился один, вполголоса, чтобы
никто не услышал. Это его дело. Хозяин и мужчина не заставит жену и детей
раньше времени плакать о нем.
На холме, стадиях в пятнадцати от имперской дороги, стояла башня. Она
была сложена из тесаного камня, и даже без извести кладка могла бы
держаться собственным весом. Старая крепость времен Траяна или Адриана
была когда-то разрушена варварами. Но цистерна для сбора дождевой воды
была пуста лишь наполовину. Здесь нередко дневали ночные птицы - скамары с
Козьей горы, которые позаботились забить глиной трещины.
Солдатское обличье способствовало успеху. Скамары возвращались с
хорошей добычей не только на вьюках, с ними были две повозки с добром.
Георгий узнал новости о варварах. После перевала через Планины варвары
разбились на два отряда. Один, ходивший к Филиппополю, ушел обратно.
Другой направился к Юстинианополю, и где он, никто не знал.
После вторжения варваров во Фракии осталось много падали. Между
башней и дорогой сидели сытые вороны. Другие, голодные или особенно
жадные, не успокаивались. Георгию не было дела до воронов, он следил за
странной стычкой, которая завязывалась на дороге.
Три человека стояли широким треугольником. Каждый, защищая спину
друга, не мешал размаху.
Индульф, Голуб и Алфен давали обидчикам должный отпор.
Быстрый удар. Режущий скрежет твердого железа, рассекшего древко
копья. И - длинная пауза.
Восемнадцать солдат были посланы занять брошенную на время дорожную
заставу. Старший опрометчиво подумал, что они легко справятся с тремя
бродягами.
Набранные из родопских горцев, в селениях, где бесполезно и пытаться
взыскивать подать, легионеры были подкормлены, обучены строю, умели
поразить мечом соломенное чучело, пробив скрытую в нем доску толщиной в
палец, научились колоть копьем и метать дротик. Старший из корысти бросил
новичков на бойцов, а не на мишени.
До сих пор удача шла перед воинами, не побежденными в Италии. В
Тициниуме, по милости франков, еще сидели готы и италийцы, не желавшие
мира с империей, но малочисленные и бессильные. Остаться с ними и ждать.
Но чего?.. Верные слову, данному Нарзесу, соратники последнего рекса
Италии пошли к северу. Одни оседали у франков. Кто-то остался у гельветов.
Иные стремились в германские леса.
Индульф и Голуб решили вернуться домой, Алфену все было равно, кроме
империи. Вскоре они оказались среди людей, не испытавших руки владык
Теплых морей. Но имя ромея знали все.
Кто нападал на империю, кто нанимался в ее войско, но и тот, кто не
выходил дальше охотничьей границы своего рода, расспрашивал о великой
италийской войне. Вести о ней вместе с осколками награбленного перелетали
через горы.
Трое старых бойцов хотели вернуться на родину! Гостями они переходили
с земли одного племени во владения другого. Здесь понимали значение слова
"родина", лишенного смысла в империи.
Им некуда было спешить, торопливость не принесла бы добра.
Многоязычное войско империи снабдило их небольшим запасом слов многих
народов, облегчавшим общение.
Отказ от гостеприимства оскорблял хозяев, которые принимали
единственную оплату за пищу и кров - повесть о том, что делалось раньше и
что творится теперь в обширном и неведомом мире. Даже гунны, ославленные
людоедами, признавали святой обычай гостеприимства. Страшные на службе
империи, у себя дома они предлагали лучшее из того, что имели.
Оберегая свою честь, малые и большие племена провожали гостей до
своих границ и поручали охране соседей людей, возвращающихся на родину.
Порой путешественникам предлагали право очага, женщин и братство.
Мужчин не хватало, и родовичи желали принять воинов, влить в жилы племени
сильную кровь испытанных бойцов.
На полуночь от этих земель изгибался берег Холодного моря. Там на
острове Рюген стоит белая гора Аркона, окруженная валами славяно-прусской
крепости высотой больше римских стен. Святыня Святовита. В шести днях пути
к востоку от Рюгена родился Индульф.
Но путников предупредили, что сейчас ни один живой человек не в силах
одолеть Великий Лес. Аллеманы, маркоманы, бемы, котины, лесные гунны
перессорились между собой. Товарищам пришлось повернуть к границе империи.
Они превратились в беглецов. Выдавая себя за ветеранов,
возвращавшихся во Фракию, друзья добрались до Сирмиума. Здесь Голуб,
уверенный и ловкий в словах, купил в префектуре пропуск, подтверждавший
выдумку.
От Сирмиума до Сардики они шли с караваном купцов. В Сардике караван
пристал к мандатору, который вез в Византию налоги, собранные в Иллирике.
Двадцать повозок с казной, обшитые кожей и опечатанные, охранялись
манипулой пехоты и пятьюдесятью всадниками.
Купцы оплатили покровительство начальника конвоя, а от ветеранов
потребовали повторить обещание защищать их в случае нападения скамаров.
Караван шел через Юстинианополь, от которого недалеко до Одессоса-Варны -
порта, знакомого Индульфу и Голубу по плаванию из Карикинтии. В Одессосе
найдется корабль до Карикинтии. После зимовки товарищи поднимутся с
купцами до Роси. Дальнейший путь среди своего языка казался совсем
простым.
