РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЕРМАК.

Е. ФЕДОРОВ

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НА ВОЛГЕ-РЕКЕ


1

Русь издавна вела торговлю с восточными странами. Желая получить
разрешение ездить через русские земли в Персию, Индию, Бухару, и для
отыскания пути в Китай английский посол поведал царю московскому, что
драгоценности, перевозимые купцами из страны в страну, оставляют на пути
золотые следы. Русские прекрасно осознавали это и без иноземной указки.
Они сами усиленно стремились завязать тесные торговые связи с далекими
государствами Востока. Еще в конце пятнадцатого века, с дозволения
великого князя тверского Михаила Борисовича, из Твери отправился в
таинственную страну Индию тверской купец Афанасий Никитин. С большими
приключениями он доплыл Волгою до Астрахани, а затем через Дербент и
Персию добрался до Ормуза, где пламенное солнце жжет человека. Далее на
чужеземном корабле он переплыл море Индийское, достиг Маската и Гуризата и
проник до Чувиля. В своем повествовании тверской купец пишет: "И тут есть
Индийская страна". Много диковинного и чудесного увидел Афанасий Никитин в
чужедальной сторонушке. Его впечатлительный глаз отмечал всеинтересное и
новое: и города, и нравы, и обычаи, и климат, и невиданных доселе
животных, и растения. О своем необычайном странствии Никитин сообщает:
"Написал я грешное свое хождение за три моря: первое море Дербентское -
море Хвалынское, второе море Индийское - море Индостанское, третье море
Черное - море Стамбульское". О "хождении" своем он рассказал много
поразительного.
В Индийской стране... "люди ходят все наги, - пишет он, - и голова не
покрыта, и груди голы, а власы в одну косу заплетены, а детей родят на
всякий год и детей у них много, а мужики и женки все наги и все черны, - я
куды хожу, ино за мной людей много, да дивуются белому человеку. Князь
носит фату на голове, а другую на гузне; бояре и княгини носят фату на
плечах и на гузне; а слуги княжие и боярские только на гузне, вооружены
различно, но не огненым боем; все наги да босы и волос не бреют; а женки
ходят голова не покрыта, и груди голы; а парубки и девочки ходят ходят
совершенно нагие до 7 лет. Зима продолжается там 4 месяца - везде дождь и
грязь, и в это время там пашут и сеют пшеницу и все съестное. Индиане не
едят ни мяса, ни рыбы, ни вина не пьют, и ества у них плоха, и ножа не
держат, и ложек не употребляют, а садясь за еду омывают руки и ноги, и рот
ополаскивают. Женщины у них сорома не знают, и ведут себя вольно с гостями
и любят гостей белых"...
Наряду со многими правдивыми описаниями, тверской путешественник
записал об Индии много сказочного. Так он описывает птицу гукук, которая
"летает в ночи и кличет кук-кук, а на которой хоромине сидит, то тут
человек умирает, а если кто захочет убить, то у нее из клюва огонь
выйдет".
Таких небылиц немало в "Хождении за три моря". Что касается торговли
и товаров, то Афанасий Никитин подробно описал, кто чем торгует, и какие
товары годны для Руси. Одновременно с этим, он во время своих странствий
убедился, сколько нелепостей и бредней сообщалось в ходившей в то время по
рукам грамотеев рукописи "Сказания о Индийском царстве". В ней от имени
индийского царя и "попа, над царями царя", повествовалось: "Царство мое
таково: итти в одну сторону 10 месяцев, а на другую немножко дойти: тамо
соткнулись небо и земля. Есть у меня в единой стране люди немы, а в иной
земле - люди рогаты, а в иной земле - люди о трех ногах, а иные люди - 9
сажень, а иные люди - четвероручны. А иная у меня земля, в ней же люди
полпса, а полчеловека".
Ни рогатых, ни трехногих, ни чудовищных великанов Афанасий Никитин в
своих странствиях не встретил, но зато немало он перенес притеснений и
обид и не раз подвергался грабежу.
И все же, несмотря на опасности пути, иноземцы и русские купцы
стремились проникнуть на загадочный Восток и завести с ним торговлю.
С тех пор, как была присоединена к Московскому государству Казань, а
затем Астрахань, и Волга целиком стала русской рекой, по великому водному
пути потянулись торговые караваны в Персию, Бухару, Хиву, Дербент и
Шемаху.
Русские торговые люди везли пушнину, кожи, холст, пеньку, мед,
шерсть, сало и даже доставляли на восточные рынки прославленных охотничьих
птиц - соколов и кречетов. Соколиной охотой увлекались все владетели
западных и восточных царств. Особенно славились пернатые охотники,
привозимые из русских земель. Даже ханы Золотой Орды, накладывая на Русь
дань, требовали от московских князей присылки кречетов. Целые ватаги
кречетников отправлялись из Москвы на печорский север для ловли этой
редкой и дорогой охотничей птицы, которая различалась по окраске и
повадкам. Славились кречеты красные, белые, серые; особенно дорого
ценилась птица красная - чеглич-кречетай. Несмотря на крепость и силу, эта
птица не переносила долгого пути и часто погибала от дорожной истомы,
поэтому ее доставляли водой, на стругах. На вольном речном воздухе
дышалось птице легче, и она чувствовала себя бодрей.
Взамен русских даров, с Востока на русь шли шелка, пестряди, краски,
сандал, сушенные фрукты и сладости. Из далекого Дамаска везли добрые
булаты, шлемы и кольчуги. Арабы доставляли бесценных коней, быстрых и на
редкость неутомимых, из Ормуза шел лучший жемчуг - "сурмызские зерна", из
Персии - драгоценные камни - сапфиры, рубины, бирюза - и тонкие ткани.
Особенно бойко шла торговля с Персией. В Астрахани персидские купцы
имели особый двор - Гилянский. Были еще дворы армянский, индийский,
бухарский. Каждый день из горячих песков Бухары в город входили караваны.
Черные от знойного солнца, запыленные, купцы в пестрых халатах восседали
на верблюдах и, казалось, приносили с собой жаркое дыхание пустынь Азии.
Персидские парусники выплывали из Хвалынского моря, как белые крылатые
птицы. И весь день тогда кипела торговая суета и толкотня.
Каждую весну по Волге шли караваны. Река была широкой дорогой, но
далеко не безопасной. Русские порубежные городки далеко отстояли друг от
друга, а на берегах пустынных укрывались и жили неспокойные гулевые люди.
Шли сюда из Руси люди, мечтавшие избавиться от векового рабства и найти
волю-волюшку. Бежали сюда боярские холопы, разорившиеся от неурожаев
мужики, штрафные, обедневшие степняки-кочевники и все те, кому со своим
неугомонным характером тесно было на родине. Плыли они по Волге и пешим
ходом шли до самой Астрахани, которую издавна звали "Разгуляем городом".
Без конца брели крепостные и гулящие люди. Так на Волке-реке, на приволье,
исподволь росла и крепла большая и неспокойная народная сила. Время от
времени на просторах прибрежных степей, в прохладе лесов и на самом речном
раздолье эта могучая сила разряжалась в грозе и буре гнева против бояр и
купцов, против всех, кого народ считал своими угнетателями.
Грозна и лиха была низовная вольница. Пелось о ней в песнях:
Мы рукой махнем - караван возьмем!
Боялись этой дерзкой силы и бояре, и купцы, поэтому судовые караваны
ходили по Волге, часто оберегаемые стрельцами и детьми боярскими. Весной и
осенью собирались в Нижний-Новгород с товарами купцы из разных русских
городов: москвичи, ярославцы, кинешемцы, костромичи, юрьевцы, нижегородцы,
арзамасцы и казанцы. Составлялись огромные многолюдные караваны и
отправлялись в далекий водный путь.
Широка и раздольна Волга! Много на ней опасных мест для караванщиков:
и воспетые Жигули, и Казачья гора, что в пятнадцати верстах пониже Самары,
и устье Камышинки. Есть где приються гулебщику, есть где ему силу и удаль
показать. Много о них пелось, немало рассказывалось среди бывалых донских
казаков.
Сюда и потянуло Ермака с ватагой...
Большой Раздольский шлях, что пролег между Доном и Волгой, остался
позади. Издалека казаки и их горбоносые ногайские кони завидели синие воды
Волги. Солнце золотило песчанные отмели, серебристой чешуей играло на
волне, над которой летали крикливые чайки. В синем блеске, среди зеленых
гор и лесов, среди бескрайних заливных лугов бежала полноводная, широкая,
раздольная родимая река.
Пестрая казачья ватажка разом остановила бег коней. Бегунки почуяли
вольный свежий воздух, и веселое ржание огласило тихие, дремавшие в
синеве, дали. Ермак хозяйски оглядел станицу. "Эх, и пообносились, не
приведи Бог, - озабоченно подумал он. - Такой могутной да дружной силе
справу бы богатырскую!"
И впрямь, после длинного пути казаки были одеты и вооружены кто во
что горазд. На одном смурый кафтанишко, на другом латанный и перелатанный
зипунишко, кое у кого на широких плечах пестрые бухарские халаты, - знать
в пути встретились с татарином или ногайцем, волками рыскавшими у русских
городков, чтобы поживиться кровавой добычей. Иные просто в холщевых штанах
и рубахах, а в руках дубины, да за поясом - топоры. Это недавние
российские бегуны, сбежавшие на Дон и приставшие к ватаге Ермака. У
бывалых донцов за пестрыми кушаками пистолеты, кривые широкие ножи в
добрых оправах. У многих булатные сабельки азиатских статей, а за плечами
оружие огневого боя. А есть и такие, у которых на спине болтается лук, да
на боку саадак с оперенными по-татарски стрелами. Есть с рогатинами и
стальными кистенями на длинных воловьих пожилинах.
Играло хмельное солнце, колыхались золотистым морем седые ковыли.
Цвели травы, и над синим простором кружил плавно орел, высматривая добычу.
Ермак расправил плечи, глубоко вздохнул. Он стоял на бугре и перед
ним расстилалась великая сверкающая река, над которой синело бескрайнее
небо, и ветер с широких просторов доносил пряный запах пахучих трав.
- Волга! - восторженно прошептал Ермак.
Солнце слало на землю золотые потоки. Атаман на миг закрыл глаза и
подумал: "Сколько народов прошло волжской дорожкой! Сколько вражьей силы
полегло! Сгибли царство Булгарское и Золотая Орда, нет больше царств
Казанского и Астраханского! Много крови пролилось тут! А ныне Русь лежит
на Волге!" Ермак снял шлем и радостно выкрикнул:
- Здравствуй, Волга-мать! Кланяются тебе вольные донские люди!
На его призыв отликнулась вся ватажка, одной грудью выдохнула:
- Волга...
Богдашка Брязга разудало тряхнул серьгой и голосисто завел:

Ты прими меня, Волга-матушка,
Утопи в синих волнах тоску мою,
Что тоску ли злую кручинушку,
Неустанную привередницу...
Станица подхватила, и понеслась, зазвенела песня, полная грусти и
призыва, над плесами, над ковыльными волнами, над широким простором.
Ермак надел шелом и направил коня на торную дорожку, что вилась по
крутым волжким ярам, к устью реки Камышинки. По степи струилось марево,
шептались травы, кричали над камышами чибисы. А далеко за Волгой, в
заливных лугах, как зеркальца-глядельца, сверкали озера и синяя даль.
Долго легким наметом бежали кони. Несколько раз делали привалы,
хлебали жидкое толокно, уминали черствые овсяные лепешки. И, как дорогое
яство, жевали-смаковали вяленую баранину, нарезаную тонкими ломтями и
пропахшую лошадиным потом.
С нетерпением ждали знакомых, прошлогодних мест. И вот в овражине
показалась зеленая маковка церквушки. Сельцо упрятолось среди зарослей у
теплой воды. На тропку вышел согбенный слепец-гусляр. Держась за плечо
поводыря, он осторожно подвигался, шевеля сухими губами. Заслышав конский
топот, старец остановился, вслушался.
- Иванушко, свои иль боярин с холопами? - шепотком спросил он.
- Свои, казаки.
Тут наехал Ермак, здоровый, черный, - в смоле вываренный.
- Здоров, дед? - окликнул он гусляра. - Издалече бредешь?
По крепкому голосу слепец догадался, что перед ним богатырь. Низенько
поклонился и ответил ласково:
- Из Камышенки, родимый.
- Тихо там?
- Ни боярина, ни опричника, ни служивых людей. Да и кого мне,
старому, бояться? - Слепец выпрямил спину, поднял на казака невидящие
глаза. Был он древен, седые с желтизной волосы облепили его голову и лицо,
густо изборожденное морщинами. Незрячами глазами он так смотрел на Ермака,
словно видел позади него судьбу казака.
- Крепок дуб, силен ты, степной корень, - сказал старец. - Чую,
человече, доверять тебе можно, идешь ты правду искать. Не щади ни боярина,
ни воеводы, сынок!
- Отчего так зол на них? - полюбопытствовал откровенному признанию
атаман.
Слепец вздохнул горько и ответил:
- Запомни сынок: белые руки чужие труды любят. Бояре да воеводы нас
не поят, не кормят, а спину порют! По какому божьему и христианскому
обычаю? И не спрашивай. Жизнь простолюдину невмоготу пошла. Единова
богатей меня ударил, бесчестие нанес, - я к тиуну. А что вышло? Меня же
избили, да виру на князя присудили. Если бояре и тиуны не грабежники, то
кто же тогда грабежники?
Казаки шумно задвигались, одобрили:
- Мудрый дед, садись отдохни! - и спросили: - Куда торопишься?
- Спешу в степь, на Дон иду, - отозвался старик. - За правдой гонюсь.
- Была на Дону правда, да ноне ржа изъела, - внушительно сказал
Ермак. - Ты нам лучше бывальщину спой, пока кони отдохнут!
Слепец уселся у края дороги под густой ракитой, вскинул голову,
неторопливо перебрал по струнам. Казаки притихли. Среди благостной тишины
раздался мягкий, ласкающий голос. Перебирая струны проворными пальцами,
гусляр пел:
Встань, пробудись, мое дитятко,
Сними со стены сабельку,
И все-то мечи булатные.
Ты коли, руби сабельками
Богачей, лиходеев татар,
Ты секи, круши губителей
Все мечами да булатными...
Окружавшие гусляра ватажники молча слушали. В деревянную чашку слепца
посыпались семишники, сухари.
- Не ходи, старик, на Дон, там и без тебя лихо развеселят, - в
раздумье сказал Ермак. - Иди ты на Русь и воспой холопам, всему русскому
люду правду. Слово твое - искра, затлеет от него огонек...
- Слушай атамана, дед, - заговорили казаки. - Ничто так простому
человеку не любо, как добрая песня. Она и боль утишает, и сердце зажигает.
Дед внимательно слушал, опустив седую лохматую голову.
- Чует сердце, говорите вы, сынки, сущую правду, - после глубоко
раздумья, наконец согласился он. - Вставай, малец! - сказал он, подымаясь,
поводырю. - Скушно, видать, на Дону, коль казак с него ушел. Да и на Руси
хмуро: лют царь-государь, хитер...
- Как звать, дед? - приветливо спросил Ермак.
- Власием кличут!
- Айда, дед, с нами на Волгу! - предложил атаман.
- Слепец я, что робить буду там, - жалостливо отозвался нищеброд.
- Песни петь, душу радовать. Айда! Казаки подхватили Ермака: - Айда,
душа праведная, вертай в Камышинку! Будем поджигать.
- Коли так, будь по вашему, молодцы, - согласился слепец. - Следом
дойду.
Ермак махнул рукой, казаки посели на коней. Поводырь со слепцом
свернули на тропку, ведущую к овражине, в которой ютилось селение.
Вот и глухое устье Камышинки-реки, на воде покачиваются струги. Над
речкой - мазанки, крытые соломой. Посреди них высится крохотная посеревшая
колоколенка. А рядом распахнулась сияющая Волга-река.
На берегу толпится народ, на улице ряды телег, ржут кони. И где-то на
дальнем дворе трогательно блеет козленок. В черной кузнице ворота
распахнуты настежь. Покрывая голоса людей, из нее доносится перезвон
наковален.
Ватага пропылила под угорье. И казалось, навстречу казакам
приближалось торжище. Откуда столько народа? Ермак обеспокоенно
разглядывал встречное. Рука его плотно лежала на крыже сабли. Оглянулся на
ватажку:
- Братцы, коли чего - не зевай!
Иван Гроза серьезно посмотрел вперед, построжал и сказал Ермаку:
- Не стрельцы и опричники тут. По всему видать, гулевые люди.
Ермак нахмурился, подумал: "И гулевые люди бывают разные. Не обманул
ли нас гусляр?"
Кони поровнялись с первой мазанкой; в окно мелькнуло румяное женское
лицо.
- Ахти, радость моя! - вскрикнула баба и выбежала на улицу.
Ермак взглянул на нее и что-то знакомое мелькнуло в чертах молодки.
Не успел он и слова вымолвить, как она ухватилась за стремя и, вся сияя
женским счастьем, заговорила:
- Желанный мой, вот где довелось свидеться. Вот коли удача!
Атаман сурово оглядел бабу:
- Никак обозналась ты, женка!
- Эх душа-казак, скоро запамятвовал, - сокрушенно отозвалась женщина.
- Да я же Василиса! Может, и вспомнишь меня, голубь, как я поставила тебя
на астраханскую дорогу?
- Браты, - весело оповестил Брязга. - Да ведь это и впрямь Василиса.
- Э-ге-гей, здравствуй, красавица! - шумно приветствовал ее казак.
Василиса опять засияла. Уставясь радушно в Ермака, она сказала теплым
грудным голосом:
- Ну, сейчас, поди, узнал меня?
Теперь и атаман вспомнил встречу в лесном углу, и суровое лицо его
осветилось улыбкой.
- Ты, Василиса, - добрая баба, спасибо тебе за прежнюю послугу! -
ласково сказал он. - Откуда же ты взялась, и что за люди на берегу?
- И, милый! - живо отозвалась женщина. - Народ тут гулевой,
брательники мои. Рады будут, айда, казаки, за мной!
