РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

СТЕПАН РАЗИН.

А. ЧАПЫГИН

 

В ХВАЛЫНСКОМ МОРЕ

1

Чертя белесыми полосами безграничную сплошную синеву, слитую с синим небом, идут струги, волоча за собой челны по Хвалынскому морю. Ревут и скрипят уключины. Паруса на низких смоленых мачтах подобраны, и кое-где на черном треплются флаги. Караван Разина растянулся далеко, хвост судов исчезает в мутной дали. Спереди назад и сзади наперед изредка идет перекличка: - Неча-ай! - Не-е-ча-а-й!.. В синей дали чернеют точки островов. - Ладно ли идут струги? - На восток идут, есаул! - Острова зримы? Островов тут не должно быть! В глубоком чреве большого струга, на нижней палубе, устланной ковром, лежит атаман с названым братом Сережкой Кривым. В трюме, мотаясь, горят свечи, падают, гаснут и, вновь зажженные, вспыхивая и оплывая, горят. Узкие окошки в трюме затянуты пузырем; в окошки бьет волной, барабанят дробно брызги. Названые братья пьют из глубоких чаш, разливая на кафтаны хмельной переварный мед. Боярский сын Лазунка, чернобородый, в зеленом полукафтанье с петлями поперек груди, возится в сундуках, плотнее составляя медные кувшины с вином. В углу трюма бултыхаются смоляные бочонки с медами, вывезенные Сережкой в дар атаману с родины, - "переварный крепкий" да "тройной косатчатой", связанные в рогожах веревками, чтоб море не катало их по трюму. - Чаяли меня, брат Степан, воеводы не пустить в море, да на Карабузане я таки с ребятами шатнул одного - стрельцы от бою расскочились, а голова ихний еле душу уволок... Я же к тебе сшел с людьми да подарками... - Говоря, Сережка, вытянув шею, вслушивается в плеск волн; блестит в его правом ухе крупное золотое кольцо с яхонтом. - Чего, Сергей, как будто конь к погоде, голову тянешь? - Чую я и мекаю, Степан, что не острова углядели на море наши - то каторги с Гиляни. - Очи есть у дозорных, пей! - Пью, пошто не пить? Да море я гораздо знаю, и слух к ему у меня нечеловечий... Будто скрозь сон битву - чую голоса. - Пей же! Не плещет море, а то ко рту не донесешь... Скажи, - ты, как видок на моей свадьбе, должен все доводить про жонку: что там моя Олена? - Взялся, знаю... Батько хрестной, Корней-атаман с любовью к ей лезет, дары дарит... - Сатана! Ну, она как? - Да ништо! Держит себя, дары берет, а держится... Робята у тебя - ух! Старшой, Гришка, удал и ловок, хоть в море бери, а малой крепыш, буде казак... Ну, Фрол, твой брат, - баба старая... Ничего ладного... Домрой бренчит песни, по свадьбам ходит... Пра, Степан, во заговорило, чую - то каторги! - Пьем! Ухо мое тож дальне чует... Не векоуша - и я чую. - Должно, наверх? - Пей, идем! Вверху, в синеве и черном, по бокам стругов машутся черные головы, скрипят уключины, им невпопад подпевает море. По синей ширине, смутно белея, крутятся кольца волн и кудри пены. Порой, на темном пологе качаясь, вскипает светлая голова в серебряной кике с алмазными перьями. Явственны вдали черные точки. По-звериному на высоком носу струга, лежа на животе, Разин с Сережкой глядят вдаль, втягивая грудью запахи моря и ветра; иногда несет на них жилым. - Чуешь? - Слышу, Сергей! - И дух жилой? - Чую! - Разин встает, по каравану гремит: - Не-ча-а-й! - Не-ча-а-й! - Соколы! Где есаулы? - Батько, есаулы в переднем стру-у-гу! На энтом един спит крепко - Мокеев Петра, и добудитца боязно: со сна деретца, а бой его сам ведаешь! Ужо коли спробую! - Не шевели Петру - пущай, кличь иных! Казак, стоявший в синеве и ветре, черный, двинулся вдоль борта, тычась в головы гребцов. Разин, тронув за плечо Сережку, сказал: - Сила, брат Сергей, у того Петры - едино как веком у запорожца Бурляя, - коня с брюха здынет! - Э, брат, отколь такой? - Сшел от воеводы на Волге, в бой идет, как домой. И младень умом - всему рад. Седни дал ему резную запану - медь золочена, так он чуть не в землю зачал кланяться... Ребенок, а сила страшная. - Добро! Силу почитаю... Раздался длительный разбойный свист. Свистел казак, сзывая есаулов, - свист заглушил скрип уключин. На свист послышались крики: - Идем! На струг к атаману полезли, мутно белея головой, Иван Серебряков, за ним человек ниже ростом, и голос Ивана Черноярца: - Где атаман? Волоцкий, привычно щелкая в ножнах саблей, Рудаков на кривых тонких ногах, высокий и тощий. Последней поднялась на борт стройная фигура в черном от сумрака полукафтанье - Федор Сукнин. Есаулы обступили Разина. Разин, повернувшись к хвосту каравана, подал голос, и по всему ряду судов загремело: - Ге-ге-й! Заказное слово заронить - идти тихо, на глаз! - Приказывай, Степан Тимофеевич! - Я лишь спрошу, браты, что зримо впереди? - Мнится, быдто струги? - Пошто! То островы. - Галеры, ясаулы, ей-бо!.. - Бусы от Гиляни! Они?.. - Да, браты, то не островья - струги! Указать казакам лезть в челны... Как и доводили лазутчики, стретят нас бусы кизылбашски... В челны не брать пушек, брать винтовальны пищали - в нужде бить пулей... Оглядеть ладом веревки у железных кошек! Для приметывания огню взять, топоры коротки, не бердыши, багры тож! Идти на восток, но стороной! Для отдоха гребцам сбавим стругам ходу - челны забегут вперед. Ждать челнам боя пушки, тогда приступать к каторгам - рубить брюхо кораблей пониже верхней волны. И еще: всяк десяток челнов идет с есаулом, в одном же будут стрельцы, я и Серебряков Иван! - Добро! - Так, батько, идем! Снова свист и голос: - Казаки! Ладь челны в ход! По свисту и голосу рассыпалось в синем сверкающее черное. Голос атамана умолк.