Вскоре после выхода из Сардики были получены известия о набеге
задунайских славян. Мандатор решил не рисковать казной, легат - головой.
В шестистах пятидесяти стадиях от Сардики караван спрятался в сильной
крепости Крумии, которая прикрывала теснину Гебра перед выходом рели на
Фракийскую равнину.
Вскоре из Фракии полились беглецы, как вода из пруда, прорвавшая
плотину. Комес принимал людей состоятельных, для других ворота закрылись:
нет места, нет хлеба! Пусть ищущие спасения подданные идут в другие
крепости или в Сардику.
Еще день или два - л дорога опустела. Прошел слух, что славяне
осадили и взяли город Филиппополь.
Крепостные склады продавали продовольствие, зерно и сено по
учетверенным против Сардики делам.
Все, все, до мелких подробностей, схожих между собой, как два
истертых обола, напоминало италийскую войну, гиблое время, погибшие годы.
Сиденье в крепостях или в акрополях городов, стены которых разрушены.
Неизвестность, как полное отречение от мира. Слухи тревожные и
противоречивые, источника которых не установят и семь мудрецов.
Вскоре комес Крумии еще увеличил цены на продовольствие. Это тоже
было знакомо.
В Италии ромейские начальники спешили наживаться на голоде тех, кого
охраняли. Была изобретена маска дальновидной добродетели: дороговизна
заставляет людей меньше есть, и крепость сможет продержаться дольше.
- Мы сумеем открыть Крумию варварам, - обещал товарищам Голуб.
Ильменец привык не только к речи ромеев, но и к их выражению. Впрочем,
варвар значило "неромей", и только.
Варвары не дошли до Крумии. Прибыл первый гонец. Филиппополь был
осажден, но сумел откупиться. Варвары разбили много крепостей, разгромили
войска и, собрав добычу, отходят. Вскоре стало известно, что варвары
удалились за Планины.
Комес объявил дорогу свободной. Ему можно было верить. Он терял доход
от торговли.
Мандатор, сопровождавший казну, хотел еще помедлить из страха перед
шайками. Товарищи решили не дожидаться конвоя и каравана купцов,
рассчитывая на силу коней.
Вскоре лошади пали. Они в себе, как видно, унесли зародыши мора,
который начинался в крепости. Обычная беда, возникающая от скученности. В
опустевшей стране нельзя было ни купить, ни отнять лошадей. Ветераны пошли
пешком.
Сговорившись между собой, опытные бойцы ограничились обороной.
Солдаты-новички делали страшные лица - так их учили, - громко ухали, но
выбрасывали копье на всю длину рук медленно, неловко, без настоящей силы.
Легко отбивая удары, ветераны ловили случаи: незаметный, коротенький будто
бы взмах меча, и копье превращалось в обрубок.
- Спокойно, спокойно, Алфен, - приговаривал Голуб, чувствуя, как у
того разгорается сердце. И сам Голуб едва уже удерживал желание раскроить
одну, другую из глупых голов, которые сами просились под удар.
Неопытные солдаты оказались беспомощными перед старыми. И это было
знакомо по италийской войне. Но трупы могли вызвать погоню. Неблагоразумно
оставить след крови.
Выбив чей-то меч, Алфен гневно бросил его. Ударившись о камни дороги,
железо с визгом взвилось над головами солдат. Солдаты попятились.
Старший не посмел требовать продолжения схватки. Он испугался. За
полтора десятка лет службы ему не приходилось встречать таких бойцов. Он
думал: бродяги. Ему показалось, они смутились, когда им было приказано
остановиться Неудача. Над ним будут смеяться. Ведь они показывали
ситовник, объясняя, что это пропуск сирмийской префектуры. Но кто же умеет
читать!
На спинах Индульфа, Алфена и Голуба висели тяжелые мешки, которые
разожгли жадность старшего. Товарищи перешли в наступление. Солдаты
разбежались, освобождая дорогу.
Старший, убежав дальше всех, крикнул: "К сбору!" Издали солдаты
глазели на бродяг, которых не удалось раздеть. В казармах они слышали
басни о бойцах, способных в одиночку побеждать манипулы. Оказывается, то
не были сказки. Старший позвал:
- Эй, сенаторы*! Пойдемте с нами. Легат даст каждому тройную плату.
_______________
* Игра слов: по-латыни множественное число от senex (с т а р и к)
и senator (с е н а т о р) совпадают: senatores.
Длиннобородые, темнолицые, тяжелые, пока битва не делала их
подвижными, трое товарищей давно не считали себя молодыми.
Голуб помахал рукой в знак отрицания и ответил:
- Куда нам! Мы тянемся к очагу, греть кости и парить мозоли. Прощай!
- Прощай! - повторил легионер, вкладывая в короткое слово все свое
презрение. Подумать только, не одну тройную плату - эти ветераны могли бы
получить и центурии! - Чтоб тебе пекло вместо очага и камень под голову
вместо подушки! А вечером садись на дерево, как ворона, чтобы тебя не
согрела волчья пасть...
Над империей, как считали сельские жители, паганосы, тяготели
проклятия старых богов, превращенных в демонов, но обретших новую силу.
Волки этим пользовались.