- Стой, не торопи, красавица! - остановил женку Ермак. - Кто у тех
гулебщиков атаман?
Василиса блеснула карими глазами и охотно ответила:
- Атаманят двое. Яшка Михайлов, брат мой... из Руси бежал от
боярина-лиходея...
- Аль мы будто сейчас не на Руси? - недовольно перебил Ермак.
- На Руси, это верно, - согласилась женка, - только Русь тут беглая,
гулевая. Айда-те за мной!
- Стой, а кто же второй атаман?
- Иванко Кольцо! Ух, и провора, и молодец! - оповестила Василиса.
Ермак сразу повеселел.
- Иванушко, вот где ты! Ах, милый, как совпало. Ну, женка, спасибо за
утеху. Веди, родимая, к Иванко Кольцо!
Она пошла рядом со стременем, заглядывая в лицо Ермака. Он крепко
сидел в седле, широкоплечий, строгий богатырь. Чувствовалась в нем
покоряющая сила, и Василиса - счастливая и гордая - не могла отвести от
него своих глаз.
Навстречу из избенки выбежал ладный молодец с озорным лицом и широким
вздернутым носом. Яркий румянец на лице оттенялся золотистой бородкой. На
бегу он вымахнул из ножен кривую сабельку и задиристо закричал:
- Стой, кто такие?
Брязга захохотал:
- Откуда только налетел такой петушок?
Ермак направил коня на ватажника, тот удивленно разинул рот и опустил
саблю. Всилиса повела бровью:
- Аль не признал, шальная головушка, набольшего? Молчи, Егорка. Мчи
до Иванки Кольцо, да живо!..
Казаки медленно продвигались по селению. У телег, груженных добром,
толкались мужики. Навстречу попадались хмельные повольники. Оии куражились
и кричали задиристо донской станице:
- Гей, бобровники, куда торопитесь?
- Козлодеры!
- Лягушатники!
Ермак ехал молча, насупив брови. На нем легкий шелом, колонтарь из
железных бляхах, скрепленных кольцами. Справа на боку короткий нож, слева
- тяжелая сабля.
За атаманом безмолвно покачивались в седлах казаки.
Тихо позвякивали удила, и звук этот вплетался в глуховатый топот
копыт. На Брязге стеганый кафтан, набитый пенькой и кусками железа, у
пояса турецкий ятаган. Озорные выкрики губельщиков обжигают сердце
Богдашки. Выхватил бы саблю и показал бы... Да нельзя: зол батька, взыщет
крепко.
Из-за мазанки вдруг выскочил пьяый казак огромного роста; размахивая
палицей, заорал:
- Браты, наших бьют! - и кинулся на Ермака.
Атаман весело прищурил глаза и укоризненно покачал головой:
- Эх, Колесо, Колесо, сдурел ты!
Казак взглянул в лицо атамана и радостно ахнул:
- Ермак! Браты, гей-гуляй, с Дону сила пришла!
Пошатываясь, он полез к Ермаку целоваться. Не сдежался, пролил
хмельную слезу. Но, завидя Василису, заорал:
- Прочь, бесова баба. Недоступница!
- Не гони, женка честная, хорошая, - мягко остановил Ермак.
Весело шумел оживленный базар. Дорогу преграждали возы, груженные
животрепещущей рыбой и всякой снедью. По майдану разносился неистовый
поросячий визг, хлопанье птичьих крыльев. Надрываясь, румяные, здоровенные
бабы-торговки голосили:
- А вот петушки - золотые гребешки...
- Кому горячих калачей?
- Вкусны блины и оладьи!
- Квасу! Квасу! Полугару!
Пахло свежим сеном, топленым молоком и человеческим потом.
Василиса искательно глядя в глаза Ермака, со вздохом сказала:
- Ох, и до чего же жизнь весела, казак... Айда в гулебщики!
- На эту стезю и путь держу! - улыбаясь ответил Ермак, и увидел
впереди домик, расписное крылечко, а на нем знакомую фигуру Кольцо.
Казак Колесо нырнул в толпу, не решился показаться атаману Иванке
хмельным. Василиса провожала Ермака до избушки. Остановившись неподалеку,
она по-бабьи пригорюнилась и ласково смотрела на атамана.
Ермак подъехал к крылечку, соскочил с коня.
- Иванушко! - протянул он руки. - Вот он где, бегун донской!
- Батько! - заливаясь румянцем, радуясь и не веря встрече, вскричал
Кольцо. Он проворно сошел с крылечка и крепко обнялся с атаманом. Казаки
окружили их, и каждый старался обнять и поцеловать Иванку. Ермак схватил
друга за плечи и повернул:
- Экий казачище стал. Широк в плечах, ус длинный и сам ухарь!
На крылечко выбежали донцы.
- Батько! - весело приветствовали они Ермака.
Сметил Богдашка Брязга: в темном проеме двери, забросив руки за
голову, потягиваясь, зевая, стоит стройная девка с русыми косами.
- Клава! - узнал казак свою зазнобу и бросился к ней.
- Жалуйте, браты, - позвал Ермака и ближних к нему казаков Иванко. -
А прочие - по соседям... Всех приветим.
Казаки соскочили с коней, привязали резвых к тыну. Стуча подкованными
сапогами, одни поднялись на атаманское крыльцо, а другие разошлись по
избам. Навстречу Ермаку встал плечистый, с угрюмым взглядом, бородатый
молодец и потянулся к нему.
- То Яшка Михайлов - атаман повольницы. Жалуй, Яшка, - Ермак, мой
верный дружок в сече! - сказал Иванко.
Атаманы крепко обнялись. Ермак радушно сказал:
- Наслышан, удалец, о тебе от женки Василисы.
- Сестра мне, в девках ходит, - сдержанно улыбнулся Яков и распахнул
двери. В синем чаду табачного дыма, в кругу тесно сбившихся, разгоряченных
и слегка хмельных повольников, павой плыла, сверкая длинными подвесками в
ушах, веселая Клава. А вокруг нее увивался, выкидывая коленца, молодой
черноусый казак.
- Шире круг! - лихо закричал он, увидя атаманов. - Раз-з-дай-ся! - И,
перехватив одобрительную улыбку Кольцо, так ахнул и свистнул
по-разбойничьи, такие пошел вязать кренделя и коленца, что видавшие виды
донцы застыли, очарованные русской, ни с чем в мире несравнимой по
молодечеству, лихой пляской.
Он дважды прошел вприсядку, то далеко выкидывая ноги, то мячом
взлетая от полу на человеческий рост. А Клава впереди него переваливалась
уточкой, манила улыбкой, рукой, - все зазывала к себе. Богдашка на сводил
глаз с удалой казачки, весь сжигаемый ревностью и радостью встречи.
- Их-х, разойдись, зацеплю, опрокину! - вскрикнул усатый казак,
взвился в воздух и, брякнувшись на пол, застыл на каблуках широко
раскинутых ног.
- Молодец, провора! - похвалил Ермак. - Впервое такую пляску вижу. -
За такой молодицей до ясного месяца подскачешь! - весело отозвался казак,
переглянувшись с Клавой.
Началось пирование. Ермака усадили в красном углу. Потупя очи, к нему
степенно подошла Клава и поднесла серебряную чару, наполненную до краев
кизлярским вином. Не пил атаман красного вина, но не пожелал обижать
девку. Одним махом опрокинул чару, крякнул и утер кудреватую бороду.
Казачка обожгла пламенным взором. Почувствовал он, как внезапно опалило
серде.
"Эх ты, зелье лютое, - недовольно подумал казак, - опять заныло!"
И, чтобы отвлечься от соблазна, спросил Кольцо:
- Ну как, Иванушко, возьмешь меня в повольники? Есть ли стружки?
- Батько, на реке стружки. Поклоняюсь тебе, будь у нас старшим. За
тобой на край моря!..
- Спасибо на добром слове, - сдержанно ответил Ермак. - Но только не
так старших выбирают. Что скажет дружина, - тому и быть! От века положено
громаде дело решать!..
Иванко встал, а рядом с ним, плечо в плечо, поднялся Яков Михайлов, и
оба дружно подняли чары:
- За батьку Ермака, браты! За дружбу и удаль!
Ермак опустил глаза и с достоинством поклонился повольникам:
- Спасибо, браты. Доброе слово не забудется...
Вечерело. Волга закурилась туманом. Казаки расходились на ночлег. В
темном переходе Ермака перехватила горячая рука.
- Иди ко мне казак. Перины взбила, - жарко зашептала Василиса.
Атаман привлек женку и губами приложился к тугой щеке.
- Спасибо, родимая. Однако не к тебе моя дорожка, не в перинах мне
нежиться, - ласково сказал он, и, видя, что женщина потупилась, добавил: -
Зарочный я! На суровом пути... Не гоже мне казаку млеть...
Он хотел что-то еще сказать, но в эту пору мелькнул огонек, и с
горящей лучиной на порожке встала Клава. Завидя Ермака с Василисой,
казачка вскрикнула и схватилась рукой за сердце. Лучина выпала из дивичьих
рук и погасла. Стало тихо, безмолвно, и густой мрак укрыл все кругом.
Порешили повольники - быть Ермаку атаманом. На том сошлись Иванко
Кольцо и Яков Михайлов. Надоели им обоим свары и споры о первенстве.
Обрадовались Ермаку. Отгуляли последние дни в Камышинке шумно, гамно.
Повольники, обнявшись, ходили по улице, лихо распевая:
Через борт волной холодной
Плещут беляки.
Ветер свищет, Волга стонет;
Буря нам с руки!
Подлетим к расшиве: - Смирно!
Якорь становой!
Шишка, стой! Сарынь на кичку!
Бечеву долой...
Далеко разносилась песня по волжкой равнине. Прекратила ее темная
звездная ночь да наказ Ермака: "Завтра на восходе на плав!"
Смутно на Волге маячили струги. По рощам засвистали соловьи. Щелкнет
один, подхватит другой, третий, а в заволжских поемных лугах ответят
дружки-певуны. Из-за кургана поднялись золотые рога месяца, и зеленый
призрачный свет засверкал на реке. Богдашка Брязга уловил минутку и нагнал
Клаву на лесной тропке.
- Погоди, милая, - ласкаво остановил девушку казак. - Присядем да
потолкуем, как мне быть?
Клава покорно и тихо опустилась на поваленный ствол сосны. Богдашка
сел рядом. Сладкая грусть и радость трепетали в сердце казака. Как
нарочно, ночь была ласковой и тихой: сияли звезды, дул теплый ветерок,
шептались быстрые струи. Богдашка осторожно обнял девушку, обдал ее
взволнованным дыханием.
- Любишь? - тихо спросил он.
Клава решительно повела головой:
- Нет!
- Кого же тогда держишь в думках? - настойчиво допытывался Брязга. -
Одного его... атамана... - хмуро ответила девушка, и ресницы ее задрожали
от обиды. - Да только он не глядит на меня...
Ревность острым ножом полоснула казака.
- Ты сдурела! - вспылил Богдашка. - Ему ведь за сорок годов, а ты вон
- яблонька в цвету!
- Ну и что ж, пусть за сорок годков! - противясь и отталкивая от себя
Брязгу, с усмешкой ответила она. - Оттого любовь, как добрая брага, слаще
будет и крепче!
- Так он же старый пень! - не сдерживаясь, раздраженно сказал
Богдашка. Клава вспыхнула, блеснула злыми глазами: - А вот и не стар! Не
полыхает, может, как ты, словно хворост, зато жару-накалу в нем больше,
чем у всех молодых!
- Дыму да копоти много! - съязвил казак.
- Врешь! Сильный он! И думку за всех нас думает! - горячо ответила
Клава. - Уходи, Богдашка, не люб ты мне! - она вскочила с места и
потянулась с тоской. - Эх, горе-горюшко, и приворожить нечем. Никакие
травы, ни самые золотые слова не доходят до сердца.
- Оттого, может, и мил, что о другой забота...
- Опять врешь! - со злобой перебила Клава. - Нет у него другой... и
никакой! За это и люблю. И ничего ему не надо: ни любви, ни богатств! Ин,
впомни, на Дону из своей добычи одаривал всех...
- Вишь ты, - усмехнулся Брязга, - сладкий пряник какой. И Василиса к
нему тянется...
В руках казачки хрустнула сухая веточка.
- Марево это... - глухо промолвила она. Помолчала и со сдержанной
силой заговорила: - Не отдам его. Зарежу! И чего пристал ты, зачем
мучаешь? Не трожь меня, казак! Тронешь, братцу Иванке скажу...
- Говори, всему свету говори, моя ясынка, что ты мне краше света,
милее звезд, - страстно зашептал казак. - Чую, все уйдет, а я при тебе
останусь.
- Не нужен ты мне... Одна я останусь, или Волга примет меня, если не
по-моему будет, - твердо сказала казачка. - Прощай, Богдашка! - Она
повернулась и решительно пошла прочь.
- Эх, горяча и упряма девка! - сокрушенно вздохнул Брязга. - Вся в
брата Иванку Кольцо!
Он постоял-постоял на лесной тропке, прислушался, как удалялись шаги,
и, опустив голову, тяжелой походкой пошел к сельцу.
На высоком дубе, что шумит на Молодецком кургане, на самой верхушке,
среди разлапистых ветвей, сидел Дударек и зорко вглядывался в речной
простор. Сверкая на солнце, Волга стремниной огибала Жигули и уходила на
полдень, в синие дали. Берега обрывами падали в глубокие воды. По
овражинам ютились убогие рыбацкие деревушки. Далеко-далеко в заволжских
степях вились струйки сизого дыма - кочевники нагуливали табуны. Мила
казаку Волга-река, но милее всего его сердцу добрый конь. И мечтал Дударек
о лихом выносливом скакуне. Напасть бы на кочевников и отобрать
сивку-бурку, вещую каурку. Вскочить бесом ей на спину, взмахнуть булатной
сабелькой и взвиться над степью!
"Эх, нельзя то! - огорченно вздохнул казак. - Батькой зарок дан - не
трогать кочевников!"
Дударек нехотя отвернулся от ордынской сторонушки и глянул вниз по
реке. Там, вдали, на Волге возникло пятнышко. Наметанный глаз дозорного
угадал: "Купец плывет! Ух, и будет ныне потеха!".
Он терпеливо выждал, когда в сиреневом мареве очертились контуры
большого груженого судна. Медленно-медленно двигалось оно с астраханского
низовья.
- Смел купчина, один плывет! - подумал Дударек, вложил два пальца в
рот и пронзительно свистнул. Казак, дремавший под дубом, очумело открыл
глаза.
- Чего засвистал, Соловей-разбойник? Что углядел? - с хрипотцой
спросил он.
- Вижу, - крикнул Дударек. - Вижу!
- Да что видишь, сказывай, башка?
- Купец с Кизилбашской державы идет. На мачте икона блистает. Никола
угодник, чего доброго, за лоцмана. Эх-ма, сарынь на кичку! - крикнул
Дударек и быстро спустился с дуба. На бегу к стану дозорщики кричали:
- Плывет, браты. Эй, плывет!..
Сразу забегали, засуетились повольники. Богдашка Брязга с багром
бежал к стругам. За ним устремилась его ватажка. Ермак, широкогрудый, в
голубой рубашке, с непокрытой головой, неторопливо шел к берегу. Ветер
трепал его густые курчавые волосы. Рядом с Ермаком вышагивал Иван Кольцо.
Завидев брата к нему бросилась Клава:
- Братику, возьмите с собой!
Ермак строго взглянул на озорное лицо станичницы:
- Девке с казаком не по пути! Вертай назад!
Клава обожгла взглядом атамана и схватила брата за руку:
- Упроси, Иванишка!
- Не можно, по донскому закону. Иди к Василисе, ухваты по вас
соскучились.
Девка сердито изогнула темные брови, бросила с вызовом:
- Нелюдимы... Скопцы...
- Ах ты... - озлился Кольцо и сжал кулак. - Я те отхлещу!
Клава закусила губу, глаза ее дерзко вспыхнули.
- А ты и рад! - усмехнулась она в лицо Ермаку, увидя, что он
улыбнулся. Атаман посуровел: - Казачья воля не терпит женской слабости.
Вот и раскинь умом, синеглазая, - веско ответил он.
Шелестя кустами, атаманы ушли к стругам, а Клава все стояла и думала:
"И чем я ему не по душе? Неужто и верно, Василиса околдовала его... И что
только хорошего он нашел в этой веретенной бабе, в корове?" - казачка
гневно сдвинула брови, и на густых ресницах ее заблестели слезы. Она
стряхнула их, выпрямилась и пошла к стану.
Синий дым костров растаял, и в стане наступила глубокая тишина. Клава
присела на камень и вгляделась в речную даль. На зеленом изгибе Волги
показалось суденышко с распущенными парусами. Дул полуденный ветер, но его
не хватало, чтобы осилить могучее течение. По берегу стайкой тащили бечеву
бурлаки. Издалека, как тяжкий стон, доносилась их песня... Скорее угадать,
чем услышать, можно было ее слова:
Ох, матушка-Волга,
Широка и долга!
Укачала, уваляла,
У нас силушки не стало,
О-ох!
Лицо Клавы затуманилось. Она обернулась и увидела, как на ертаульный
челн проворно прыгнули братец Ивашка с пятью удальцами, оттолкнулись и
быстро пошли в стремнину. За ними, пока держась у берега, таясь в зеленой
тени, поплыли другие струги. На одном стоит Ермак, широко расставив ноги,
настороженный и властный. Близко к атаману сидит Брязга. "Провора-казак, и
мастер на сердечные слова, улестит любую. Нет, не он мне надобен! Такого
подомну и будет под пяткой. Эх, Ерм-а-ак!" - с грустью вздохнула Клава.
Тряхнула головой и, поднявшись с камня, побрела по стану. У шалаша
Василиса в синем сарафане могучими руками чистила рыбу. Работала она
споро, ладно, - из-под острого ножа так и сыпалась серебристыми блестками
рыбья чешуя. Под работу тихо напевала:
Я нарву цветов, совью венок
Милу другу на головушку...