2

В сгибе с востока к северу гилянского берега, в глубоководной бухте, обставленной невысокими горами с мелкорослым кипарисом, сгрудился большой караван судов гилянского хана. По приказу хана суда ждут рассвета. На большом судне, с бортов украшенном коврами, хан собрал военный совет. На судне для хана невысокий светлый дом из пальмовых досок с полукруглыми окошками, в узорчатых решетках рам - стекла. Внутри ханская палата по стенам и полу крыта коврами. В глубине возвышение, похожее на большое, широкое ложе, устланное золотными фараганскими коврами. На него вели три золоченые ступени. Плотно к стенам высокие резные, черного дерева, подставки, на них горят плошки с нефтью. Две плошки горят близко к хану, на верхней ступени. Лицо хана в мерцающих отсветах смугло-бледное, покрытое на щеках и лбу красноватыми пятнами, длинная черная борода переливает синевой. Хан сидит, подогнув ноги, перед ним цветной кальян, но хан курит трубку слоновой кости с длинным чубуком с золотыми украшениями. По правую руку хана юноша, как и хан, одет в голубой плащ; юноша курчав, черен волосом, смуглый, с выпуклыми карими глазами; под голубым плащом юноша одет в узкий шелковый зипун, по розовому зипуну пояс из серебряных аламов с кинжалом. Юноша сосет кальян. На ложе у кальяна лежит серебряная мисюрка [египетский шлем без забрала; Миср - Египет], такая же, как у хана на голове; мисюрка хана с золотым репьем на макушке. Перед ханом в длиннополых бурках, мохнатых и черных, в панцирях под бурками, с кривыми саблями сбоку, в мисюрских, без забрала, шлемах стоят вожди горцев и родовитые гиляне. Впереди седой визирь, без шлема, с желтым морщинистым лицом, седые усы, бурые от куренья табаку. По коричневому, в шрамах, черепу визиря вьется седая коса, выдавая его горское происхождение. Старик в плаще вишневого цвета, под плащом синее, заправленное в голубые, широкие вверху и узкие книзу штаны. Голубое и синее разделено широким желтым кушаком, за кушаком пистолет. Военачальник и все тюфянчеи [по-русски "боярский сын"] в башмаках с медными загнутыми вверх носками. Зная, что хан не любит людей с опущенной головой, все подчиненные, начиная с визиря, глядят, подняв лицо. Хан молчит. Молчат все. Вынув изо рта трубку, хан плюнул в огонь ближней плошки. Хан сказал, как говорят в Исфагани, по-персидски: - Шебынь, сын мой, без панциря, которого так не любишь ты, будешь сегодня отослан в Гилян. Ты испросил у меня слово - взять тебя в бой, но вижу твое упорство и еще скажу: без панциря в бою не будешь! Юноша кинул мундштук кальяна, встал, поклонился хану и, приложив пальцы правой руки к правому глазу, сказал: - Чашм! [глаз; в смысле: слушаю!] Так хочет хан: иду надеть панцирь. - Прыгнув, не сходя по ступеням, резвой походкой вышел. Хан, обводя глазами стоящих, заговорил: - Ашрэф-и Иран! [Благородная Персия!] Ко мне прислал отборных воинов горский князь Каспулат Муцалович (*52), правоверный сын пророка, и предупредил, что к Гиляну идут морские разбойники, ход их к нам от острова Чечны, где стояли их бусы. Они требовали от князя, стоя у острова, вина, женщин и оружия. Князь, чтоб оберечь берега свои от войны, послал им вина, после того они уплыли к нам. Мы же не ради славы - славы не может быть от победы над сбродом воров! - мы дадим бой и сокрушим навсегда чуму, блуждающую