Гибкий, смелый зверь. Предание рассказывает не о стаях, об армиях
хищников. И были эти звери умнее, храбрее своих потомков, выродившихся от
страха перед человеком.
Имперский волк привык к человечине. Индульфу приходилось слышать, что
в Италии живет в десять раз больше волков, чем людей. Сколько волков во
Фракии?
В Крумии они развлекали Индульфа. Крепость замыкала ворота перед
заходом солнца. Вечерние тени подчеркивали глубину колей на дороге. На
пять или шесть стадий вокруг крепости были вырублены деревья и кусты.
Трава была вытолчена, как на пастбище: днем сюда пускали лошадей и быков.
Волки знали час закрытия ворот и звук колокола, который перед заходом
солнца предупреждал о нерушимом правиле: опоздавший заночует под стеной.
Едва сжимались тяжелые челюсти ворот, как волки показывались отовсюду.
Здесь они были храбрее, чем на берегу Варяжского моря или в
приильменских лесах. Имперские волки льнули к людям с зловещей наглостью.
Опасаясь стрелков, звери постепенно сжимали кольцо вокруг Крумии. С
темнотой они оказывались во рву. Обследовав все, исчезали.
Старожилы из крумийского гарнизона уверяли: на ночь волки оставляют
сторожей. Сторожа сменяются и следят, но упадет ли кто со стены. Как-то от
безделья Голуб сделал опыт. Со стены сбросили туго связанный сноп соломы.
Факел осветил обманутого зверя, успевшего впиться в приманку.
Солдат был прав, нужен ночлег, решили друзья. Дождавшись, когда
солдаты скроются из виду, они направились к башне в развалинах.
В проломе Алфен молча указал на свежий конский навоз. Отступить?
Навстречу вышел человек в доспехах ромея. Приветствуя открытой в знак мира
ладонью, он сказал:
- Дружба вам, храбрые люди! Здесь вольные люди, честные скамары.
Я не глуп, - с подкупающей откровенностью продолжал Георгий, - чтобы
попытаться вас ограбить. Я видел, как вы играли с солдатами. Да нам и не
нужно добычи, мы сыты сегодня, и нам хватит на завтра.
Отправляясь за добычей, скамары прятались днем в известных заранее
убежищах, стараясь передвигаться по ночам. До темноты оставалось немного.
- Мы не состязаемся с ромеями в поле, мы скромные люди, - рассказывал
о себе Георгий. - Есть у нас местечко, где мы сидим на спине империи, как
морской цветок на щите рака. Варвары? Они отходят, они тоже сыты. Их было
два войска. Одни ходили под Филиппополь. Другие разбили два легиона и
конницу, а потом пошли к морю. Для нас - хорошие дни. Видишь повозки? А
эти женщины пошли сами. Вернее сказать, мы их купили у них самих, обещав
работу не для подати, а на новых мужей.
Георгий угощал случайных друзей. Вино, от которого он отвык, ударило
в голову бывшему центуриону, слова опешили:
- Не считайте меня беглым сервом или колоном. Я командовал центурией,
меня знал Велизарий, знал старый Юстин до того, как сделался базилевсом. А
потом я попробовал тряхнуть Палатий. Да, я был одним из главных, когда вся
Византия рычала одно слово: "Ника!" Теперь я понимаю - с империей нельзя
ничего сделать. Что? Сменить одного базилевса на другого, да? Так говорил
какой-то умный ритор. Я попробовал эту игру. Пусть теперь ею занимаются
другие.
Георгий убеждал:
- Что вы найдете дома после двадцати лет отсутствия? Пустой очаг и
глупцов, для которых вы - восставшие из мертвых. Префект, или кто там у
вас, вывернет ваши сумки. Только у меня вы обретете свободу. Женщины? Вы
их получите. Не слишком изнеженных, но что нужно человеку? Горшок с
вкусным варевом, теплую постель и поменьше болтовни около очага.
- Ты тонко свистишь, сладкопевец, - возразил Голуб. - Но почему ты не
захотел нам помочь? Ты издали глазел на забаву, как на травлю зверей в
цирке?
- Мы ночные волки, - отвечал Георгий. - Не наше дело сражаться с
легионерами. Мы нарядились, как мимы на арене. Не сравнивай нас с собой,
боец. Ты воин, мы воры. Эти солдаты нас побили бы. А впрочем... Да, я
водил в бой манипулу, но не был счастлив. А сам ты бывал счастлив? По
нужде мы сразимся, как крысы, загнанные в угол. Слушайте меня все трое! Мы
дорожим собой, так как мы счастливы. Идите с нами. Свобода, свобода! Над
вами всегда висела воля полководца, над ним - воля базилевса, а над всеми
- воля войны. Мы живем для себя. А вы, как глухие, не понимаете. Свобода,
говорю я вам.
Из трех товарищей только Алфен увлекался словами Георгия. Все, что
бывший раб мог сказать о себе, уписалось бы на его ладони. Почему-то он
считал себя этруском, родился от матери-рабыни. Опасно сильный от природы,
он всю жизнь носил цепь. Десять лет он служил Тотиле. Он научился владеть
оружием, как немногие, что необычно для бывшего раба: гнет ломает силу
духа и ловкость тела. Три года Алфен не расставался с Индульфом и Голубом.