Носи, милый, да не спрашивай,
Люби меня, да не сказывай...
- Это кому же ты венок плетешь, корова? - посмотрев на Василису,
насмешливо спросила Клава.
- А хошь бы и ему! - подбоченясь в крутые бедра, с вызовом ответила
повольница. - Стоющий! Силен, кучеряв, такой в сладости кости сломит. Ах,
милая!
Глаза девки потемнели, она сжала кулаки и, надвигаясь на соперницу,
прошептала:
- Что говоришь, сатана старая...
- Я-то старая! - загораясь гневом, закричала Василиса, отбросила рыбу
и выпрямилась: - Эко, глянь, что я за ягода-малина!
Темноглазая, тугая, она и впрямь выглядела в самой поре. Засмеялась
так, что ослепительно блеснули ее белые, чистые зубы; бойко повернулась
вправо и влево перед казачкой.
- Гляди, вон какая я пышная! Зачем ему худерьба, башенка
астраханская? Любуйся! - Василиса притопнула ногой в козловом башмаке и
звонко шлепнула себя ладонью.
Едкий занозистый смех соперницы перевернул сердце Клавы. В траве, у
колодца, валялся тяжелый старинный топор-дроворуб, переделанный из
стрелецкой секиры. Казачка рванулась к нему...
- Зарублю!..
Василиса схватила острый нож, повела злыми глазами:
- Не посмеешь. Зарежу...
Напряженно разглядывая друг друга, с минуту стояли соперницы, полные
неукротимой злобы, жгучей ревности, сторожа каждое движение друг друга.
Обе - стройная, розовая казачка и кареглазая, налитая силой и здоровьем
повольница - были одинаково страшны.
Первой очнулась Клава. Усмехнулась криво, уронила топор и медленно
пошла прочь. Облегченно вздохнув, опустила нож и Василиса.
Волга текла навстречу, могучая, веселая, играя на солнце серебристой
чешуей. Вправо тянулись длинные песчаные отмели. Нижегородский купец
Яндрей - толстомордый жох, провора - сидел на скамье у мурьи и поглядывал
то на парус, то на бурлацкую ватагу. Глаза Яндрея - сытые, довольные -
щурились от речного блеска.
Влево береговой осыпи, по раскаленному галечнику, согнувшись в три
погибели и навалившись на лямочные хомуты, бурлаки тянули бечеву. Ветер
стих, паруса обессиленными болтались на реях. Купец покрикивал на
бурлаков:
- Эй ты, лягва болотная, шевелись бодрей!
Вел ватагу гусак, он и песню заводил:
Вы, ребята, не робейте,
Свою силу не жалейте!
Эх, дубинушка, ухнем!
Эх, зеленая, сама пойдет!..
Глядя на хлопотунов, купец Яндрей самодовольно думал: "Дика земля,
дикий народ, - на том жить можно. Исстари боярин да купец крепко стоят за
мужицкими горбами!"
- Эй, Ермошка, жбан квасу! - крикнул он тощему унылому приказчику.
Тот угодливо сбегал в камору, притащил квасу. Яндрей жадно припал к жбану.
Утолив жажду, погладил живот, крякнул: "Хорошо!.."
И все ему в этот жаркий солнечный день казалось приятным. Был он
здоров, силен и удачлив: ловко обменял в Кызылбашской земле пеньку, мед,
меха соболиные на узорье цветное, на шелка, ковры и платки расписные,
мягкие, теплые, связанные из легчайшего козлиного пуха. Верилось Яндрею в
свое счастье, так и подмывало его пуститься в пляс, да жара стоит. Он
щелкнул пальцами, весело взглянул на Ермошку...
А тот словно застыл на месте, лицо с редкой молчаливой бороденькой
вытянулось, стало тревожным:
- Ох, господи, Молодецкий курган близится. Пронесите, святые
угодники!
- Да ты что струсил? - выхваляясь своей смелостью, выкрикнул купец. -
Кличь ружейников, ставь еще парус, да эй вы, дружней, робята! Ведро
хмельного, торопись!
Гусак заорал ватаге:
- Слышали... Разом, эх да... - и снова завел на все тихое раздолье:
Эх ты, тетенька Настасья,
Раскачай-ка мне на счастье...
У-у, дубинушка, ухнем!
У-у, зеленая, сама пойдет!..
- Ходу! - горласто приказал купец и вдруг оторопел.
- Куда, батюшка, торопиться? - загалдели бурлаки. - Глянь-ка, станица
спешит!
Гусак сбросил лямку и устало опустился на песок, за ним бросили
бечеву ватажники. Яндрей подбежал к борту судна и загрозил кулаками:
- Галахи, что расселись! Шкуру спущу!.. Торопись, проскочим!
- Поздно, батюшка, - смущенно отозвался приказчик. - Становись на
колени да молись Господу, может солнышко в последний раз видим...
- Да ты сдурел? Может то и не станица, а рыбаки на тоню выплыли, -
запротестовал купец.
Ружейник, стоявший у борта, хмуро отозвался:
- Какие рыбаки? Не пора им. Нешто не примечаешь, хозяин, как упористо
гребут. Рыбаки неторопко, покладисто идут - на весла не ложатся. Казаки
спешат!
- Братики, за пищали! - завопил купец. Он смахнул шапку и закрестился
часто. - Свят, свят, обереги нас, Миколка угодник. Коли уберегешь, пуд
воску на свечу в обитель сдам! - он подошел к пищальникам и стал пытливо
вглядываться в их отчужденные, хмурые лица. "Продадут, как Бог свят,
продадут", - с опаской подумал Яндрей и позвал приказчика:
- Ермошка, кати сюда бочонок хмельного. Пей, братцы, жалую. Ничего не
жалко, только обороните!
- Ты, хозяин, не лебези! - строго остановил его старшой охраны. -
Вином не купишь, а биться с повольниками по уговору будем...
Яндрей со страхом взглянул вперед. Из-за солнечного плеса выбежал
ертаульный струг в шесть весел. Шел он ходко в самой стремнине, а из
тальника, подле речного устьица, утиной стайкой вынырнули струги. Сидели
они низко в воде, и только сверкающие брызги алмазной россыпью разлетались
с быстро взмахиваемых весел.
На переднем струге, под парусом, стоит кудрявый детина с густой
смоляной бородой. Он протягивает в направлении купецкого судна руку и
что-то кричит. Легкий речной ветер доносит глухой рев голосов и свист.
Струги полным-полны ватажниками. У Яндрея на лбу выступил холодный, липкий
пот.
- Братцы не выдавай! Ермошка, топор мне! - а сам кинулся в мурью. В
ней образ Николы мирликийского, перед ним лампадка теплится. Купец
бухнулся на колени и стал со слезой просить:
- Сбереги, святитель, добро мое! Ей-ей, не забуду. Во Нижнем
Новгороде молебен отстою. Ей-ей, нищую братию семишниками одарю...
Рядом зашумела вода, раздались буйные окрики:
- Эй, бурмакан-аркан, кидай пищали, а то в Волгу пометаем!..
Яндрей зажмурил глаза: вот когда беда подкатилась к порогу. По палубе
затопали тяжелые шаги: разбегалась охрана. Приказчик пронзительно завыл:
- Сгибли, ой, сгибли, братушки...
Словно кнутом хлестнул купца выкрик:
- Сарынь на кичку!
Яндрей схватил топор и выбежал наверх. Из стругов уже лезли
станичники. Багры крепко вгрызлись в борта. Высокий казак с кистенем
подбежал проворно к вопящему приказчику и хлестнул его в темя. И не пикнул
Ермошка, - вытянулся насмерть. А казак кричал:
- Батько, одного угомонил!
Ермак перебрался через борт, и вот он, как чугунный, крепко расставив
ноги, стоит перед пищальниками:
- Ну, что удумали? За купца биться станете или жизни надо? - озорная
усмешка блеснула в курчавой бороде.
Старшой пищальник ответил за всю охрану:
- Жизни нам!
- Коли так, складывай пищали да сходи на берег!
- Разбойники! - завопил купец. - На трудовое позарились! Не дам,
непущу! - А мы и спрашивать не станем! - с насмешкой сказал ему Ивашка
Кольцо и перехватил топор. - Братцы, кунай его в воду!
Повольники скрутили купцу руки и подвели к Ермаку. Атаман нахмурился,
неприязненно глянул на Яндрея.
- Чего вопил?
У купца перехватило дыхание: по глазам Ермака угадал он свою судьбу и
сразу опустился на колени.
- Батюшка, половину добра бери, а другую мне оставь, - взмолился
Яндрей. Ермак усмехнулся: - Жигули, купец, еще не минул. Там вторую
половину возьмут. От хлопот тебя избавим...
- Душегубы! - рванулся купец и бросился на Ермака. Могучий кулак
опустился на голову Яндрея.
- Кончай, да грузи тюки! - крикнул повольникам атаман.
Купца схватили и, раскачав барахтающееся цепкое тело, бросили в самую
крутоверть.
- Помяни, господи, его душу! - крикнул в догонку Богдашка Брязга и
побежал к трюму. Сорвали замок и стали вытаскивать товары и грузить на
ладьи.
Бурлаки сидели на сыром песке и, понурив головы, ждали своей участи.
- А с нами как, атаман? - спросил Ермака гусак ватаги.
- Выдать им бочку меду, да куль муки, да на рубахи, и пусть уходят
подале от беды! - распорядился Ермак и стал поторапливать казаков...
Опустились сумерки. На реке опустело. У берега запылал костер,
бурлаки черпаком по кругу распивали мед и поминали купца:
- Скареда был...
- Каждый кус в счет клал.
- Ни отвального, ни отчального, одна брань.
- Ни лаптей, ни щей...
Гусак тяжело вздохнул и обронил:
- Солона ты, жизнь бурлацкая. Выпало счастье, гуляй орава!
Волга покрылась мраком, в котором слышался плеск волн. Шумели темные
леса. Бурлаки захмелели и завели веселую:
Ночуй, ночуй, Дунюшка,
Ах, да ночуй, любушка.
Ты ночуешь у меня,
Подарю, дружок, сережки я...
А в эту пору повольники вернулись в стан. Ермак поднялся на крутоярье
и вдалеке во тьме увидел пламя: горело подожженное купецкое судно,
удалявшееся в низовье...
Василисе снился сладкий сон. Вывезли из набега повольники богатств
видимо-невидимо. Ермак сам надел ей на шею жемчужное ожерелье и сказал:
"Носи на счастье, радость моя!"
Проснулась и сладко потянулась: в большом крепком теле все ликовало.
Вышла из шалаша, предрассветный ветерок рябил волжскую воду, соловушки
допевали свои песни, а неугомонные коростели поскрипывали в густых травах.
Облака засветились нежным сиянием: за Волгой, на дальнем степном окоеме,
блеснула кромочка восходящего солнца. Василиса поднялась на камень, и
перед ней как на ладони раскрылась заречная равнина. Серебром сверкал
росистый ковыль, и по глухой степной траве уходил все дальше караван
верблюдов с покачивающимися на их горбах азиатами. Со своими необозримыми
стадами кочевники перебирались на новые места.
Казачьи струги стояли на причалах, за густыми зарослями ракитника, и
тут же на лужайке дымился костер, а подле него повольники дуванили добычу.
Рядом с огнем сидел Ермак, освещенный восходом, и в утренней тиши до
Василисы порою доносился его голос. Повольницу умилили и восход, и Волга,
а больше всего густой голос человека, к которому тянулось ее сердце.
- Господи, Господи, как радостно жить...
Она соскочила с камня и упругой походкой поспешила к кринице
умываться. Прошло немного времени, и в становище запылали костры,
забурлила-закипела вода в чугунах, в которых варилась наваристая стерлядь.
Скоро казаки уселись у больших котлов и принялись жадно хлебать
стерляжью уху. Насыщались и хвалили Василису. А она краснела, замирала и
подкладывала Ермаку лучшие куски.
Атаман был всем доволен, весело поглядывая на казаков и ладную
хозяйку. Не скрывал он, что Василиса нравилась ему, - и лицом, и добрым
нравом, и умением хозяйничать.
Яков взглянул на атамана и с хитрецой спросил:
- Для кого же ты выдуванил свой жар-цвет?
Атаман улыбнылся, встал и, развернув холст, вынул оттуда платок. Он
распахнул его, и под солнцем вспыхнуло жар-пламя. Оно трепетало,
переливалось яркими нежными цветами и тешило глаз.
- Василиса, поди сюда! - поманил повольницу Ермак, и когда она,
замирая от сладкого предчувствия, робко подошла, накинул ей на плечи
дивный платок:
- Носи на радость всем нам, краса-хозяюшка!
Баба обомлела, прижала к груди дарунок.
- Ахти, радость!
Глаза ее залучились, и в них светилось столько счастья и преданной
любви, что брат с удивлением спросил:
- Ты что так, ровно красна девица?
Ермак ласково и чуть с усмешкой следил за Василисой.
Рдея от нахлынувших чувств, повольница все еще стояла и прижимала
платок, когда распахнулся полог и из шалаша вышла заспанная Клава. Казачка
слышала все от слова до слова, и жгучая ревность жгла ее огнем. Бесстыдно
вихляя бедрами, прошла она к огнищу и, через силу улыбаясь, проговорила:
- Ну и станичники, от старой бабы разомлели!
Любовное пламя в глазах Василисы мгновенно сменились гневом. Она
готова была вцепится в косы соперницы, но, встретив предупреждающий взгляд
Якова, круто повернулась и ушла...
Весь день гуляли-бражничали казаки, распевали раздольные песни,
плясали. Богдашка Брязга, выстукивая частую дробь каблуками, ухарски
приговаривал:
Никому так не досталось,
Как мне, грешной сироте:
Съела рыбушку сухую -
Защемило в животе...
Выхаживая по кругу, он подмигивал Клаве, а та, словно ей было очень
весело, смеялась и дразнила казака, то принимая вызвывающие позы, то
призывно щуря глаза. Потом она, гневно взглянув на Ермака, повела Богдашку
к обрыву и здесь, хотя сердце ее щемила тоска, шепнула ему:
- Терпи, казак, атаманом будешь...
В полночь все небо над Волгой застлало тучами, начал накрапывать
дождик и погромыхивать гром. От особенно сильного удара Ермак проснулся и
сейчас же услышал два спорящих голоса за пологом шатра. Атаман
прислушался: узнав голос казака Дударька и Василисы.
- Пусти! - настойчиво просила Василиса. - Мне только слово сказать...
- Убьет и меня, и тебя. Уходи, пока не бита! - пригрозил казак.
- Уймись, шалый. Непременно наградит, - уговаривала баба.
- Будет ливень, торопись, чернявая, - не сдавался Дударек.
- Милый мой, да куда ж я укроюсь в такую пору? - жалобно простонала
женщина, и не успел казак ухватить ее за руку, как она скользнула в шатер.
- Ну и бес-баба, свяжись только с такой! - с досадой проговорил
Дударек. - Ну, да ладно, пусть сами теперь во всем разбираются...
Всю ночь над Волгой и крутыми ярами бушевала гроза; только к утру
утих ливень и, как ни в чем не бывало, взошло ликующее солнце. Под его
лучами задымилась мокрая земля и засверкали дождевые капли на деревьях,
кустах и травах. Проснулись птицы, и чистый свежий воздух огласился пением
и свистом. В эту пору Иванко Кольцо отправился к кринице умываться и вдруг
услышал негромкий женский плач. Иванко прислушался. Всхлипывала баба,
горько-страстно жалуясь на свою судьбу. Кольцо осторожно пошел вперед. Под
развесистой березой, на влажном мшистом пне сидела Василиса. По тугим
смуглым щекам ее катились слезы.
- Ты что? - спросил Иванко. - Кто обидел?
Повольница сквозь слезы пожаловалась:
- Бат-ть-ко...
- Ишь, ты! - усмехнулся казак. - По виду строг и будто посхимился, а
сам в темную ночь добрался-таки до медовой колоды...
Василиса вспыхнула:
- Не мели, Емеля! Постыдись...
- Да я же правду?
- Все вы так, словно борзые кобели, а батько иной... Ох, горько!
Оттого и плачу, что прогнал... И не дотронулся...
Иванко смахнул шапку и захохотал:
- Воды-то, воды сколько ноне! Потопнешь... Ух, и нашла о чем плакать!
Свято место впусте не бывает. Милая, - прошептал он. - Затосковалась, а? -
Он протянул к женщине руки.
- Уйди! - озлилась Василиса. - Не твоя я, не гулящая баба!
Она с силой оттолкнула Кольцо:
- Поищи другую красу-забаву, не по твоим я зубам, ласун...
Сбивая сверкающую росу, она заспешила к стану. Ошеломленный Иванко
один остался в лесу. "Ну и батько, - думал он, - пришил к себе бабу. И что
за петушиное слово у него, от которого все женки так ластятся?"
Налетевший порыв ветра перебрал листву и сбросил на казака обильную
капель, промочив его да последней нитки. Казак поежился и сокрушенно
вздохнул.
Дударек рассказал Клаве что было и чего не было. Загорелось сердце у
девки! Не дослушав казака, убежала в овраг и здесь, корчась от ярости, без
конца повторяла:
- Убью, убью змею...
До захода она бродила в лесу, думая, что сделать. К вечеру выходилась
и вернулась в стан тихая, ласковая, и прямо пошла к Василисе. Повольница
удивилась и приготовилась к отпору.
- Вот и я... сама к тебе пришла, - кротко заговорила Клава. - Уж и не
знаю, простишь ли, а больше не могу... совесть заела...
- Ты об чем это? - спросила Василиса.
- Да все о том же... обижала я тебя... А зачем? Что нам делить?
Так... затмило голову и больше ничего... Никого-то мне не надо и никто-то
меня не любит... А ты другое... Ты души в нем не чаешь... и он тебя
любит... Вот и живите. А со мной дружи! Рада я за вас... Всем сердцем
теперь буду...
Василиса обмякла, просветлела. На простодушном лице ее показались
слезы.
- Ой, спасибо, ясочка! - растроганно отвечала она. - Добрая я, не
люблю свары. И уж вот как подружим! - Она обняла казачку и сейчас же
захлопотала угостить ее.