по Кюльзюм-морю, - иншалла! Али Хасан, хочу знать твои мысли о войске и кораблях моих! Военачальник приложил руку к глазу. - Чашм! Люди гор, позванные тобой воины, смелые на суше, привычные к бою в горах и долинах, - в море же люди гор, великий хан, похожи будут на кошку в воде... - Я, повелитель Гиляна, отвечу тебе, вот: сам великий шах Аббас Ду [ду - по-персидски "два" или "второй"] позволил мне брать лишь того, кто храбр, и я взял достойных воинов. - Великий хан! Он гневается на старика, но приказывай - умолкну, с непокрытой головой пойду в бой и поведу твои бусы. Я не боюсь, не боялся войны. - Бисйор хуб! [Очень хорошо!] Говори еще. - Великий хан! Не по моей, но твоей воле, повелителя Гиляна, должно разгрузить от войска бусы, оставить на них низких люден мало, дать бусы на разграбление гяурам. Вместо воинов нагрузить суда тем, что запрещено правоверному Кораном: вином нагрузить суда! На берегу же из лучших стрелков сделать засаду - во все годы моей жизни на вино были жадны приплывавшие с севера грабители... Потом, когда они овладеют добычей, той, что мутит ум человека и глаза воина делает слепыми к бою из карабина, пустить для приманки на берег перед галерами негодных женщин - они увлекут серкеш [неподчиняющийся, гордоголовый] туда, куда им укажем, и там уничтожим их, иншалла! - Али Хасан, ты советуешь как гяур, а не сын пророка! Ты велишь предать поганым женщин Гиляна? - Великий хан! Негодных женщин. - Мне смешно тебе, почтенному сединой, говорить, что негодных женщин в Персии нет! В стране правоверных нет негодной женщины, которая бы пала в объятия необрезанного гяура, и такой нет, которая бы презрела закон, открыв лицо поганым! - Великий хан, сколь понимаю я, - опасность велика. С грабителями идет к Гиляни древний вождь, имя его воодушевляет их, как правоверного - имя пророка, - имя того вождя, благородный хан: "Нечаи-и". Еще в юности моей, помню, он грабил берега Стамбула, сжег Синоп. Как чума, пугал и опустошал селения Ирана. Пока он с ними, грабители, что идут к нам, непобедимы! - Бисмиллахи рахмани рахим! [Во имя бога милостивого и милосердного!] Мы победим, и Кюльзюм-море поглотит их, как падаль. Выдвинулся вперед один из горских вождей. Распахнув бурку, колотя по груди, звеня панцирем, он взмахнул смуглой рукой и сказал также по-персидски: - Благородный хан, нам, вольным кумычанам, знакомы казаки с далеких рек Танаида, где живут они! Мы в горах много раз побивали их на Куре и Тереке, отсюда проходят они в Кюльзюм. Без числа в горах гниют казацкие головы! Твой же визирь Али Хасан - да простит ему пророк! - слаб и стар. Он горец, но забыл про свой народ и не верит уже тому, чем славны горцы. Хан поглядел на молодого вождя: высок ростом, худощав; на узком желтом лице горят смелые глаза. Хан встал: - Бисмиллахи рахмани рахим! Будет, как сказал я. И готовьтесь к бою... Скоро заря! Я считаю врагов презренными! Имея много храбрых кругом, стыдно говорить о ворах отважным. Выводите в море корабли! Тебе же, Али Хасан, скажу: не ты будешь военачальник в бою - сам я! Все приложили правую руку к правому глазу, ответив в голос: - Чашм, великий хан! Синее мутно голубело. Корабли, погромыхивая железом якорей, теснились из бухты в голубое, начавшее у берега зеленеть. На кораблях звучал предостерегающе крик: - Хабардор! [Берегись!]