Он хотел было остаться в Тициниуме, но по дороге нагнал товарищей. Десять
лет войны не стерли на его запястьях след кандалов. К ним Алфен прибавил
мозоль солдата, огрубевшую от подбородочного ремня полосу кожи на нижней
челюсти.
- Много ли скамаров во Фракии? - поинтересовался Алфен.
- Меньше, чем волков, - ответил бывший центурион. - Такие же, как мы,
сидят в крепких местах.
- А почему вам не собраться вместе? - спросил Индульф. - Как в
Италии, к вам пристанут колоны, сервы, рабы. Вы сможете встряхнуть
империю. Ты рассказал нам - варваров было разве что больше тысячи, а они
разбили два легиона и несколько тысяч конницы.
- Оставь меня, сатана, не искушай! - со злостью вскрикнул Георгий. -
Не сравнивай нас с варварами. Те как камень, мы - глина. У нас нет оружия.
Мы трусливы. Мы думаем о смирении и вечной жизни. У нас вода вместо
сердца. Слушай! - и Георгий схватил обе руки Индульфа. - Я скажу тебе то,
о чем хотел забыть навсегда. Истинное богоподобие в беспощадности к
невинным. Ты понял? Нет? Запомни и поймешь потом, как я. Когда человека
гнут, гнут и гнут, он ломается навсегда. Базилевсы знают это. Что же... -
Георгий синеватыми пальцами смял свою бороду, укусил конец и плюнул.
- К чему все это? Кто однажды заложил собственную голову ставкой на
нового базилевса, не повторит игры. Не думайте, будто мы глухи на нашей
горе. Чего добился Тотила? Разве все несчастные, все обиженные пошли с
ним? Малая горсть. А ведь он давал свободу рабам даже! Нет, все ждали,
предпочитая издыхать лежа, без хлопот. Да, я знаю тех, кто всегда предает:
свои же! И моя мудрость в том, чтобы жить для себя. А-ха! Последнюю чару!
В сумерках скамары покинули убежище в развалинах. До Козьей горы
оставалось два ночных перехода. Георгий дал лошадей трем товарищам, хотя
они ничего не обещали вожаку скамаров. Пока им было просто по пути, так
как скамары приближались к Юстинианополю.
Ночная Фракия лежала дикой степью, глухой и слепой, без одного
огонька.
Чуя волков, лошади всхрапывали, но послушно шли, доверяя великому
могуществу человека, его силе, его храбрости.
3
Дале и дале берег уходит, и очи
лица распознать уж не могут...
Скоро и парус пропал.
Овидий
Ночной переход прошел спокойно. До восхода солнца скамары достигли
сладкого озерка, завесившегося высоким кустарником. С озера сорвались
дикие утки. Стая волков уступила людям удобную дневку у водопоя. Лишь
досадливо назойливые кулики все возвращались и возвращались с жалобным
писком, обиженные вторжением в их тихую пристань.
Все было обычным для скамаров на знакомом, надежном месте. Отсюда
сорок стадий до имперской дороги и половина перехода до усадьбы Евмена.
Козья гора - родной дом - ясно выступала на хребте Родопов. Будь место
повыше, Георгий мог бы различить вход в ущелье с водопадом, где славяне
спрятали клад оружия.
На востоке Георгий заметил пять движущихся точек. Ни одно животное
еще не обеспокоилось бы их появлением, и лишь человек мог в них распознать
человека.
Вот и еще всадник, и еще.
Георгий забрался на толстую иву, единственное дерево среди кустов.
Первые пять всадников уже обошли убежище с запада и рыскали по равнине.
Колеса повозок продавили колею в росистой траве. Стебли не успели
подняться. Всадники заметят след, если еще не заметили.
Сейчас Георгий видел одновременно уж не меньше сотни конников.
Раскинувшись широким веером, конники охватывали несколько стадий. Не
ромейская повадка у них. Федераты. Прикрывают легион, посланный вслед
варварам. Георгий опоздал на один день.
Убедившись, что всадники напали на широкие полосы, оставленные
колесами, бывший центурион слез с ивы.
Так приходит смерть. Средь белого дня или ночью, непрошеная,
неожиданная, но неизбежная. "Как что? - подумал Георгий. - Не все ли
равно..." Вчера он так громко хвалился, искушая Судьбу. А Судьба уже
дышала ему в лицо.
Солдаты не обременят себя доставкой скамаров в город, чтобы там
префект получил удовольствие посадить разбойников на кол для
назидательного примера подданным. Солдаты милосердно перебьют скамаров и
воспользуются добычей.
Умирают все, рожденные женщиной. По-настоящему люди отличаются один
от другого только умением умирать. Георгий живым не дастся никому. А может
быть, предложить ромеям добычу без боя?
- У вас есть ситовник с печатью. Вы не скамары, - сказал Георгий
Индульфу. - Зачем вам пропадать вместе с нами! Скажи ромейскому
начальнику, что мы взяли вас в плен. Он вас отпустит. И наверное, если вы
дадите ему донатиум. Предложи ему сделку: мы обменяем нашу добычу на
свободу. Помнишь, я говорил о крысах? Но за наши шкуры ему придется хорошо
заплатить.