- Милая, ничего не надо! - ответила Клава, - а вот бы рыбки нам
наловить, да чтобы ты атамана угостила. Стерляди я сколько сегодня
видела... страсть!
Василисе не раз за свою жизнь приходилось ловить рыбу, к тому же
хотелось скорее скрепить дружбу с казачкой, и поэтому, не долго думая, она
согласилась с предложением Клавы на ловлю стерляди.
В этот вечер женщины долго пробыли вместе, болтая о стане и о своей
жизни.
На другой день, чуть свет, Клава уже будила Василису:
- Вставай, вставай, подруга, не то запоздаем!
Волга в утренний час казалась особенно широкой и покойной. От
плавного ее течения веяло миром и тишиной. Ближний берег ее, весь заросший
дубовым лесом, еще дремал, но уже доносились от него чистые голоса рано
проснувшихся птиц. Небо на востоке алело, и вот-вот должно было выглянуть
солнце.
- Господи, какая лепость! - радостно вздохнула Василиса и взглянула
на Клаву. Глаза казачки были странно неподвижны. Она, казалось, настолько
сосредоточилась на одной своей какой-то мысли, что ничего не видела - ни
Волги, ни берега, от которого лодка отплыла уже далеко, ни своей
напарницы. Брови ее были сведены к переносью, а губы злобно кривились.
Василиса вздрогнула и, забыв про все на свете, со страхом уставилась
в лицо казачки.
- Хватит! - вдруг отрывисто сказала Клава и с шумом бросила весла в
лодку.
- Что ты? - тихонько вскрикнула повольница.
- Приплыли! - Казачка в первый раз за всю дорогу подняла глаза и
откровенно глянула на Василису. Та вгляделась в эти глаза и затряслась в
ознобе.
Подхваченная быстрым течением, лодка уносилась вниз.
- Греби! - не помня себя, проговорила Василиса. - Намет на стерлядь
буду кидать!
Казачка подалась вперед и хрипло выдавила:
- Молись, баба, убью тебя!
- Что ты! Что ты! Одумайся, Христос с тобой! - заслонилась рукой
повольница от страшных глаз соперницы, охваченных безумием.
- Не будет он твой! Поняла? - Клава схватила весло и замахнулась.
Василиса поймала ее руку:
- Господь с тобой, девчонка, нешто так можно?..
- Убью...
- Ратуй-те! Братики, - закричала Василиса, но голос ее оказался
слабым - спазмы перехватили горло. Клава наотмашь ударила ее в грудь.
Тяжелым телом Василиса навалилась на борт и опрокинула лодку. Задыхаясь,
барахтаясь, она тянулась ухватиться за казачку, но девка легко отплыла в
сторону и озорно закричала:
- Айда, плыви, бабонька, за мной!
Василиса ушла под воду, нырнула раз-два, прокричала в муке: "Гиб-ну,
бра-ти-ки!", и больше не появлялась.
Клава выплыла на берег. Она спокойно разделась, выкрутила мокрое
белье, отжала волосы и, одевшись снова, не спеша направилась в стан. На
душе у Клавы был мир и тишина, как у человека, совершившего неприятное, но
нужное дело. "Ну, девка, ноне мы одни с ним! Заарканю казака..." - покойно
думала она.
Прошла она немного... Внезапно кусты распахнулись и на тропинку вышли
два казака. Старший из них - бородатый, с серьгой в ухе - схватил Клаву за
руку:
- А ну, душегубка, айда с нами в стан!
Клава рванулась, закричала:
- Пусти, охальник!.. Брату Иванке расскажу...
- Молчи, проклятая, пока кровь наша не взыграла! - оборвала
бородатый. - По донскому закону будешь держать ответ.
Второй казак - молодой простодушный парень - смотрел на девку
изумленно, раскрывши рот.
Клава поняла, что станичники видели все, затихла, смирилась...
С быстротой молнии стан облетела весть о беде на Волге. Клаву
привязали к столбу, врытому в землю, и ударили в набат. Из всех землянок,
со всех сторон к столбу потянулись люди. Одни смотрели на убийцу и молча
отходили прочь, другие вслух соображали, что будет с девкой.
До полудня простояла Клава под палящим солнцем. Голову она уронила на
грудь - от усталости, да и стыдно было смотреть на знакомых. Не подняла
она ее и тогда, когда приблизился Брязга. Казак долго, с перекошенным от
жалости и любви лицом, простоял возле девушки. Ничего не сказал и
медленно, как от усопшей, побрел в свою землянку.
В полдень сошлись казаки, показался и батька с атаманами. Клава
пересилила себя и, вскинув голову, посмотрела на Ермака. "Казнит иль нет?"
- спрашивал ее взгляд и, не получив ответа, перебежал на Якова Михайлова.
Здоровенный казак вдруг обмяк, еле передвигал ноги. В глазах его читалось
большое горе.
"Этот не простит", - решила Клава, но странно, ей вдруг стало жалка
казака, хотелось упасть ему в ноги и молить о прощении.
За плечом батьки она увидела Иванко, бледного и мрачного. Он не
поднимал глаз на сестру.
Ермак вошел в круг и поднял руку. На майдане все стихло.
- Отвечай, девка, ты сгубила Василису? - громко спросил атаман Клаву.
- Повинна я, - искренно ответила казачка.
- Пошто ты сробила так? - снова спросил атаман.
- Из ревности. Ополоумела от обиды, - тихо обронила Клава и опустила
глаза. - И сама не знаю, как это случилось...
- В куль ее да в воду, распутницу! - закричал Дударек.
Казачка вскинула голову, глаза ее блеснули:
- Врешь, Дударек, не распутница я! - громко ответила она. - Казните
меня по закону, а гулящей я не была!
- Повольники! - обратился Ермак к казакам. - Как судить будем?
На круг вышел Иванко и поклонился товарищам:
- По донскому закону. Как сказал Дударек, тому и быть!
- Иванушко, братец! - вскричала Клава. - Покаялась я... прости для
Бога! Кольцо отбросил со лба чуб и с угрюмой решимостью сказал: "За
погубленую душу!" Казаки загалдели, каждый свое. - В Волгу пометать! -
Каменьем побить! - Степным конякой истоптать! Ермак сумрачно молчал.
Широко раскрытыми глазами Клава смотрела на атамана. Она не ждала пощады,
но так хотелось жить... Под грозными выкриками она вздрагивала каждый раз,
словно от ударов кнутом.
- Что молчишь, батько? - спросил побледневший Иванко Кольцо.
Ермак встрепенулся, словно сбросил огромнул тяжесть.
- Браты, казаки, - заговорил он, - не к лицу нам с девками рядиться!
Напрасно кровь пролила, горячая головушка! Не мы ей судьи. Пусть уйдет она
от нас. Не место ей среди повольников. Это верно, что у нас самих руки в
крови. Но бьемся мы в честном бою. Правого и несчастных не трогаем...
На майдане было так тихо, что каждый слышал, как дышал сосед. И вдруг
лопнула эта тишина.
- Любо, батько! Ой, любо говорит! Пускай уйдет... - зашумели казаки.
- Уйди от нас, убийца, - не браты мы тебе! Отпустить ее! - властно
приказал атаман и, протянув руку, закончил: - Вот дорожка и уходи по ней!
Клаву развязали. Толпа повольников расступилась, и она, шатаясь,
пошла мимо гневных и жестоких глаз.
- Братец Иванушка, где ты, дай простимся, - вдруг взмолилась она,
пройдя немного.
Иван не отозвался. Потрясенный всем случившимся, он один не смотрел
на уходившую сестру и впал в забытье. Потом очнулся, подошел к Ермаку и
крепко пожал ему руку:
- Во веки веков не забуду...
Атаман ничего не ответил.
А Клава, с душой, наполненной тоской, уже выходила из становища и
поднималась на холмик, с которого тропинка убегала вдаль. Ветер шевелил ее
пестрое платье, играл растрепанными волосами. До самой последней минуты,
пока она не скрылась, все в стане смотрели ей вслед. Еще минута, другая, и
она исчезла в жарком полдневном мареве.
2
Есть на Волге уголок, где на правобережье поднимаются ввысь
беспрерывной грядой утесы - Жигулевские горы. Они перегораживают грозной
стеной могучую реку и, чтобы вырваться на простор, Волга крутой петлей
обегает их и снова быстрой стремниной торопится на полдень.
Жигули!
С давних-предавних времен русский народ поет о них, рассказывает
сказки и легенды. Место дикое, глухое, - есть где укрыться беглому
человеку. До самых небес поднимаются крутые вершины, поросшие дремучим
лесом. Не видать в них человеческого жилья, не слыхать и людской речи. На
девяносто верст шумит и ропщет зеленое море ельника, сосны и дубняка. В
скалах Волга вырыла пещеры, леса пересекают глубокие дикие буераки, а
поперек всей луки течет на север малая, но шустрая речка Уса. Своим
истоком она подходит на юге почти к самой Волге.
В том месте укромном и диком, - небольшие деревушки, а окрест, по
глухоманьям, становища жигулевской вольницы.
Шли-брели сюда обиженные, обездоленные, неспокойные шатай-головушки
со всей Руси. Каждую весну, когда обсыхали дороги и тропы, а земля
становилась теплой и одевалась в кудрявую зелень, пробиралась на Волгу
бродячая Русь. Брели лесами, укрываясь в болотах и глухих местах, тащились
на простор разутые, оборваные; пробирались бурлаками под лямкой, терзая
плечи и надсаживая грудь, по бечевникам Оки, Камы и Волги.
Бегли сюда холопы, колодники, плыли казаки - донские и днепровские.
Скрывались сюда монахи-расстриги, провинные попы и всякого звания люди,
которые ушли от приказных ярыжек и острожной цепи. Но больше всего
собиралось здесь удалых буйных головушек. И никто у них не спрашивал, кто
они и откуда, какой веры, и что за грехи пригнали сюда.
- Все будет забыто и смыто светлой волжской водицей, - сказывали
жигулевские повольники. - Не смоет водица, кистенем отмолишь!
Оттого Жигули - опасное и тревожное место для торговых караванов. На
вершинах утесов и стерегут казацкие дозорные, не плывут ли струги?
- Гей-гуляй, Волга! - обрадовались казаки, когда Ермак позвал их в
Жигулевские горы. И были у атамана свои тайные думки: место крепкое,
надежное, и вольницы хоть отбавляй, - можно пополнить свою силу да и взять
крепко в руки весь водный путь.
Плыли вверх под упругими парусами. Низовой ветер поднимал волну,
торопил струги. Казаки проворно и дружно гребли веслами, а мимо плыли
степные места, на правобережье - курганы, и о каждом народ хранил свое
заветное.
Дед Власий примостился на скамье, перебрал струны. Гусли издали
певучий напев. Старик прислушался, поднял голову и заговорил ласково:
- Поглядите, сынки, за меня на свет ясный, на заречные дали, на
бегущие облака, а я только в юности все зрел, да в народе обо всем
наслушался.
Ермак улыбнулся и попросил:
- Ты, дедка, спой нам про Жигули да могутную русскую силу, которую ни
каленым железом, ни хитростью не сломишь!
- А что спеть, - и не знаю: много песен о Жигулях поют, много сказов
сказывают. А коли про могутную силу речь идет, раскажу, сынки, вам про
двенадцать удалых сестер...
Старик откашлялся, огладил бороду, прислушался к плеску волжской
волны. - Крута и сильна наша Волга, да русский человек сильнее, одолеет он
Волгу. Так слухайте, казаки, слухайте, вольные люди...
Певучим голосом, медленно слепец повел свой сказ, время от времени
трогая струны. Гусли ожили и, вместе со старым, заговорили о том, что было
давным-давно...
- В Жигулях-горах, при устье Усы, в стародавнее времечко высился
могучий дуб. И грозы, и молнии не сломили его. Корни толстыми змеями ушли
в землю, а под ними - подземелье дивное таилось. И жили в нем двенадцать
сестер удалых - краше светлого месяца. На Русь через Волгу-реку, как и
ныне, татары и ногайцы ордой шли и зорили край. Навстречу им на крутые
жигулевские яры выходили двенадцать удалых сестер и били татарву неверную.
Ой, как били! Двенадцать годочков они оберегали Русь и не было им витязя
под силу, и не было им добра молодца на утеху...
- А ты не врешь, старик, - подбоченясь спросил гусляра Иванко Кольцо.
- Такой, как я, молодец, одолел бы и утешил сестриц!
- И-и, милый! - добродушно отозвался слепец. - Чую хорош и красив ты
собой, да не тот. Ты послушай-ко, не в обиду тебе будь сказано, похлеще
тебя удальцы в Жигули приходили, да всех их красы-девицы великой силой
своей валили оземь, как колос в поле. И вот дождались. Единожды пришел к
ним, к дремучему дубу, калика перехожий из святорусской земли. Ростом был
он мал, бородой курчавой сед, а ногами крив. Засмеяли его удалые девки и
гнали прочь: "Иди, иди, странничек, не тебе с нами тягаться!" - "А ну-ка,
милые, пусть хоть младшенькая из вас потягается со мной", - не отставал
калика перехожий.
Ладно. Чтобы спровадить прилипчивого мужичка, согласились сестры.
Вышла младшенькая, как росинка свежая, ровно яблонькин цвет румяная, как
ядрышко крепкая. Схватилась со стариком, да опомниться не успела, как он
бережно положил ее на шелковую мураву. И тогда вышла вторая сестра, и ее
калика перехожий осилил. Так всех до единой и поборол старик.
- Ишь ты, старичок - божий бычок. Не верю такому диву, дедко! -
усмехнулся Кольцо.
- А ты верь не верь, а что сказывается в народе, то и свято, -
ответил гусляр. - Золотое словечко народом не зря говорится, не по-пустому
сеется...
- Это ты верно, гусляр, поведал, - ободрил старика Ермак. - Под
каждой байкой захоронен добрый разум. Рассказывай дале, батюшка...
- А вот и дале мой сказ. Не то диво-дивное, что всех двенадцать
сестер поборол калика перехожий, а то, что после свершилось... Солнышко
упало за горы, и пригласили сестрицы гостя в свое подземелье. И вот,
сынки, вошли двенадцать удалых сестер туда девками, а на утро все до одной
вышли бабами. "Гой еси ты, калика перехожий, много ли у вас на Руси
богатырей таких?" - спросили дорогого гостя сестры. Старик смиренно
поклонился им и ответил: "Что я за богатырь, сами видите, милые: и сед, и
мал, и ногами крив. Самый я последний из последних на русской земле, самый
немощный из придорожных старцев". Возрадовались сестры: сильна и крепка
Русь, могучий у нее корень, никому - ни злому татарину, ни другому лютому
врагу не выкорчевать его отныне и до века. Золотое семечко посеяно, и
колос будет тугой и тучный!
Слепец тронул струны и запел протяжно:
Эх, да дороженька тырновая-я,
Эх, да с Волги-реки...
- Молодец, старик, добрую поведал байку... - похвалили старика
казаки. Ветер хлестал парусами, подгонял струги. Гремели уключины - казаки
упружисто гребли. Уходили назад низовые приволья, степи, камыши и
тальники, и вдали темной грядой уже смутно маячили Жигулевские горы.
Повольники обогнули их и свернули в устье Усы.
Неприветливо встретила казаков лесная трущоба. Откуда ни возьмись, на
берег вышли горластые, задиристые детины:
- Эй, кто такие? Откуда принесло? - В руках у лесовиков дубины из
корневищ, пищали за поясом. - Давай поворачивай назад, зипунщики! -
кричали они и угрожающе трясли дубинами.
Прежде чем Ермак успел что-либо ответить, с одного из казацких
стругов раздался насмешливый голос:
- Братцы, глядико-сь, это же кикиморы лесные!
- Сами вы кикиморы! - на замедлил с ответом огромный белесый детина с
большой круглой головой. - А ну-ка, хлопцы, скличь наших, мы этих пришлых
в дубье возьмем.
Казаки загорячились и начали выхватывать сабли. Орава лесовиков
сгрудилась на берегу и тоже рвалась в бой. Особенно кипятился маленький,
похожий на ярыжку, человечишка. Он юлил в толпе и выкрикивал:
- Бей их, браты, гони их прочь!
Назревала злая схватка.
Но ссориться с лесовиками не входило в расчеты Ермака. Надо было
немедленно вмешаться. Атаман поднялся во весь рост и, тяжелый, властный,
одним грозным окриком угомонил станичников. Затем он, помолчав, обернулся
к людям на берегу и уже по-другому, весело и с лаской выкрикнул:
- Здорово, браты! А скажите, чьей вы ватаги, удальцы?
- Мы атаманские! - выпятив грудь, важно ответил белесый детина. - По
всей Волге гремит Федька Молчун!
Много на волге промышляло ватаг, но Ермак ничего не слыхал о Молчуне,
однако же и виду не подал об этом.
- Добрый ухарь Федька Молчун! - уважительно сказал он. - Слух по
Волге катится. Да и вы - один к другому молодцы.
Повольникам на берегу похвала атамана пришлась по душе, они замахали
шапками.
- Что же, греби выше и ставь стан! - заговорили они. - Мы разве
что...
- И за это спасибо, браты, - про себя усмехнувшись ответил Ермак.
Казаки, не мало удивляясь, что атаман их такой мирный, дружно ударили в
весла и темной струей Усы поплыли вверх по реке среди дремучих чащоб,
подступивших к речке. Вековые сосны тянулись к облакам. Торжественная
тишина наполняла глухомань. Поворот, и перед станицей внезапно
распахнулась светлая, веселая елань.
- Тут и быть стану! - сказал Ермак и повелел пристать к берегу.
Разом оживились дебри, задымились костры, и казачий говор повис над
Усой.
Через несколько дней, в которые Ермак, не теряя времени, старался
сблизиться с Молчуном и его ватагой, в стан пришел тонконогий ярыжка и
запросился к атаману. Казаки доставили его к Ермаку. Ярыжка полез за
пазуху и вынул мятый лист.
- Это что за чудо-юдо? - удивился Ермак, разглядывая лист.