- Не показывай ему всех денег, приготовь пять статеров, этого хватит!
- крикнул вслед Индульфу бывший центурион.
Товарищей сразу заметили. Вот кто-то, собрав около себя десяток
конных, будто горстью бросил их. Всадники вновь рассыпались, готовя луки.
Гунны или герулы... Рука, поднятая Индульфом, остановила не скачку, а
стрелы, уже лежащие на тетивах. Всадники осторожно сближались. Кто-то
сменил лук на аркан.
Доспехи, крашенные орехом. Чужие остановились в двадцати шагах.
- Кто вы, люди? - крикнул коричневый всадник.
И Голуб, радуясь не спасенью, а славянскому слову, ответил:
- Свои ж мы, свои! Вашего языка мы люди!
Долго смотрели на страны Теплых морей Индульф с Голубом. Видение
чужого изменило душу, которая светит в глазах человека. Ратибор не узнал
давних друзей по Торжку-острову. Те же сразу увидели в матером князе
россичей старинного соперника по силе и удали. Пришлось напоминать о себе.
Алфен захотел остаться со скамарами. Голуб попрекал товарища:
- Ты же сам решился идти с ними на север. Ломаешь ты дружбу.
- Я хотел уйти навсегда из империи, и я любил вас обоих, - объяснял
Алфен. - Я решался забраться далеко и быть глухонемым среди людей чужого
языка. Скамары живут вольным законом. Георгий дает мне женщину, которую я
захотел. Вы, бывшие всегда свободными, никогда не поймете, что значит для
меня иметь женщину, свою, навсегда и по сердцу... А еще - я смогу мстить
владельцам рабов.
И стал Алфен уже чужой, уже отрывался и падал в прошлое Алфен вместе
со сколькими другими, о которых, живы они или нет, сердце уже говорит, а
язык повторяет: они были...
И опадала империя, как пыль с ног.
И, как пыль, застревала в горле.
Пыль душила. Пыль ослепляла. Истолченная земля Фракии сделалась
подобной мучному высеву больного зерна, горькому, черному, как ядовитый
уголек спорыньи.
Давно минул длинный день. Лето повернуло на осень. Стояла сухая пора.
На Роси началась косовица хлебов, и туда летели души россичей.
Зрелые поля Фракии догорали под копытами славянских лошадей.
Шли знакомой дорогой, старой дорогой к подъему на Планины. Посылали
дни вдогонку дням, бросая время, как изношенный постол.
Истоптана земля. Нет жизни нигде, нигде. Возвращаясь к себе раньше
россичей, уголичи подмели Фракию.
В пыльных остях объеденной скотом травы скалились голочелые остовы
лошадей, быков, людей.
Подобно опоздавшей кулиге саранчи, россичи со своим необозримым
обозом доедали последнее.
Безжизненно стыли крепости, в которых прятались имперские когорты,
ныне бедные духом, а потому и слабые телом.
Россичам, обремененным заботой о сохранении уже взятого, не нужны
были каменные клетки. Теперь россичи знали, как вынимать ромеев из стен.
Камни не собой сильны - людьми.
Окрепнув, Малх садился на смирную лошадь. Голуб рассказывал о
пережитом с ильменской острой издевкой. Индульф - желая проникнуть в смысл
событий и не находя его. Для чего была прожита жизнь?
- Все, все, все... Все, кто ушел с нами на Теплые моря искать
невозможного, растаяли снегом на солнце. Мы были как семена, разбросанные
в диком, темном лесу. Творение, прекрасное в словах, прекрасное для глаз,
не таково на деле. Ты помнишь ли, Ратибор, наши речи на острове? Нет того
невозможного, о котором я мечтал, нет, нет. Призрак был, туман над озером.
И молчали, и думали, и заканчивал Индульф:
- Однако же изменился наш мир. Нечто совершено руками исчезнувших
моих товарищей. И - моей. Что свершено? Я не знаю...
А Ратибор рассказывал о великой войне со Степью:
- С той поры князь Всеслав устроил Рось. Стал широк росский удел.
Новая жизнь наша дышит без старого страха перед степными людьми. Сами мы
вышли в степь.
- Не помню теперь, чего я хотел, - не мог отвлечься от себя Индульф.
- И помню: я грезил о невозможном. Была Византия, Палатий. Там я едва не
стал палачом. И там... - но он ни с кем не мог говорить об Амате и
продолжал о другом: - Помню Италию, черную страну смерти. Помню себя в
битвах без счета. Знаю, но не помню того Индульфа, кто на один миг встал
рядом с твоей сильной юностью, Ратибор. Думаю только, что был я тогда
чист, бел как рыба. А тебе, Малх, скажу, что будто бы не было того
молодого, который отвез тебя в челноке с Хортицы-острова. Я ли был? Я
живу. Зачем?
Павшая лошадь лежала плоская, узкогрудая, слабая, с уродливо вздутым
брюхом. Дня не прошло, и осталась от борзой красавицы волчья снедь.
Ратибор говорил:
- Много раз, как стрела в воздухе, повисал я со смертью на одном
волоске. Побеждал. И думал того только о себе, о своей удаче, о своей
силе. Будто все жило и совершалось для меня одного.
Склонив головы, россичи слушали, как если бы не походный их князь, а
сами они рассказывали о себе.