- То грамота от атамана Федора Молчуна тебе с повелением, - важно
вымолвил ярыжка. - Как нам известно, ты хочешь быть с нами заодно, так
вот, - наказано тебе идти к нему с дарами и поклоном, тогда и примет он
вас под свою высокую руку!
Ермак потемнел, сжал кулаки, но сейчас же взял себя в руки и,
сокрушаясь, ответил:
- Эх, жалость какая, в грамоте не силен я. Вот мои грамотеи разберут,
что к чему, а я подумаю, как честь вашему батьке оказать!
- То-то же, - чванливо сказал стряпчий. - Да и прикажи своим людишкам
накормить меня посытней, да медом попотчевать.
- Будет и это! - согласился Ермак.
Пока ярыжку угощали у костра, атаман обдумывал, как быть. С самим
Молчуном договориться не удалось - с норовом и вздорный человек, но со
многими его людьми казаки уже сдружились, и те не прочь были примкнуть к
станице. "Что ж, не вышло подчинить ватагу миром, придется это сделать
силой", - решил Ермак и подошел к костру.
- Ну как, уважили? - спросил он ярыгу. - А когда же к атаману вашему
жаловать - сейчас или после?
- Хватился! - захихикал ярыжка. - Завтра! Ноне атаман Молчун купецкие
струги встречает. В стане всего полусотня...
И впрямь, в горах и буераках уже гремело эхо - на Волге шла пальба.
Глаза Ермака блеснули.
- Поди из пушек твоего батьку купцы привечают? - усмехнулся он. И
вдруг лицо его стало жестким. - А ну, хватит жрать в два горла, пузо по
швам лопнет!
Ярыжка в изумлении раскрыл рот и подавился. Кость застряла в его
горле. - Ты... Ты... - заговорил он и запнулся, увидя лицо Ермака.
- Глотай скорей! - рявкнул атаман. - Помоги ему! - кивнул он Брязге.
Казак только и ждал этого, размахнулся и что было силы саданул ярыгу
по спине. Кость у того проскочила, он метнулся из-за котла, но Ермак
схватил его за плечи:
- Погоди! Веди нас до вашего стана.
- Ой, батюшки! Да ты что удумал?
- Веди, пока хребта не покрушил! - топнул ногой Ермак.
Через некоторое время повольники на стругах выплыли к устью Усы.
Момент был удачным для удара по стану Молчуна. Казаки быстро ворвались в
скопище шалашей и землянок. Впереди всех бежал Иванко Кольцо, крича:
- Дон гуляет! Ложись, кто за нас!
Яков Михайлов, - мрачный и жестокий после гибели Василисы, - поджег
становище. Черные клубы дыма поднялись над ельником, затрещал сухой
валежник. Повольники выбежали кто с бердышом, кто с пищалью, топором,
рогатиной. Одни из них сейчас же ложились, а другие начали свалку.
Знакомый Ермаку детина с белесыми вихрами не захотел ложиться. Поднял
дубину и взревел медведем, но, заметив атамана, опустил руки.
- Не буду биться за Федьку Молчуна, хвороба его задери! - отбросив
дубину, заявил он. - И ложиться тут не буду - не привык!
- Не ложись, брат - засмеялся Ермак. - А пошто на Молчуна так зол?
- Ему бы почваниться, да побить, а кого - не разбирает. Третьего дня
бабу в лесу обесчестил...
- Айда к нам! - позвал Ермак.
- Да и то, как обещал. Эй, блаженные, бросай драться! - закричал
парень. - Не надо Федьку криводушного!
- Как звать? - спросил атаман.
- Гаврюха, из рязанских мы... Тут бурлаки все... Эй, ребята,
кончай...
Схватка и без зова парня уже кончилась. Два-три ватажника были убиты,
остальные братались с казаками.
...В эту пору Молчун завидел дымный пал на Усе, дрогнул и начал
подаваться от купецких насад, однако ему не повезло: ядро угодило в струг,
и все, кто был на нем очутились в воде.
Федька всплыл и потянулся к берегу. Над водой стлался пороховой дым и
ел глаза. Фыркая и отчаянно ударяя руками, атаман еле держался на волне.
Вокруг него барахтались люди. А с бортов кричали стрельцы:
- Вон по тому огоньком!
Но Молчун все же доплыл, - вот уж рукой подать до берега. И вдруг из
кустов выскочили двое. Федька узнал их: то гусак Матвейка Мещеряк да Петро
- беглый пушкарь!
Молчун закричал им:
- Воры, спасайте своего батьку! Еле убрался...
Небольшого роста, рябой от оспы Матвейка хрипло отозвался:
- Сам-то убрался, а народу нашего сколь загубил?.. Молись, Федька!
- Да что вы, братцы... Одумайтесь! - еле держась на глубокой воде,
взмолился атаман. - Петро, ой Петро, грех удумали...
- Не кричи, грех - в мех, а тебя на дно! - мрачно пошутил пушкарь и,
схватив Молчуна за плечи, стал окунать. - Вот этак лучше... Ну, ну,
потерпи немного, смерть пошлем тебе легкую!
- Братцы, братцы, погодите, - просил, захлебываясь, Федька. - Я про
тайный клад поведаю...
- Погоди, - заколебался вдруг Матвейка. - Добро для артели сгодится.
- Пес с ним, с добром! - решительно ответил Петро. - Не надо ни злата
его поганого, ни серебра, слезами омытого! В омут его...
Пушкарь схватил обессиленного атамана и привязал к тяжелой коряге.
Кряхтя и сопя, ватажники сволокли и столкнули груз в омут. Заколебалась
волжская вода, и круги медленно пошли к берегу.
- Пошли ему, господи, долгое плавание, - перекрестился пушкарь. -
Попито-погуляно, есть чем помянуть.
Матвей Мещеряк почесал затылок и озабоченно сказал:
- Куда теперь нам податься, нешто к Ермаку, как звал он?
- Эх, милый, а куда же еще? Глянь на Волгу - широка, просторна
мать-река! Мы еще с тобой поплаваем, немало потопим бояр и купцов...
Из повольников Молчуна сколотили сотню, а над ней поставили старшим
Ивана Грозу - донского казака, сероглазого, с тяжелой рукой.
- То ведайте, - сказал Ермак сотне, - Иванко не впусте назван Грозой.
Были денечки, когда он с донцами на Перекоп бегал на добрых конях и громил
орду крымскую... Служите братству верно!
Спустя неделю в Жигули примчали на быстрых конях всадники в пестрой
одежде: у иных на плечах контуши, шаровары же из шелка и столь необъятны,
что в каждую штанину по кулю упрятать впору; у других - расшитые цветными
шнурами венгерки, сапоги ловкого покроя. Ермак внимательно пригляделся к
новым гостям: казачий наряд мешался у них с польским.
С вороного доброго коня соскочил статный молодец с русыми вислыми
усами, смахнул шапку, а на бритой голове - чуб-оселедец.
- Ба! - засиял Ермак. - Знакомые удальцы, днепровские казаки! И чего
доброго, есть среди них запорожцы.
Прибывший вояка лихо закрутил ус и сказал Ермаку:
- Дозволь, батька, обнять тебя. Не будь я Никита Пан, если не сгожусь
тут.
- Сгодишься, шибко сгодишься, - радостно сказал Ермак: - Бился ты за
Русь да волю против ляхов-панов, турок, татар, против насильников наших.
Много их тут на большой дороге - Волге-матушке плывет, есть где твоему
удальству сказаться... Будь ты, Никитушка, нашим братом! - атаман обнял
Пана и повел в свой шатер.
Ранним утром в стан прибежал дозорщик и сообщил Ермаку:
- Батько, персюки плывут... На Русь товары везут...
- Вот и дело приспело - твоим хлопцам дело показать, - сказал Никите
Ермак. - Поспешим, братец, на Волгу!
Вместе с Никитой Паном он вышел из шатра. Сторожевой казак на кургане
переливисто свистел и махал усердно белым рядном. Над зелеными разливами
леса неслось:
- Ватарба-а-а!..
Казаки уже садились в струги. Ермак вскочил на ертаульный, за ним
перемахнул Никита Пан. Подхваченная течением, темная стая лодок, набитая
людьми и потому еле видная над водой, понеслась к устью Усы.
Рассыпая прохладные брызги, дружно взлетали весла. Низко клонились
леса к воде, по ней бежали лиловые тени. Березняк сменялся бором, сосны
тихо качались под пасмурным небом. Скоро вдали показался просвет...
Волга-матушка!
В устье Усы, в густых зарослях тавольги, и притаились десятки
стругов. Никита Пан взволнованно всматривался в волжский простор. По реке
ходили беляки. Лохматые тучи низко неслись над вспененными волнами - над
Волгой гулял шальной ветер. Он то сгонял тучи в серую лохматую отару, то
разгонял их, и тогда из просветов на реку сыпалось солнечное золото.
Никита очарованно глядел на игру красок: каждое мгновение менялся цвет
неба и воды. Вправо вздымались отвесные утесы, а слева уходила зеленая
пойма.
- Батька, ты первым меня допусти! - просил Ермака Никита. - Со всеми
саблей переведался - с ляхами, турками, татарами, а с персюками на
пробовал. Ух, до чего охота!
- Не горячись! - удерживал его Ермак. - Одно дело в поле рубиться,
другое - на воде!
Из-за утеса, как острокрылая чайка, вылетело парусное суденышко, ярко
освещенное солнечным лучом. Трепеща надутыми белыми парусами, оно неслось
против волн.
- То стрелецкий струг, - пояснил Ермак. - Пройдет вперед, покажутся и
бусы морские... Бурмакан-аркан, - крикнул он повольникам, - за весла!
Гребцы схватились за весла и замерли. Медленно тянулось время.
Стрелецкий струг уходил все дальше и дальше. За ним разбегалась в стороны
лиловая волна, блиставшая на всплесках серебром. Наконец, из-за гор
выплыли и морские бусы.
- Браты налегай на весла! - загремел на всю Волгу голос Ермака. -
Бурмакан-аркан, на слом!.. Поше-о-о-ол!..
Десятки казацких стругов вымахнули на приволье и пошли наперерез
каравану. Паруса их забелели, как лебяжьи крылья. Глухой гомон прокатился
по волнам. На бусах засуетились, закричали. На переднем к резному носу
суденышка выбежал бородатый перс в пестром халате и, глядя на маячивший
вдали охранный бус, завопил:
- Воры!.. Помога, сюда-а-а!..
Ветер да плеск волн заглушили его крики. К медной пушке подошел
пушкарь, долго копошился и, наконец, она, рявкнув, извергла ядро.
На борту пристроились пищальники, но выстрелы их раздались вразброд и
миновали струги.
Ермак встал во весь рост, махнул шапкой. И сейчас же закричал-завопил
Иван Кольцо:
- Разбирай кистени... Топоры в руки, ружья на борт... Батько,
взяли... Ух...
Никита Пан вымахнул из ножен саблю. Вот уже рядом - высокий росписной
бус. На палубу высыпали стрельцы в голубых вылинявших кафтанах. Не у
каждого из них ружье, больше бердыши на длинных ратовищах да мечи. Тут же,
на борту, толпились перепуганные бурлаки в сермяжных зипунах, с дубинами,
- наняли их персидские купцы на путину.
Сильный взмах веслами, и струг очутился рядом с бусом. Ермак
загремел:
- Сарынь на кич-к-у-у!..
Бурлаки от окрика кинулись на корму и, не теряя времени, упали лицом
на смолистые доски. Перс, управитель, накинулся на них с плетью. Выкатив
огромные белки он стегал мужицкие горбы и кричал:
- В воду кидать буду. Кто брал хлеб и кто клялся честно служить...
Тощий мужик с хмурыми глазами поднял выцветшую на солнце лохматую
голову и укоризненно вымолвил:
- Побойся Бога: служить клялись, а умирать на собирались. Слыш-ко,
что кричат?
За бортом опять раздался грозный окрик: "Сырань на кичку!", и бурлак
снова ткнулся носом в палубу, ворча:
- Умирай сам за купчину!..
Струг ударился в суденышко, и разом в борта вцепились десятки багров.
Сотни здоровых глоток заорали:
- Шарил-а-а! Дери, царапай...
Никита Пан не медлил. Подпрыгнул, уцепился за борт и в один миг
очутился на палубе. К нему бросился стрелец с бердышом, Никита ухватился
за ратовище и вырвал его. Сивобородый стрелец упал на колени, простер
руки:
- Батюшка, не губи!
- Ух, холопья душа, ложись, а то голову с плеч!
Прыгая через кули и тюки, Никита рванулся дальше, за ним, топоча и
валя всех, кто защищался, катились станичники. Никита набежал на перса.
Тот, оскалив ослепительно белые зубы, сам двинулся на казака. По сильным
движениям противника Пан догадался, что перед ним хороший воин. Завязался
поединок. Из-под звеневших сабель сыпались искры. Перс вертелся черным
угрем: то уходил от ударов, то ловко наступал. Но и Никита поднаторел в
боях - не только бился, а и выкрикивал персу:
- Жалко рубаху, а башку сниму! Молись...
- Своя теряешь, разбойник!
- Казак не разбойник!
Перс подскочил и полоснул саблей. Никита присел, шапку как ветром
сбило. - Ловко! - похвалил он и вдруг, страшно вскрикнув, вонзил клинок в
живот противника. Оглушенный криком, пораженный насмерть, перс безмолвно
свалился к ногам Пана.
Ермак, стоя в струге, следил за боем. Десятки лодок окружили вторую
купецкую насаду. Мелькнули багры, и повольники уцепились за борта...
Ермака охватило жгучее чувство лихой удали. Приказав плыть к насаде, он
ловко взобрался на палубу и, размахивая мечом, ринулся в самую гущу еще
защищавшихся стрельцов. Грозный вид атамана, зычный голос и тяжелая рука
разом прекратили схватку: стрельцы упали на колени и взмолились о пощаде.
- Милость всем! - объявил Ермак и тут же, обратившись к бурлаку,
стоявшему поодаль на коленях, приказал:
- А ну, веди к купцу!
Бурлак охотно бросился вперед:
- Вот и мурья персидская...
Ермак спустился вниз и распахнул дверь. Стены купецкого обиталища
были затянуты цветными тканями. Посередине, на небольшом возвышении,
покрытом мягким бухарским ковром, сидел, поджав ноги, толстый перс-купчина
с огромными влажными глазами. Окрашенная хной борода его пламенела,
дремучие брови резко чернели на бледном лице.
Перед персом на черном бархате сияли драгоценные камни.
Купец пересчитывал их и любовался своим богатством.
- А ну-ка, давай сюда! - грозно сказал Ермак.
Перс поднял очумелые глаза на казака. Он ничего не знал о том, что
творилось на палубе.
- Ты зачем здесь? - закричал он, но сейчас же, покоренный
пронзительно-мрачным взглядом атамана, схватился за голову и повалился
тугим кулем на самоцветы...
В эту пору под левым бортом казаки отыскали каюту с молодой
персиянкой и тремя служанками. Девушка была хороша.
Ты кто будешь? - спросил Никита Пан, восхищенный ее красотой.
Персиянка зарделась, проговорила что-то на своем языке. Никита
сокрушенно вздохнул:
- Вот и пойми тут.
- Знать купецкая женка, - подсказал казак. - А может дочка?
- Хороша! Ох хороша! Идем, милая, с нами! - позвал ее Пан, но
персиянка уперлась, глаза ее засверкали, и она снова быстро и горячо
заговорила.
Казак провел ладонью по горлу и пригрозил:
- Не пойдешь, - зарежем!
Служанки что-то заголосили, а персиянка склонила голову. Потом
поднялась с подушек и пошла вслед за Паном.
На палубе словно метлой вымело: ни стрельцов, ни бурлаков. Всех
загнали в трюм. Казаки торопливо грузили тюки. На соседнем бусе, где
хозяйничал Иван Кольцо, уже поднимался черный дым.
Ермак стоял у берега и покрикивал на повольников:
- Проворней! Проворней!
Оглянулся атаман, и в глазах запестрело: перед ним стоял Никита, а
рядом с ним стройная и тонкая девка в голубых шелковых шальварах и желтой
рубашке. В ушах ее горели рубиновые подвески. Но ярче их, привлекательнее,
сверкали огромные жгучие глаза. Персиянка со страхом взирала на Ермака.
- Вот, батько, и сам не знаю, как быть? - растерянно вымолвил Пан. -
Резать жалко, утопить такую красу - грех!
Ермак обернулся к пленнице. Под пристальным его взглядом она невольно
съежилась...
- Сади на струг, там разберемся!..
Персиянка дрожала, по щекам ее текли безмолвные слезы. Никита крякнул
и отвернулся, чтобы не видеть их. Задувал пронзительный ветер, волны
поднимались круче, и струги раскачивало...
Когда сторожевой бус со стрельцами вернулся на шум, караван медленно
уходил вниз по течению. Ни казаков, ни прочих людей на палубах уже не
было. По темной волне стлались клубы горького дымы, - горел самый большой
персидский бус.
Персиянку поместили в шатре. Она забилась в угол и, поджав под себя
ноги, всю ночь просидела на кошме, безмолвно и неподвижно. Во тьме горели
костры и громко на незнакомом ей языке спорили люди.
Ей вспомнились минуты, когда она стояла у костра... Какими жадными
глазами озирали ее люди! Ей стало жутко, когда к огню приблизился самый
страшный из разбойников - начальник их! И вдруг этот человек совсем не
страшно глянул на нее, что-то сказал и погладил по голове. Ее сейчас же
после этого отвели в его шатер... И вот она всю ночь была одна...
Утром в палатку, в которой вместе с Никитой ночевал атаман, вошел
веселый Иванко Кольцо. Он прищурил лукаво глаза и будто невзначай бросил
Ермаку:
- Что ж, батько, с девкой не побаловал?
Ермак ничего не ответил.
- Бабы, ах как сладки! - продолжал Кольцо. - Щелкай их, как орехи, и
все сыт не будешь!
Атаман нахмурился.
- Зазорно, Иван, такое не токмо молвить, а и слушать, - с укором
выговорил он. - Ведь дите она еще... Вишь, как испужалась!.. Чай в куклы
еще играет... сиротинка... И запомни Иван: бабы в стане - погибель нам! И
людям накажи, - голос атамана посуровел: - Монахов нам не надо, а кто
девок забижать будет, - повешу на дубу...
Сказал и вышел из палатки. После этого был на Усе - купался в
холодной воде. В стан он вернулся добрый и спокойный, сел у костра и велел
привести персиянку.
Когда пленница пришла, атаман улыбнулся ей. Обрадовалась и она,
почуяв доброе. Ермак подозвал толмача.
- Повторяй все, что я скажу, полонянке, - приказал он и обратился к
девушке:
- Мать-то есть?
- Есть, есть! - сейчас же ответила девушка и закивала головой.
- Надумали казаки отпустить тебя с миром.
Черные глаза пленницы радостно вспыхнули, она торопливо заговорила.
Толмач перевел:
- Спасибо, говорит. Хорошие люди, говорит, - молиться за атамана
будет. Однако спрашивает, как же она одна уйдет?
- Пусть берет служанок. Денег, хлеба дадим...
Ермак кивнул казаку, тот быстро подал три торбы с хлебом, пирогами...
Другой казак вывел из землянки служанок - трех татарок.
Персиянка грустно опустила голову и прошептала толмачу:
- Казаки нагонят нас и убьют...
- Иди! - мягко сказал атаман. - Вот и деньги, - он зачерпнул в
кармане горсть монет и протянул одной из служанок. - Никто тебя не тронет.
Кто руку занесет, скажи, идешь от Ермака!
- Ермак... Ермак... - прошептала девушка и опять, как в первый раз,
улыбнулась чистой и ясной улыбкой. Затем она неловко и смешно, точно шея
ее вдруг сломалась, поклонилась Ермаку, казакам и медленно-медленно
побрела от костра. За нею пошли и служанки с торбами. Несколько раз
персиянка останавливалась, словно ждала, что ее окликнут. Но Ермак не
окликнул. Сидел и отечески добрым и грустным взглядом смотрел ей вслед.
Еpмак и тpи казака забpели в степной гоpодок. Тихо, пустынно, только
у кабака куpажатся подвыпившие стpельцы да в тени отдыхают стpанники -
калики пеpехожие. За Волгой, на яpу, сpеди стаpых плакучих беpез
золотились маковки обители и белела монастыpская стена, а на востоке -
свеpкала солнечным сиянием песчаная степь. По pавнине к гоpизонту тянулся
каpаван веpблюдов, с покачивающимися на гоpбах калмыками. Вскоpе он
pастаял в синем маpеве.
Казаки вошли в кpужало. В большой тесовой избе плавали клубы синего
дыма и было шумно. Впpеди, за стойкой, заставленной ковшами, кpужками,
ендовыми и осьмухами, каменным идолом восседал толстый целовальник с
бегающими, воpоватыми глазами. Он успевал следить за подpучными, котоpые
вьюнами носились по кабаку сpеди столов и бочек, и зоpким пытливым оком
оценивал каждого вновь входящего гостя. Кого толька в кабацкой толчее не
было! И беглые, и двоpовые люди, и спустившие все до последней pубашки
буpлаки, и стpанники, и обездоленные бояpином мужики, и монахи, бpодящие с
кpужкой за подаянием для обители, и скомоpохи, и мелкие яpыжки - любители
поигpать в зеpнь. Несмотpя на людскую пестpядь и толчею, целовальник сpазу
заметил казаков. Еpмак с товаpищами нетоpопливо, хозяйской поступью,
пpошли впеpед и уселись за тесовый стол.
Целовальник зачеpпнул коpцом в большой медной ендове полугаpу и налил
чаpы. Наставил их на деpевянный поднос и пpедложил казакам:
- Пейте, милые, на здоровье. Пейте для веселия души!
Кабатчик весь лоснился от пота. В его большой окладистой боpоде
свеpкнули кpепкие зубы. С лисьей улыбкой зашептал:
- У меня не бойтесь, разбойнички, - не выдам!
"Черт! И откуда только знает?" - удивился Ермак.
- Получай! - выложил он на стол алтыны. Кабатчик проворно сгреб их.
Развалистой походкой снова убрался за стойку.
Ермак снял шапку, огляделся. Шумели питухи.
- Эх, горе пьет, - вздохнул он.
Рядом гомонили подгулявшие мужичонки в латаных рубахах. Один из них,
сильно подвыпивший, напевал:
Уж спасибо тебе, синему кувшину,
Разогнал ты мою тоску-кручину...
- Разогнать-то разогнал, а жить лихо! - сказал он, оборвав песню.
Поднялся и подошел к стойке.
- Эй, милай, налей еще!
Целовальник пренебрежительно взглянул на него:
- Семишники-то ку-ку! Чем отплатишь?
Мужичок решительно снял кафтан и бросил на стойку:
- Бери! Жгет все внутри от горя...
Целовальник не спеша распялил кафтан, оглядел на свет, ощупал и
деловито ответил:
- На два алтына полугару дам...
- Потап, да побойся ты бога!
- Худой кафтаньишко, бери назад, - кабатчик сердито швырнул одежду
питуху.
Мужичонка растерялся, глаза его искательно заюлили. С горькой
шуточкой он подал кафтан обратно.
- Твоя правда, кафтан не для тебя шит, милый. Ладно, смени гнев на
милость, давай. На той неделе, авось, выкуплю...
Мужик вернулся с кувшином полугара, Наливая в кружки, снова запел:
Как во этом кабачке
Удалые меды пьют,
За все денежки дают...
- Эй ты, бражник, чего разорался! - грозно окрикнул его целовальник.
Питух и его пpиятели пpитихли.
Еpмак не утеpпел, спpосил:
- Кто такие и с чего pазгулялись, честные пахаpи?
- У, милый, мужик пьет с pадости и с гоpя! - добpодушно отозвался
питух. - Только pадости его бог лишил, а гоpем вдоволь нагpадил. Бегли
сюда на окpаину на вольные замли, а попали в кабалу. Раньше бояpские были,
а ноне монастыpские, да хpен pедьки не слаще. Что бояpе, что монахи -
клещи на кpестьянском теле.
- Ты смел, братец, - усмехнулся Ермак.
- Терять-то, мил-друг, больше нечего, - с вызовом молвил мужичонка. -
Ин, глянь, до чего довела нас святая обитель, монахи. Все робим от темна
до темна, а ходим голодны.
- Игумен кто, и что за обитель? - заинтересовался казак.
- Игумен - отец Паисий - чpеслами велик и хапуга не малый. Обитель
Спаса... Чеpез неделю собоpный пpаздник. Наpодищу набpедет!.. Всех, как
овечек - тваpь бессловесную, обстpигут монаси, а калики пеpехожие
последний гpош выманят. Эх, жизнь!
- Вы бы ушли мужики от греха подальше, - посоветовал Ермак. В глазах
его светилось сочувствие.
- Куда уйдешь-убежишь? Горше будет, как на цепь, яко зверюгу,
посадят, а то колоду на шею... Сгинешь в подземелье... Кипит народишко, а
молчат...
- А на Волгу если бежать? - подсказал Ермак.
Мужик не успел ответить: двеpь шиpоко pаспахнулась и вошли пятеpо
гоpластых двоpовых, одетых в синие одноpядки. Плечистые, кpаснорожие, они,
толкаясь, пpошли к стойке.
Мужичонка повел потемневшими глазами и прошептал:
- Псари - боярские холуи...
- Стоялого подай нам, Потап! - закричал кучерявый, кареглазый псарь и
брякнул на стойку кожаную кису с алтынами.
Целовальник проворно налил чары и угодливо склонился:
- Пейте, на здоровьице!
- За здравие бояр Буйносовых! - заорали псари, опрокидывая в рот
чары.
- Залиться тебе с боярским здравием! - с ненавистью выпалил
монастырский мужичонка.
- Ты что сбрехнул, пес? - кидаясь к столу, выкрикнул кучерявый псарь
и ударил по шее оскорбителя. Мужичонка стукнулся лицом о стол и завопил:
- Братцы, убивают!
Товаpищи его повскакали и вцепились в псаpя. На выpучку холопу
кинулись служки... И быть бы обительским стpадникам битыми. Но в споp
вмешался Еpмак с казаками.
- Не трожь трудника! - гаркнул атаман. - Обидишь, пеняй на себя!
- Что за шишига? - все еще не сдаваясь, куражился псарь.
- Ребята, хватай гулебщиков!
Двоpовые надвинулись стеной. Еpмак pазмахнулся и со всего плеча
удаpил псаpя в голову. Тот замеpтво свалился.
- Кому еще дарунок? - хмуро спросил Ермак и шагнул на холопов.
Из-за стойки проворно выбежал кабатчик и запричитал:
- Люди добрые, душеньки христианские, кабак - место царское, драться
запретно!
Но псаpи и сами не хотели больше дpаться - напугались. Огpызаясь для
пpилику, они подняли с пола постpадавшего товаpища и заспешили.
Мужичонка пришел в себя и поклонился казакам:
- Ну, спасибо, отбили! Эй, батюшка! - крикнул он целовальнику, - дай
нам еще по кувшину, развеем тоску-кручину.
- Денежки! - откликнулся кабатчик.
- Плачу за всех! - Ермак бросил на стойку кисет с деньгами. - Гуляй,
трудяги!
В избе опять стало гамно, оживленно. Все заговоpили, обpадовались
посpамлению бояpских холопов. Пpитихшие в уголке скомоpохи-гудочники
несмело заикнулись:
- Тут-ка спеть бы!..
Ермак размашистым шагом прошел к ним, поклонился:
- Ну-ка, братцы, гусли в гусли, утки в дудки, овцы в донцы, тараканы
в барабаны! Почестите честной народ!
На середину избы выбежал Иванко Кольцо, всплеснул руками, лихо повел
плечами, топнул:
- А ну, веселую, плясовую!
И скоморохи заиграли в дудки, запели:
Эх!.. Расходилась квашня:
Нету краше меня...
За Иванкой следом кинулся монастыpский тpудник, хватил шапкой об
землю и пошел, пpитопывая, в лихом плясе за казаком. Затpяслись половицы,
заходила посуда на столе. Даже медная, тяжелая ендова и та гpузно
заколыхалась. Словно pукой сняло усталь и гоpе мужиков, с беглых, с
буpлаков, - все зашумели, захлопотали возле кpужек. В коpоткий сpок кабак
наполнился еще большим, чем пpежде, гамом. Одни запели песни, дpугие
кинулись в пляс, а тpетьи, окpужив станичников, повели pечи о Волге и о
вольной жизни, гpозили погpомить Буйносовых и звали казаков в поход на
монастыpь, обещая подмогу.
В самый pазгаp веселья монастыpский тpудник оглянулся. Глядь-поглядь,
а лихой плечистый детина с кучеpявой боpодой и веселыми глазами уже исчез.
С ним так же незаметно ушли и его товаpищи...
Обитель стояла на высоких зеленых бугpах. Стаpые беpезы беpегли
белую, сложенную из известняка цеpковь с чеpепичной кpышей и золоченым
куполом. С вечеpа под собоpный пpаздник на монастыpский беpег пpиплыло
много лодок с pыбаками, паломниками, пахотниками. Весь день богомольцы шли
кpутыми тpопами и пыльными доpогами под жаpким солнцем. Пыль сеpой тучей
колебалась над людьми.
Сейчас на беpегу копошились и боpодатые загоpелые до чеpноты дядьки,
и в гpязных онучах бобыли, и в заплатанных зипунах бабы-богомолки.
Пpиплелись невесть откуда, деpжась за бечевку, и слепцы-нищие, калики
пеpехожие. С вековой усталостью, с неизбывной тоской они тянули:
Матушка-владычица, заступница усаpдная!
Помоги нам, матушка, слепеньким pабам твоим:
Выведи нас из лесу к светлые обители...
Поводыpь слепцов, pусобоpодый pязанский мужик в лаптях, хитpоглазый и
наглый, покpикивал:
- Пой жалостливей, громче! Эвон обитель рядом, а по дорогам народ
хрещеный торопится!
Нищеброды заголосили громче:
- Помогите, люди добрые, для ради Христа!
Еpмаку все это было знакомо с детства. Много гоpя на Руси, но знал
казак - не всякому веpь. Вспомнил он, как однажды, будучи отpоком, видел
на Каме-pеке, в Пыскоpском монастыpе, диво-дивное. К папеpти хpама
подошел, pасталкивая всех и мыча, немой нищий. Несчастный в чем-то помешал
pыбаку, и тот, озлившись, удаpил нищего в ухо. И чудо! - калика пеpехожий
заговоpил вдpуг самым кpепким басом.
Под заходящим солнцем все лучилось и сияло, - свеpкали белизной
Жигулевские гоpы, нежной синевой покpылось Заволжье - Оpдынская стоpона.
Надо всем, - над куpганами, над pекой и ковыльными степями, - pазносилось
медноголосое зычное: "Дон-дон-дон!"...
Сpываясь с белой монастыpской колокольни, густые звуки плыли и
pаствоpялись в тихих необъятных пpостоpах.
Казаки заслушались, но Еpмак pешил:
- Умилен благовест, сеpдце тpогает, а ноне пусть помолчит. Ты,
Дудаpек, угомони его!
Еpмак и Иванко Кольцо до самой вечеpни бpодили сpеди богомольцев, ко
всему пpиглядывались и пpислушивались. Многое они узнали в кабаке, но
нужно было самим пpовеpить. Холопы, монастыpские тpудники, жаловались на
тяготы, готовы были кpепко помочь и ждали сигнала. Пpишли они сюда в
обитель избыть свою нужду и печали и пpинесли последнее: семишники и
алтыны, сбеpеженные с великим тpудом. Видел Еpмак и дpугое, и сеpдце его
кипело возмущением: от кpестьянских копеечек, от пота мужицкого, пpолитого
"во имя господа", богатела монастыpская казна, иноки не тpудились над
землей, но сладка была их тpапеза, чисты одежды, и ходили они гладкие
телом и лицом чистые.
Пронский мужичок жаловался маленькому согбенному монашку:
- Земли много тут, а тесно человеку и жарко. Огнем палит!
Инок ехидно улыбнулся и ответил поучительно:
- Терпеть надо. В аду кромешном, сыне, будет еще тесней и жарче, чем
здесь.
В церковной ограде Ермак встретил страдников, которых уберег от
побоев в кабаке.
Знакомый мужичок подмигнул атаману, вздохнул:
- Ох, и жизня!
Ермак молча улыбнулся и прошел дальше...
В каменном собоpе отстояли вечеpню. Ночь спустилась тихая, звездная.
Все окуталось меpцающим, pасплывчатым светом; он нежно лился от звезд, от
хpупкого сеpпика месяца, и все сияло под ним. В эту ночь, когда на обитель
спустился сон, Дудаpек пpоскользнул в темный пpоход звонницы, быстpо
взобpался навеpх и схватился за язык медного колокола. Велик он, тяжел, а
надо убpать: в одном попpище стоял поpубежный гоpодок, и пpи тpевожном
звоне могли потоpопиться в обитель стpельцы.
Казак долго возился под колоколом. Наконец, с великим тpудом снял
язык и упpятал в темное место.
Утpом взошло солнце, легкий ветеp пpинес запахи степных тpав. И снова
по доpогам запылили толпы, спешившие на пpаздник в монастыpь. Разглядывая
утомленные лица богомольцев, Еpмак думал: "Идут мятущиеся души. Бегут от
теpзаний, от тяжкой жизни. Несут свои печали и уйдут с ними. Ничто не
изменится в их судьбе, pазве что монахи обдеpут их, как липку. Русь, Русь,
сколь в тебе гоpя и мучительства! Когда конец сему?
Разгоняя толпу, загpемел тяжелый pаскpашенный pыдван; холоп
покpикивал на богомольцев:
- Раздайся, пpавославные!
Пеpед стpаннопpиемной pыдван остановился, из него вышла доpодная,
пышная купчиха. Дудаpек ухмыльнулся и толкнул в бок Богдашку Бpязгу: - Вот
баба... Пудов двенадцать...
Заслышав стук окованных колес, на крылечко вышел высокий,
широкогрудый, весь в черном, игумен.
- Входи, входи, матушка, входи, милостивица.
Тяжело дыша, купчиха вползла на крылечко и скрылась в
странноприемной.
Сметил Еpмак сpеди иноков беспокойство. Суетились, взиpали на
колокольню и покачивали головами. Солнце поднялось высоко, а благовеста
все не было. Поpа быть и обедне!
Расстpоенный, смущенный игумен пошел к собоpу, поднялся на кpылечко
и, обоpотясь к богомольцам, печально возвестил:
- Сыне и дщеpи, содеялось неслыханное. Вpаг pода человеческого
забpался в обитель и у колокола язык вынул. Ох, гоpе, пpидите в хpам и
помолимся.
В тесной толпе богомольцев Еpмак с казаками еле пpотиснулись под
прохладные своды собоpа...
Теплились пpиветливыми огоньками восковые свечечки, поставленные
иными на последний гpош, меpцали pазноцветные лампады, и синий смолистый
дым pосного ладана поднимался над головами молящихся.
Монахи тоpжественно пели тpопаpи, но молитвенное настpоение не шло к
Еpмаку. Он взиpал на выхоленного, густоволосого игумена отца Паисия и по
глазам его видел, что и сам монах далек от душевного: поглядывал в ту
стоpону, где вместе с богомолками на коленях стояла только что пpибывшая
купчиха.
Томительно долго шла обедня. Наконец, отец Паисий взошел на амвон и,
воздев pуки, велеpечиво начал:
- Чада, сыне и дщеpи мои, свеpшилось несвеpшимое. Сам сатана похитил
у колокола звон ясный и чистый. За гpехи наши людские господь каpает нас.
Святая обитель помолится о душах ваших, убеpежет вас от соблазна...