- Теперь, достигнув лет, я знаю, - продолжал Ратибор, - я не
бессмертен. Не для меня служили удачи мои, победы мои. Их я не возьму на
погребальный костер, их не покроет могильный курган. Не передо мною,
други-братья, отступала смерть...
Над Днепром, на Ратиборовом дворе, растут два сына и дочь Анея, по
бабке. И старший сын уже сильный воин.
- Так, други-братья, - продолжал Ратибор, - ныне я знаю, что живу,
дабы служить опорой племени-роду - языку нашему. Мы живем для рожденных от
нас и для тех, кто родится от них. Я князь, я граница-защита, я камень в
основании очага, как и все вы.
- Твоя правда - моя правда, - подтверждал Малх. - Да живут россичи
своей волей, своим разумом. Остережемся же ромеев. У них бог все вершит
своим произволом, потому и нет у них закона, но есть лишь зло. Правды нет
у них. Будто бы облекшись волей бога, их базилевсы давят ромеев. Ромеи же
лобзают медную пяту. Базилевс прав перед ними, бог за него. Таковы ромеи.
Они опасны желанием во всей вселенной поставить своего бога и базилевса.
Слушали Малха. Но не хотелось говорить о ромеях, не хотелось более
думать об империи, душа стремилась на Рось, к Днепру.
Трупик ребенка притаился за обочиной, ссохшийся, жалкий, страшный.
Дороги Фракии пахли тленьем, коршуны, волки и шакалы отказались служить
могильщиками.
Скакали гонцы в Юстинианополь, в Византию:
...с именем Юстиниана Божественнейшего преданное войско изгоняет
варваров со священной земли святой империи...
В седле Планин горбились развалины крепости Новеюстинианы. Дожди
смыли пепел, обнажив черные разводы смолистой копоти.
Перевал опять плакал мелкой изморосью, дождило и на спуске. Печальную
встречу, печальный отпуск давала империя злым своим гостям. С поляны, где
пало войско комеса Геракледа, звери дочиста убрали кости.
Сотник Мал, навещая ромейку Анну, напевал росскую песенку:
Я еду перелесками,
да пташечки свистят,
да песни, песни звонкие
в душе моей звенят.
На овечьей шубе, вывернутой мехом вверх, дорогими блестками сияли
капли дождя. Повязка на голове пленницы светила морскими жемчужинами.
Ромейка не сгибала гордую шею, не поворачивала красивую голову, будто
здесь нет и не будет ее повелителя.
Беспокойная мысль точила Малха: "Много яда везем мы... Тебя,
прелестница, и красивое оружие, и роскошь ромеев, и память о них. Защитить
тебя от Мала, Анна! Его я хотел бы уберечь от тебя. Увы, от самого себя
нас никто не спасет".
От сырости мозжила сросшаяся ключица и ныл, тянул рубец, оставленный
ножом Асбада.
Дунай-Истр, река-море.
На далеком, как облако, левом берегу низкой муравой стлался матерый
кустарник с ивняком.
Нет никого ни на том берегу, ни на этом. Пуста река, пусты берега, ни
человека, ни челна. Никто не ждал россичей в условном месте переправы.
Насытившись успехом, уголичи, тиверцы и другие союзники разошлись по
своим углам.
Да и что здесь делать лукавому князю-жупану Владану, который сумел
послать доверившихся ему россичей на левую руку, на восток вниз по течению
Гебра? Знал Владан, что в Юстинианополе и в Тзуруле стоят главные войска
ромеев. Щитом послужили россичи для союзников, которые ими заслонили свой
налет на западную Фракию.
- Чуют, чуют они, что разгадка их нехитрая хитрость, - между собой
говорили россичи. - Ныне прячут глаза. Договорну же за перевоз плату они
сами себе заплатили щедро. Ведь увезли и нашу долю добычи с первых битых
ромеев. Ладно им, хватит нам своего.
Шесть дней стоял росский обоз на высоком берегу Дуная. Плоты плотили,
бревна пришлось возить из дальнего леса.
Поработав топорами, связали надежной врубкой тяжелые бревна,
изготовили весла. Еще пришлось ждать три дня, пока не унялся Дунай,
сморщенный ветром, как шкура буйного зверя.
Наконец-то стали грузиться. Быков, лошадей, коров, овец затаскивали
силой на плоты, путали ноги, валили, вязали.
Не люди устали в походе, а лошади. Они, отощав, выставляли ребра, как
бочечные обручи.
Старшие запретили переправлять животных вплавь. Каждая лошадь, каждый
бык сделались наибольшей из всех ценностью - на спине не дотащить добычу
до Роси.
По простому суждению молодых росских воинов, некорыстно было золото,
полученное с ромеев за выкупы, не так-то дорога была серебряная и золотая
посуда, шелка и тонкие ткани, взятые в Топере. Любо было другое. На много
тысяч воинов захвачено ромейское оружие, которое свои умельцы переладят на
росский лад. Много твердого железа взяли в крицах, в воинском облачении,
много орудий нашли для кузнечного и других дел, обувь была по душе, хороши
выделанные кожи - вот это добро!
За стоянку на Дунае свои мастера переделали станы коротких ромейских
телег на длинные, поставив долгие дроги покрепче, чтобы не прогибались под
грузом поклажи.
Все заводные лошади войска пошли в упряжку. Служили в бою, послужат в
походе. Россичи пойдут старым следом, но путь на Рось будет по времени в
два раза длиннее.
С утра десятого дня стояния на Дунае началась переправа. Ткацким
челноком пошли сновать плоты от правого берега к левому и от левого - к
правому. Три дня бережливо работали, чтобы в спешке ничего не утопить.
Стылым камнем, мертвым местом распласталась на своей высоте
византийская крепость. В ней молились, чтобы славяне не вздумали сесть для
осады, не полезли бы на стены.
Комес Рикила Павел, окостенев от тоски и безнадежности, дурманил себя
коричнево-зеленым снадобьем, сухим соком конопли, привозимым в Византию от
персов.
Комки едко дымили на жаровне. Комес вздыхал, кашляя, когда глоток
оказывался не под силу. Постепенно небо становилось благожелательным, а
вселенная начинала приятно покачиваться.
Рикила на четвереньках карабкался на башню. Божественное снадобье
украшало жизнь, но мешало ходить.
Ах, эти варвары никак не могут выбраться из империи, никак! Сейчас
Рикила не боялся, но движение варваров казалось бесконечным, а они -
бесчисленными, как народы, которых святое писание сравнивало с песком
морским.
- Что же ты их не бьешь? Твой меч отупел! Твои архангелы спят! -
богохульствовал Рикила, одерзев от персидского снадобья.
Бог молчал. Нет больше знамений на небе и на земле, и нет больше
пророков.
- Я бы тебя! - грозил Рикила небу. И пугался. И падал, закрыв голову.
Но небо молчало.
С весны, с ранней весны не было связи с империей. Кажется, обоз с
продовольствием не приходил в этом году? Может быть, нет уже ни Византии,
ни Юстиниана Любимейшего, ни Палатия?..
Да, наверное, империя утонула, и сторож дунайской границы остался
один со своей крепостью, как Ной на ковчеге в годы потопа.
Каменный ковчег покачивался. Башня скрипела и кренилась, как мачта.
Чтобы не упасть, Рикила садился и полз вниз, цепляясь за ступени.
Дым конопли возбуждал острый голод. Комес разбалтывал муку в холодной
воде, жевал сырой горох, бобы. Боясь озверелых солдат, Рикила Павел не
решался посвятить кашевара в тайну особого склада.
Солдаты ставили силки на крыс, ворон, воробьев. Персы, иссохшие как
мумии, томились безнадежной тоской по мачехе, но все же родине и дрались
из-за побегов травы на дворах крепости. Готы спали целыми днями, коротая
скучную старость. Солдаты из имперских горцев играли в кости на
соображаемые ставки.
Один из солдат Рикилы, вспомнив старый способ кочевников, вскрыл вену
лошади, чтобы насытиться кровью. При осторожности так можно проделать
несколько раз, не вредя коню. Лошадь осталась жива, но конника зарезали:
он использовал собственность товарища - и съели его лошадь, теперь
лишенную хозяина.
Толчок плечом - и крепость упала бы, как гнилой шалаш.
Никому не надо.
Отошли последние плоты. Правый берег опустел. Двое людей, вылезших
неизвестно откуда, столкнули в реку бревно и, цепляясь за верткую опору,
поплыли через Дунай. Они, пленники россичей, спрятались было, но в
последний час решили сменить Судьбу, избрав неизвестное будущее...
Войско-город уходило на север. Тысячи колес оставляли широкую дорогу.
Не скоро зарастает однажды пробитый путь, не скоро затянутся глубокие
колеи, прорезавшие дерн.
Да и затянутся ли?..
- Много взяли, много. Не думал я, ведя войско от Роси, что такое
удастся нам взять. Людей же мы сберегли. Ромеи слабы, их слава - пустая
слава, - говорил Ратибор. - Мы успели во всем. Радостью встретит нас
земля. Хвалу нам воздаст князь наш Всеслав. Но на душе у меня смутно.
- Помнишь ля, князь, - спросил Малх, - что Всеслав сказал
Колоту-ведуну после хазарского побоища?
- Помню. Войску большому - дело большое. Вещий наш князь. Дело
совершается. В степь мы вышли. Далеко от старого кона летают россичи. От
больших дел новый ветер дует в наших старых лесах, на наших старых
полянах.
- Не бывало такого, - сказал Крук. - Мы узрели небывалое для росского
глаза. В сердцах у нас, в наших душах добыча, не знаю какая. Дня
вчерашнего вы не вернете, нет, не вернете, други-братья, как не быть из
старости молоду. Людей мы взяли, много людей к нам доброй волей пристало.
А вот он, молодой, - Крук указал на Мала, - женщину себе добыл чужую, род
от нее поведет. У меня, старого ворона, душа думой шевелится. Новые птицы
будут, иной щебет будет у них.
Из любви к Ратибору Крук смолчал, что есть в обозе девушка, которая
зовет себя княжьей.
Тот берег, имперский, поднимался над Дунаем скалистыми обрывами. Два
ромея, решившиеся на новую жизнь, закончили трудную переправу. Не в силах
подняться на ноги, они мертвыми телами отдыхали на самом урезе реки.