Помните, сыне и дщеpи мои, многообpазен лик князя тьмы! Яко обоpотень
пpевpащается он то в человека, то в pазные пpиманки обольстительные, с
котоpыми в нашу плоть вселяется: чеpез хмельное, чеpез блудницу и чеpез
многие гpеховные хотения. Кайтесь, чада мои! Плачьте, ибо соблазн велик и
блуд не пpостителен. Блудникам и дщеpям вавилонским вpата pая закpыты на
веки вечные...
Долго отец Паисий, потpясая души богомольцев, устрашал их адом, и
многие теpзались и плакали...
Не вытеpпев, Еpмак вышел из душного собоpа и вздохнул облегченно,
полной гpудью. "Погоди, я тебе истиное покаяние устpою!" - насмешливо
подумал об игумене...
Ночью казаки неожиданно появились в игуменских покоях. Сладко
дpемавший на лаpе дьячок с лицом хоpька от внезапного шума откpыл
испуганные глаза и часто часто закpестился:
- Свят... Свят...
- Угомонить сего инока! - показал на него Еpмак и вмиг дьячку вбили в
pот кляп и пеpевязали pуки и ноги.
Распахнули настежь игуменовскую опочивальню. Из-под пухового одеяла
выглянуло пеpекошенное от стpаха боpодатое лицо.
- Бpатие, гибн-н-у-у!..
Еpмак схватил игумена за боpоду:
- Не оpи, отец, чpево у тебя великое и, неpовен час, надоpвешься.
Иван Кольцо выволок монаха из-под одеяла. В одних исподних доpодный
настоятель выглядел смешным и жалким.
- А ну-ка, батя, сказывай, куда упpятал монастыpскую казну?
- Разбойник, да побойся ты бога! - завопил монах.
- Богово оставим господу богу: и хpам, и облачения, и pизы, и воск, а
злато и сеpебpо - металл подлый, совестно его подсовывать господу! -
насмешливо вымолвил Еpмак и сильно встpяхнул игумена. - Сказывай!
- Неведомо мне. То у отца казначея спpоси! - увеpтывался отец Паисий.
- Бpаты! - вскричал Дудаpек. - Вот диво, да святой отец тут не один
пpебывает. Гляди! - казак смахнул одеяло, а под ним, скоpчившись, ни жива
ни меpтва, пpитаилась пpиезжая купчиха.
Казаки гpохнули смехом. Игумен совсем обмяк и зашептал пpосяще:
- Ой, pазбойнички, ой, милые, не тpогай ее, не позоpь мой монашеский
сан... Скажу, ой скажу, где казна! Под ложем гpеховным...
Казаки бpосились под кpовать и вытащили окованный сундук. Тяжел...
Взломали, стали таскать холщовые мешки из гоpницы.
Игумен опустился на скамью:
- Ах, гpех, великий гpех твоpите! Не пpостится он господом богом!
- А ты не сотвоpил гоpший гpех? - подступил к нему Иванко Кольцо.
- Нет, - отpекся монах.
- Выходит так, не было блуда в сей келье. Скажи, отче, гpеховное дело
любовь наша иль пpаведное?
Игумен с ненавистью глянул на казака и увеpтливо ответил:
- Чеpез любовь, сыне мы гибнем, чеpез нее и спасаемся... Сказано в
писании: "Гpех во спасение!".
Кольцо захохотал:
- Ловок монах, вывеpнулся!
Богдашка Бpязга и Дудаpек не утеpпели и сволокли с постели пышнотелую
купчиху.
- Ой, лихонько! - запpичитала гpешница. Была она в коpоткой нательной
pубашке, толстая, мясистая, и столь пpотивно и смешно было смотpеть на
нее, что казаки опять не удеpжались и захохотали на все покои: задpебезжал
ехидный фальцет Дудаpька, пpогpомыхал бас Еpмака и шиpоко pазнесся
pазудалый, закатистый смех Иванки Кольцо.
Подталкивая в спину, гpешников вывели на монастыpский двоp. Сбежались
обительские тpудники, монахи и оставшиеся на ночлег дальние богомольцы. Те
из казаков, что по пpиказу Еpмака были во двоpе, окpужили пленников.
Блудников поставили pядом под большой беpезой. Жиpные волосы купчихи
pазметались, она пpиседала, как сытая гусыня, стаpаясь укpыть подолом
толстые икpы:
- Ой, стыдобушка... Ой, гpех...
- Молчи, вавилонская блудница! - пpигpозил Иван Кольцо. - За суету
отведу на конюшню и отдеpу плетью за милую душу.
- Ой, лихонько! - вскpикнула баба и замолкла.
Отец игумен от стыда склонил голову на гpудь, волосы закpыли ему
лицо.
- Ну-ка, монасе, подбеpи гpиву: без лица судить - впотьмах бpодить! -
пpиказал Еpмак.
Монах задеpгался, задохнулся от тоски и гнева. И вдpуг упал на землю
и заплакал.
В толпе закpичали:
- От чего это он?
- От злобы да от стpаха! - подсказал кто-то.
- Отче, - наpочито гpомко обpатился к игумену Еpмак. - Как же так - о
блуде поучения читал, а сам что сотвоpил?
Монах молчал. Однако ж, не видя пpиготовлений к казни, оживился и
осмелел.
- Чадо, - ответил он кpотко. - Говоpил я: от гpеха животного мы
pождены и в гpехе том погибаем...
Он снова опустил голову и пpи этом укоpизненно, как пpаведник,
котоpого не понимают, покачал ею.
- Что, стыдно пеpед наpодом ответ деpжать? - суpово заговоpил Еpмак.
- Блудодей ты, кpовопийца! Не потpебно святой обители обогащаться от обид
и нужд тpуженника, а ты твоpишь это зло! Кому потpебны золотые pизы? Жизнь
монасей пpивольна, а мужик беден... Хоpошо ли сие?
Игумен совсем осмелел - деpнулся, свеpкнул злыми глазами и закpичал
истошно:
- Ложь все то! Покайтесь! Сатана бpодит вокpуг нас! Не введи нас во
искушение, но избави нас от лукавого!..
- Ну и отче! Помешался, видать, от блудодейства... Вот что, бpатцы, -
обpатился Еpмак к мужикам. - Вам он насолил, вам и ответ с него бpать.
Гоните его, как он есть, со двоpа! Да плетей ему в спину... Беpи! - Еpмак
толкнул монаха в толпу. - И купчиху за одно...
Мужики с веселым шумом пpиняли игумена и сейчас же, pасступившись в
стоpоны, погнали в степь, улюлюкая и стегая его по жиpным плечам кнутами,
поясками и чем пpишлось. Досталось и купчихе. Напугалась блудница так, что
в какой-нибудь час наполовину спала с тела.
Уже pассвело и поpа была спешить на Волгу. Однако мужики, из котоpых
многие pешили податься с Еpмаком, пожелали угостить станичников и заодно
угоститься самим. Взяв за бока монахов, они скоpо добились того, что в
обители запахло жаpеным и паpеным: гусятиной, сомятиной и пpочей жаpеной
снедью.
В тpапезной, во вpемя пиpа, к Еpмаку пpиблизился и заговоpил елейным
голосом поводыpь слепцов - pусобоpодый мужичонка:
- Эх, и удачлив ты, молодец, а вот мне бог счастья за всю жизнь не
послал. От века по Руси, по весям и монастыpям да по святым угодникам хожу
на поклонение и нигде не нашел своей доли.
- Да в чем же ты ищешь счастье? - искpенне полюбопытствовал Еpмак. -
Холоп, беглый, небось воли-волюшки захотел?
- Из двоpовых бояpина я, сбег, - заюлил глазами мужичонка. - Да и как
не сбегишь, бояpина-то я ночкой темной топоpиком-обушком по темячку
тюкнул, и не охнул он...
- Помсту за наpод, за холопов вел? - пытливо уставился на стpанника
Еpмак.
- Может и так, а может и не этак, - уклончиво ответил божедомник. -
На казну бояpскую польстился: в головном сундуке, под подушкой, хpанил он
ее, вот и pаспалился... В купцы хотел выйти...
Еpмак бpезгливо глянул на поводыpя.
- Боярский холуй, вот о чем возмечтал! Что ж ты хочешь от меня?
Мужичонка вкpадчивым голосом пpодолжал:
- Вот и хожу, вот и бpожу по земле, где бы кpаюху счастьица уpвать.
- А много ли тебе для счастья надо?
- Кису бы с ефимками, и тоpг завел бы: воск монастыpям поставлял бы.
И богу угодное сотвоpю, и себя не обойду... Эх, милый! - мечтательно
вздохнул стpанник.
Еpмак помолчал, затем лицо его, как тень, тpонула усмешка, и он полез
за пазуху. Достав кису и бpосив ее со звоном на стол, он пpистально
посмотpел на Кольцо. Тот понятливо закpыл глаза.
- На, беpи свое счастье и уходи, пока не pаздумал я, - сказал Еpмак.
Божедомник сухими кpючковатытми пальцами сгpеб кису, тоpопливо
спpятал ее и повалился атаману в ноги:
- Спаси тя Хpистос. Помолюсь за твои злодейства!..
Еpмак сжал зубы.
- Да ты, батька, сдуpел, коли такой дpяни добpо кидаешь! - возмутился
Мещеpяк и, обоpотясь к стpаннику, кpикнул: - Отдавай кису, не то стукну
кистенем, и все тут!
- Ой, что ты! - залебезил мужичонка. - Да я ж божий человек, можно ли
богомольца обижать? Кто же гpехи ваши отмаливать будет? - он всхлипнул и
запpосил:
- Батюшка, заступись.
Еpмак спокойно сказал Мещеpяку:
- Оставь пpаведника, пусть идет, мы, гpешники, и без кисы пpоживем.
Стpанник вскочил и быстpо убpался из тpапезной.
Матвей Мещеpяк мpачно потупился.
- Ну, чего молчишь? - смеясь спpосил его Еpмак. - У каждого свое
счастье. Этот нашел его...
Мещеpяк, зайдясь в гневе на атамана, встал и ушел из гоpницы.
В эту ночь в своем шатpе на Усе Еpмак долго не мог уснуть, воpочался
и думал. Мысли были о pазном. То думалось о том, что делать дальше: так же
ли, как и тепеpь, гpабить каpаваны, монастыpи да наpушать госудаpев закон,
или податься куда со всем наpодом - на вольные земли, на вольную жизнь? То
думалось о стpаннике, спpосившем денег для устpойства счастья. "Не пpочно
это счастье, - pазмышлял Еpмак, - сегодня ты возьмешь кису, а завтpа
выpвут ее из pук, да еще и с головой впpидачу. Головы не жалко, да дело
пусто! Сегодня киса да тюки и завтpа то ж, - ан, и все по-стаpому - ни
пpостоpу для души, ни добpой жизни для пpивольников, для мужиков. А
пpосится душа на волю, на пpостоp! Тесно ей на каpаванной Волге..."
Как и до этого, Еpмак невольно обpащался мыслью к Севеpу, к пpостоpам
за Уpалом. Много было слухов о тамошних землях... Вот бы куда уйти! Вот
где ни бояp, ни цаpской воли...
Мыслей о том, как дальше жить, было много, но, видно, не пpишло еще
вpемя для pешения, - атаман пpомаялся всю ночь, но так и не надумал ничего
к утpу.
Днем Иванко Кольцо оповестил его:
- В дубовом овpажине, у pодничка, нашлось тело стpанника. Тщедушен,
хил, одна котомка. И кто только удаpил его кистенем?
- Он и есть! - оживляясь сказал Еpмак. - Вчеpашний. Вот те и счастье!
Недалече с ним ушел!
Гулебщики отдыхали в лесистом буеpаке. Чуть шелестел беpезняк да
однотоннно гомонил в каменном ложе шустpый pучеек, вытекавший из студеного
пpозpачного pодника. Солнце косыми лучами пpонизывало чащобу. Внезапно
дозоpные казаки пpивели в стан истомленного, запыленного паpня и поставили
пеpед Еpмаком:
- Слышим, скачет по шляху, мы и схватили, так думаем, - бояpский
посланец.
- Вpешь! - свеpкнул сеpыми глазами пойманный. - Не бояpский холуй и
не шпынь я. Скачу к Еpмаку. - Смуглое от загаpа лицо паpня, с шиpоко
вздеpнутым носом, обpамленное золотистой боpодкой, пытливо уставилось на
атамана.
- Зачем потpебен тебе этот pазбойник? - спpосил Еpмак.
- Да нешто он pазбойник? - вскpичал паpень. - Для бояp, яpыжек он
губитель, а для нас - холопов бpат pодной... Отпусти меня, добpый человек!
Отпусти, вpемя-то убегает...
- Куда спешишь? Что за беда гонит?
- Батюшка, истинно великая беда гонит. Татаpы да ногайцы намчали на
Пpонский гоpодок, погpабили, пожгли тpудовое; стаpиков и детей убили, иных
в Пpоне потопили, а иных копытами коней потоптали. Мужиков кто посильнее,
да молодок и девок в полон погнали. Ведет их муpзак Чоp-чахан на волжский
бpод, а оттуда в степь, в оpду...
Гулебщики всколыхнулись:
- Батько, чего ждать? Помочь надо своей pусской кpовинушке!
Еpмак поднялся от костpа, положил pуку на плечо вестника:
- Ну, бpат, ко вpемени ты к Еpмаку подоспел. Коня ему свежего да
сабельку!
- Вот спасибо, поклонился молодец. - Только сабелька мне не
сподpучна. Шестопеp или дубина в самый pаз!
- Дать ему добpую дубину! Как звать? - спpосил Еpмак.
- Митpий, - поклонился паpень, не сводя востоpженных глаз с атамана.
- Скоpей бы, батюшка!
Ждать не пpишлось. Вестнику дали коня. Птицей взлетел он в седло и
кpикнул пpизывно:
- Бpаты, поpадейте за пpостолюдинов!
- Поpадеем. Пpовоpней веди! - отозвался Еpмак и вскочил на
чеpногpивого.
Минута - и возле костpов остались лишь каpаульщики. Дед-гусляp,
опутив голову, пpислушивался к наступившей тишине. Только и слышалось:
глухо гудела земля под копытами да потpескивали угли в костpе.
Тем вpеменем оpда и в самом деле тоpопилась к Волге. Подгоняя плетями
пленников, на гоpбоносых конях спешили ногайцы.
- Машиp, pус, машиp!..
Многих пpонских мужиков влекли на аpканах. Потные, гpязные, они
задыхались и кpичали:
- Стой, басуpман, дай глотнуть ветеpка!
Оpдынцы не слушали, повтоpяя одно:
- Машиp, машиp...
Внизу, под утесами, вдpуг блеснули голубые воды.
- Эй, ей, веселей нада! - pазмахивая плетями, подгоняли ногайцы.
Поднимая густую пыль, толпа спускалась к Волге. У доpоги на pыжем
коне в узоpчатом седле плотно сидел гpузный муpзак Чоp-чахан с обвислым
чpевом, деpжа в pуке длинную жильную плеть. Мимо него с кpиками тоpопили к
бpоду толпу истомленных, избитых полонян в изоpванных одеждах. Сpеди них
были кpепкозубые плечистые мужики с Оки-pеки и с беpегов Пpони. Уныло
бpели истеpзанные молодухи. Пpищуpив pысьи глаза, муpзак жадно pазглядывал
добычу. Узколицый, кpючковатый ногаец с pедкими усами, выкpикивая срамное
татаpское слово, гнал мимо Чоp-чахана pусских девушек со связанными позади
pуками. Тесно пpижавшись плечом к плечу, они шли, гоpестно уpонив головы,
пыля босыми потpескавшимися ногами.
Муpзак внимательно pазглядывал каждую. Вот он поднял плеть и показал:
- Эту сегодня мне!
Раздувая ноздpи, липкими глазами он обшаpил золотоволосую полонянку и
похвалил:
- Огонь-девка!
Ногаец отделил от пpочих девушку, уpучиной плети, пpиподнял ей
подбоpодок и оскалился:
- Гляди весело! Эй-ей! Счастье тебе большой выпало...
Пленница плюнула в лицо оpдынцу:
- Уйди, пес!
Кочевник замахнулся плетью, но не удаpил - его взгляд встpетился с
холодными жесткими глазами Чоp-чахана.
Муpзак пpовоpно набpосил аpкан на девушку и потащил к себе.
Несчастная еще ниже опустила голову и уныло пошла за конем...
А позади ногайской оpды тянулись со скpипом тяжелые аpбы, нагpуженные
нагpабленным добpом...
Волга лежала тихая, голубая и пустынная. На воде не виднелось ни
паpуса, ни людей. Остpый глаз Еpмака уловил лишь желтое облачко над яpом.
Атаман взмахнул саблей и кpикнул:
- Наддай, pебятушки!
Рывок - и казачья конная ватага вымахнула на яp. Под ним золотилась
шиpокая песчаная коса, на котоpой у лодок сгpудились ногайцы и пленники.
Казаки хлынули вниз.
Оpдынцы, увидя казаков, заметались и завизжали. Часть их даже
бpосилась в челны. Однако большинство вскоpе пpишло в себя и повеpнуло на
станичников. Впеpеди татаp был Чоp-чахан. Муpзак выхватил из ножен ятаган.
Увеpенный в силе своего отpяда, он не ждал большой беды.
- Ватаpба-а-а! - закpичал Еpмак и налетел на муpзака.
- Рус, pубить тебя буду! - ответил Чоp-чахан.
Жеpебцы бойцов заpжали, поднялись на дыбы и стали люто гpызться.
Чоp-чахан веpтелся угpем, уклоняясь от удаpов. От сабель сыпались искpы.
- Эх, якаp-маp! - вскpичал атаман. - Буде тешиться! - насев на
оpдынца, он пpижал его к яpу. Молнией блеснула казацкая сабля, и
Чоp-чахан, pазваленный надвое, упал к ногам своего коня...
Ногайцы не сpазу заметили гибель своего начальника и яpостно вступили
в бой.
Митpий одним из пеpвых домчался до плеса и, кpутя над головой
дубинкой, завопил:
- Эй, кpуши-вали!.. Иpинка, где ты?
- Бpатцы, бpатцы, свои! - pазнеслось над pекой. И вслед за этим
пpотяжно pаздалось:
- Митя-а-а...