- Вон они, - указал на них Малх, - сами тянутся к нам. Как со мной
было когда-то. Что в себе несут? Сами не знают.
Молчали, глядели все. Малх размышлял вслух:
- Что в нем, в ушедшем? Идя в поход, я, как дитя, тешился думой о
наслаждении спором, беседой. Я хотел нечто сказать ромеям. Кому? Пустое
все, как покинутый пчелами сот. Домой хочу, к себе, к семье. Пусть же
станет прошедшее прошлым.
Остановив коня, чтобы в последний раз в жизни взглянуть на границу
империи, Индульф не заметил, как его оставили. Больше половины жизни
прошло.
В Италии его потянуло вернуться домой, на берег Холодного моря.
Зачем? Правильно сказал Георгий-скамар: нечего искать сверстников,
сделавшихся зрелыми мужами, да слушать рассказы об умерших.
Индульф останется на Роси. Походный князь Ратибор звал его и Голуба.
Опытные воины нужны росскому войску. Князь Всеслав назначит им грады для
кормления, россичи не откажут новым братьям в женах. Забыл Ратибор, что
выполняет старое обещание, которое он давал молодому Индульфу на
Торжке-острове. Быть ныне Индульфу с Голубом росскими сотниками.
Индульф не посылал бесполезные проклятия ромейской империи. Не перед
ним она виновата, ведь он сам делал, своей волей. Не хотел он ничего
изменить в своем прошлом, ибо сожаление недостойно мужчины. Но его память
никогда не оставит в покое ни раздавленная Италия, ни великолепная и
буйная Византия с ее храмами загадочных и бесчеловечных богов. Не погаснут
небесные красоты палатийских дворцов, не умолкнет тихий шепот белоснежных
служителей, не отвалится гной войны, и вечно будут светить образы не
признавших себя побежденными Тотилы и Тейи.
Остановившись, долго глядели на юг два всадника, налитые силой,
тяжелые, как конные статуи на форумах старых городов Теплых морей, застыв
в невысказанной угрозе.
Индульф думал о маленькой женщине своей молодости. Амата пришла из
неведомого и скрылась скользящей походкой ромеев, шаги которых беззвучно
гаснут в неисчислимых жестоких толпах. Будто совсем забытая, с годами
Любимая возвращалась чаще и чаще. Индульф любил ее. Позднее знание, юность
глупа. Поздно пришло постижение невозможного, настоящего невозможного,
достойного мужчины, к чему, Индульф ныне знал, его готовила Амата. Он не
был первым для Любимой, не в нем одном она искала, теперь Индульф мог
думать об этом без ревнивой горечи. Ее кто-то предал. Все и навсегда
останется тайной, которую не купишь за горы злого золота злой империи.
Воистину великое прошло мимо, как женщина с закрытым лицом, известившая о
смерти Аматы. Вспомнился бог-базилевс Теплых морей. Вот тогда бы!..
- Ааа! - вслух простонал Индульф.
- Пора, друг-брат, старый товарищ мой, пора, - позвал Голуб, едва
протолкнув слова через стиснутое горло. И, не думая, повторил не раз уже
сегодня сказанное другими: - Изменились мы, изменились, и дней прошедших
не вернуть, да и не нужны они. - И добавил свое: - Каждому дню - дело дня.
Так будем жить, друг-брат, пока душа дышит в груди.
Товарищи повернули коней и послали их по запустелому уже следу
войска.
Были оба они по-воински подобранные, но и встопорщенные, как хищные
птицы, готовые выбросить крылья из напруженного тела и ударить острым
когтем. Сухие глаза их смотрели хрустально-холодные, как беспощадные
соколиные очи.
Индульф и Голуб уходили навсегда. Отныне они братья россичей и
никогда не увидят империи. Так они решили. И еще - они хотели отдыха.
Они не знали тогда, что империя их не отпустит. Не поможет время. И
желанный отдых не в их власти.
Обманутые, искалеченные, все ярче они будут вспоминать из пережитого
все плохое, а хорошее будет для них гаснуть, пока не погаснет совсем.
Как все люди, они забудут, что дались в обман по своему недомыслию,
что были они скоры в делах и медлительны в размышлениях. Ведь не себя
клянет человек, попав в ловушку трясины-чарусы, которая издали обольстила
его солнечной лаской цветущей поляны, такой дивной, когда смотрят на нее с
опушки сурового леса, из-под нахмуренных северных елей.
Себя они обелят, оправдают. Иначе нельзя, не выжить иначе.
Но и очистившись, они не обретут покой. Беспокойные, они будут сеять
волнение. Мстительные, они возбудят недобрые чувства и злое любопытство к
империи, о которой они не устанут рассказывать россичам. Не устанут, ибо
многое, может быть главное, они постигнут потом, вспоминая прожитое и
находя слова для рассказа.
В урочное лето их тела растают в огне погребального костра. Но их
тоскующие души останутся среди россичей, живые в завещании вечной вражды к
югу Теплых морей, где для Индульфа и Голуба живет нечистая нелюдь, где под
золотыми куполами сидят змеи-аспиды с ядовитыми клыками, хитро спрятанными
под сладкоречивыми обещаниями блаженства, где они искали невозможное,
нашли его и упустили из рук.

Продолжение