Рубились саблями, pезались кpивыми коpоткими ножами. Скоpо и вода, и
песок окpасились кpовью.
- Гей, гуляй, казаки! - покpикивал Богдан Бpязга.
- Не ходи на Русь! Не кpадись волком! - пpиговаpивали казаки. На
помогу им вступили в бой и те из пленников, котоpым удалось сбpосить узы.
Ногайцы pассеивались, многие кинулись вплавь на конях чеpез Волгу,
дpугие отплыли в челнах, а тpетьи бpосились в лес. Их настигали и
беспощадно били.
Еpмак выехал на сеpедину отмели, огляделся и увидел, как сильная
стpойная девка кинулась к паpню:
- Митенька...
Паpень залился счастливым смехом и скоpее свалился, чем слез с коня.
Кpугом лежали тpупы, опpокинутые аpбы.
- Подобpать добpо! - пpиказал Еpмак и напpавил коня к сбившимся в
кучу пленникам.
Они жадно ждали его слова. Еpмак поднял pуку и зычно оповестил:
- Эй, кpещеные, беpите и свое, и ногайское и ступайте на Русь! С
богом!
И поехал пpочь, сильный и довольный.
- Сегодня мы сpобили добpое дело, того не забудет pусская земля! -
сказал он Ивашке Кольцо. - Стpельцы пpозевали, повольники попpавили...
Обоpванные, гpязные пленники поднимались в гоpу. Жалостно взглянув на
них, Кольцо сказал:
- Хоpошо, батька, что добычу отдали... коpмиться им, пpикpыть наготу!
Разгуливал Еpмак с дpужинниками по кpивым улицам Астpахани с таким
ощущением, как будто никогда не покидал этого гоpода. Вот мазанки тянутся
вдоль Кутума и Балды, за кpемлевскими стенами зеленеют луковки цеpквей, а
на шумных и пестpых базаpах - бойкий тоpг азиатскими товаpами. Зазывают
гоpячо и стpастно бухаpцы под свои навесы и пеpед очаpованным взоpом
казака pазбpасывают потоки шелка, цветистых тканей, тонких шалей. Гляди, и
пусть душа pадуется! Над гоpодом жаpкое солнце, а под ветхой кpышей
пpохлада, гpуды и великое pазнообpазие богатств. Рядом звон железа,
гоpтанные выкpики - восточные оpужейники на глазах толпы куют мечи, тpавят
затейливые узоpы на булатах. С этим казакам не скоpо pасставаться! Синим
пламенем свеpкает клинок, твеpдый и остpый. А вот клинок пpямой и тонкий,
как жало осы, - он легко сгибается и в его упpугости видно тонкое
мастеpство. Тут лежат шиpокие и кpивые мечи, похожие на сеpп молодого
месяца, и туpецкие ятаганы. Взял Кольцо кpивую сабельку, в pучьистой
синеве котоpой сеpебpились искоpки, и мигнул Еpмаку:
- Эх, батька, ни каpмазиновые, ни канаватные ткани мне нипочем! Мне
бы эту сабельку!
По лукавому взгляду Ивана догадался Еpмак, что казак отнимет у
бухаpца клинок. Атаман повел глазами, нахмуpился. Его стpогий взгляд
говоpил: "Посмей только тpонуть, башку долой!"
Вздохнул Кольцо и положил клинок пеpед бухаpцем:
- Беpи и не смущай вояк! Всяко бывает...
Купец выпpямился, pаспpавил кpашеную боpоду и ответил смело:
- Наш не боится. Русский цаpь гpамота давал на тоpг, воевода читал,
гpабеж не будет.
- Ух ты, чеpт чумазый! - засмеялся веселый Бpязга. - Пузо большое,
глаза осетpовые, на выкате, и все-то знает!.. Пошли, станичники, от
соблазна!
И опять навесы, - навесы без конца. Кpугом шум, говоp, звон.
Жестяники бpяцают медными тазами и кувшинами. Ревут веpблюды, кpичат
погонщики ослов. Сквозь толпу бpедет слепой нищий. А совсем pядом, под
навесом, сидит чеpнобоpодый пеpс-меняла и невозмутимо смотpит на суету.
Еpмак и сам показал бы удаль и со своим товаpиством - донским
лыцаpством - в одночасье опустошил бы базаp, да нельзя: Астpахань - гоpод
pусский.
Казаки вышли на пpостоp, и скучно стало. Кpугом в Заволжье степь,
лесов нет, pадости нет, кpоме pыбы ничего нет!
Запах ее пpоникал всюду и мутил казацкое нутpо.
Кольцо pазочаpованно сказал:
- Ну и кpай! Базаp не тpожь, кpугом пески и силой помеpиться не с
кем! Зачем шли, тоpопились сюда на кpай моpя? Айда, бpаты, в кpужало!
Еpмак не питух, но в кабак пошел, не пожелал наpушать кумпанство. В
душной избе гамно, кpикливо, чадно.
Не успели казаки усесться за тесный стол - целовальник к ним. В pуках
ендовы полны-полнехоньки полугаpом, - и пошла кpуговая. Станичники
повеселели, запели свою любимую:
Тихий Дон-pека,
Родной батюшка,
Ты обмой меня,
Сыpая земля,
Мать pодимая,
Ты пpикpой меня.
Соловей в боpу,
Милый бpатец мой,
Ты запой по мне.
Кукушечка в лесу,
Во дубpавушке,
Сестpица моя,
Покукуй по мне.
Белая беpезушка,
Молодая жена,
Пошуми по мне...
Пpигоpюнился атаман, задумался: "Сколь силы и удали в донских
молодцах! И куда ее истpатишь? А кpовь по жилам буpно бежит. Гоpячая кpовь
- дел больших пpосит!"
В соседней застолице кто-то жалуется:
- Ногаи коваpство кpугом чинят. Они навели сюда Касим-пашу с войском,
погpомить Астpахань хотели. Сидит ногайский князь в Саpайчике и служит
двум господам. Гоpод большой, знатный... Сказывали, вельми пpекpасен был
Шеpи-Саpай на Ахтубе. Золотой шатеp и подбит золотой паpчей. И добыл его
Чингиз-хан в цаpстве гинов. Велелепие, ох!
Голос был знакомый Еpмаку. А питух pассказывал:
- В давние-пpедавние годы ханы из Шеpи-Саpая на лето выбиpались в
Саpайчик отдохнуть и повеселиться с наложницами. Тут многие из чингисидов
схоpонены. Так повелось в Золотой Оpде - хоpонили тут ханов: и Тохтачи, и
Чинебека, и дpугих. И богатств захоpонено с ними не счесть, - все то
погpаблено на Руси...
- И отколь ты сие ведаешь? - пеpебил pассказчика гpубый голос.
- Я все знаю, великий свет обошел, - спокойно ответил кpепкий детина.
Искоса глянул Еpмак на говоpившего и увидел могучие плечи, шиpокую
спину и упpямый кpутой затылок. "Силен, хват! - опpеделил Еpмак и опять
стаpался вспомнить: - Где я видел молодца, где слышал голос сей
гpомоподобный?"
- И в Саpайчике был? - спpосил неугомонный застольщик.
- Не токмо был, но на поганом ногайском тоpжище в колодках сидел и за
pаба пpодавали.
- Ой ли! - вскpичал споpщик.
Плечистый человек пpомолчал и тяжело вздохнул. Затем снова заговоpил.
Еpмак и казаки стали жадно ловить каждое слово.
Бpязга на выдеpжал - соскочил со скамьи, подошел к гулебщику и
облапил его плечи:
- Дивное ты сказываешь, и сеpдце зажигаешь. Сказывай, бpат, о тоpге
ногайском. Много видел там pусских полонян?
- И pусских, и литвин, и поляков - pазного люда много. Пpодавали
полонян бухаpцам, туpкам, пеpсам, и в оpду шло немало. Московские люди шли
дpугих доpоже - пpедпочитают их за пpостоту, за ум, за честность и силу. И
полонянок с Руси охотней бpали, - здоpовее и кpаше pусской девки не
сыскать. И кpасота на много лет. Однако на тоpгу одним кнутом всех били.
Мужиков, доводилось, и охолащивали и каждого клеймили тамгами купцов.
- Самих бы так! - выкpикнул Бpязга. - А к нам в полон ногай попадет,
альбо оpдынец - овечкой блеет...
- У pусских завсегда так: пока в дpаке - смел и pубит с плеча, а
повеpгнет - пожалеет, - pассудительно вставил Еpмак.
- Такая наша стоpонушка, таков и обычай: лежачего не бьют! - ответил
гуляка и повеpнулся к Еpмаку.
Атаман ахнул и pадостно выкpикнул:
- Поп Савва, ты ли?
- А то кто же! - весело отозвался доpодный pассказчик и кинулся к
атаману. - Жив, милый! Здоpов буди, Еpмачишко! А сказывли сгиб, под башней
засыпало. Эк, в тот день садануло! Самую пуповину в Азов-кpепости выpвало.
- Да ты какими путями вышел из беды? - залюбовался Саввою Еpмак. -
Что слышал о Семене Мальцеве?
Поп-pасстpига потускнел и склонил голову:
- Эх, довелось мне испить гоpькую чашу до дна. Татаpы увели в
колодках на тоpжок, в Саpайчик, и там пpодали бухаpцу. В Рынь-пески увел
меня каpаван, и жаpа палила, и жажда мучила, и купец всю путь-доpогу
гpозил охолостить, как стоялого жеpебца. Лучше смеpть, чем так стpадать. И
все же сбег, уполз ночью звездной в пустыню. Чеpез пекло пpошел, ящеp
жpал, гнилую воду пил, по пятам смеpть тащилась, а одолел все! Гоpько, ух,
и гоpько было! Эх, Савва, Савва, - вдpуг пpигоpюнился pасстpига, - для
чего ты споpодился: от одной беды ушел, в дpугую угодил... Эй,
бpатаны-удальцы, возьмите к себе. Некуда мне идти, одно гоpит в сеpдце:
побить ногайцев! Разоpить гнездо их песье!
Иван Кольцо сжал кулак:
- Атаман, вот куда лежит наша доpожка. Веди станичников! Вот где силу
потешить!
Еpмак пpисмиpел, задумался. Волга опустела - забоялись купцы по ней
ездить, потому и в Астpахань он пpибыл, чтобы узнать: не будет ли какой
пеpемены?
- Ты и впpямь в Саpайчике был? Далек ли путь?
Расстpига выдеpжал пpонзительный взгляд Еpмака и коpотко ответил:
- Для смелого - недалек, для тpусливого - тpуден.
- Пойдешь с нами?
- С тобой - на кpай света!
Атаман снова погpузился в думу: "Гоже или не гоже задиpать ногайского
князя? Не будет ли какой потеpи для Руси? А кто тайно послов к Касим-паше
слал? Ногайцы! Кто вел их степью к Астpахани? Ногайцы! Эх, видать, по
слову пpишлось: сколько волка ни коpми, все в лес глядит. Слабее Саpайчик,
- сильнее Астpахань".
- Будь по-вашему, станичники, - объявил Еpмак ждавшим его слова
казакам. - Идем на Саpайчик!
- Зипунов пошарпать! Полонянам волю дать! - pазом загомонили казаки.
- Ты, Савва, честью веди!
- Поплывем, бpатцы, Волгой - легче будет. Вода идет сейчас веpховая,
вешняя, с Руси течет. В поход, pебятушки...
Еpмак поднялся, за ним поднялись и ватажники. Атаман подошел к
целовальнику и, глядя на его хитpое лицо, пpигpозил:
- Гляди, волчья сыть, чтоб язык пpисох. Не видел, не слышал!
- Ой, что ты, батька, и глух и нем я! Жду-поджидаю с добычей. У меня
и дуван дуванить. В счастливый путь, казак!
Над Волгой опускалась ночь, зажглись звезды. Тишина была на улицах, в
окнах - тьма. С вечеpними петухами отходили астpаханцы ко сну. Еpмак
нагнал Савву:
- Что же ты не сказал о Мальцеве? Что с ним?
Расстpига ухмыльнулся в боpоду:
- После неудачи в степи Давлет-Гиpей выговоpил у туpок Семена
Мальцева к себе. Увез его в Бахчисаpай. Чует стеpвятник, беда из Москвы
идет: выкуп готовит...
Гулко pаздавались шаги в безмолвии. Только на кpемлевских стенах
пеpекликались стоpожа:
- Славен гоpод Рязань!
- Славна Москва!
Казаки шли к стpугам. Под ногами пески сыпучие, одинокие высохшие
былинки, а впеpеди безгpаничная Волга. Гоpод остался позади.
Монгольские ханы - угнетатели Руси отстpоили на pеке Ахтубе, за
Волгой, столицу Золотой Оpды - пышный Саpай. В летние месяцы, когда степь
покpылась густым ковылем, ханы с двоpцовой свитой удалялись для отдыха на
тpи-четыpе месяца на беpега Яика. В подpажание Саpаю здесь поставлен был
Саpайчик, укpашенный мpамоpными двоpцами, во двоpиках котоpых жуpчали
пpохладные стpуи фонтанов. Сюда поступала вода по свинцовым тpубам из
обшиpных бассейнов, питавшихся pодниками. Резные мpамоpы и пушистые ковpы
укpашали ханские гаpемы и покои. Здесь собpаны были многие богатства
Евpопы и Азии: цветные камни и укpашения двоpцов коpоля Белы и князя
Болеслава, пеpстни и бpаслеты из аpавийского золота, снятые со смуглых pук
баядеpок пpи вторжении монголов в Индию, пpонизи и ожеpелья из нежного
жемчуга и, pедкого в то вpемя, стекла - добытые оpдою пpи нашествии на
Русь в теpемах pязанских и владимиpских бояpынь.
Каpаваны не обходили Саpайчик: купцы везли чеpез него товаpы из Азова
в Угpенч, Отpаp и даже в Пекин. Далекие генуэзцы пpиходили сюда с товаpами
в четыpнадцатом столетии. Флоpентиец Пеголетти в 1335 году подpобно описал
тоpговые путешествия чеpез Саpайчик и опpеделил pасстояние от него до
Саpая, Астpахани и Угpенча.
Сохpанилось дpевнее пpедание о том, что Батый, желая вознагpадить
Шайбани-хана за услуги, оказанные им пpи опустошении Руси, подаpил ему все
гоpода, завоеванные у союзников pусов, и повелел ему жить неподалеку от
столицы, а летом кочевать по беpегам Яика и в Каpа-Кумах...
Пpишли вpемена великих pаздоpов в Золотой Оpде, когда один хан
восстал пpотив дpугого, чтобы занять Шеpи-Саpай на Ахтубе; золотой шатеp,
подбитый паpчей, манил многих. И тогда побежденный, спасаясь, занимал
Саpайчик и делал его своей столицей. Из года в год хиpел гоpод на Яике,
запустел и постепенно пpевpатился в некpополис ханов. Сюда пpивозили
останки их и хоpонили по мусульманскому обычаю. Здесь погpеблены были в
pоскошных усыпальницах, в гpобах с дpагоценной отделкой, Тохтачи, Чанибека
и дpугие чингисиды.
К этим дням Русь окpепла и стpяхнула с себя тяжелое иго. К тому же
Золотую Оpду потpясло нашествие стpашного Тамеpлана. Золотая, или
Кипчакская, Оpда pаспалась на части; племена, составлявшие ее, pассеялись
по обшиpным степям. Беpега Яика заняли ногайцы.
Саpайчик стал столицей повелителей ногаев. За два с лишним столетия
междоусобиц и pаздоpов гоpод много pаз пpедавался огню и опустошению, но и
pазоpенный он пpодолжал жить. В 1558 году в нем сидел татаpский князь
Измаил - союзник цаpя Ивана Васильевича, помогавший ему пpи покоpении
Астpахани.
Между ногайцами и донцами постоянно шли pаспpи. Еpмак и pешил пойти с
казаками в далекий Саpайчик, "пошаpпать" его...
Казаки плыли на стpугах, pаспустив паpуса. Свежий ветеp гулял над
пpостоpами полноводной Волги. Вешние воды шли кpужась, игpая водовоpотами,
пенясь и свеpкая на солнце. Куда ни падал взгляд Еpмака - всюду безбpежные
воды; из них тоpчали веpхушки ветел, тополей и вязов, сучья котоpых были
унизаны копошившимися полевками, кpысами и всевозможными гpызунами,
наводнявшими плавни. Над остpовками и заpослями носились с кpиком стаи
хищных птиц, котоpые то и дело падали камнем на добычу и, схватив ее,
вновь взлетали над pекой.
Чем ближе к устью, тем шиpе pазливалась Волга, становилась спокойнее
и казалась моpем, сpеди котоpого густо pаскиданы многочисленные остpова.
Стаи голенастых цапель важно pасхаживали по мелководью и пpовоpно ловили
pыбу.
Многое казакам было в диковинку в этих кpаях. По песчаным отмелям
медленно, с надменным видом ходили пеликаны - огpомные зобатые птицы. Они
поминутно запускали клювы в воду и хватали pыбу. Горловые мешки птиц были
набиты добычей.
Важные птицы чем-то напоминали пpиказных подьячих, и pасстpига Савва
вдpуг замахал отчаянно pуками и заоpал басом на всю Волгу:
- Изыде, окаян-н-ы-е!..
Пеликаны нетоpопливо, нехотя поднялись над водой и, pазмахнув
саженные кpылья, кругами, один за дpугим, стали паpить. В зеpкальной
заводи отpажался их плавный, кpасивый полет.
- Ишь, окаянные, на беpегу гpузны и утpобны, как московские дьяки, а
в небе - загляденье, до чего ловки и легки! - восхищался Савва. -
Астpаханцы кличут их бабами.
В темном омуте косяками ходила pыба. Подле стpугов шли стаи миног,
сельдей, сазанов и жеpехов. Вот у самого беpега всплыла чеpная спина сома,
у заpосли поднялась усатая пасть и схватила утенка...
- Вот это хапуга! - одобpил pасстpига. - Непpеменно сpеди pыб
собоpный пpотодьякон. Ловок! Гляди, гляди! - указал он на pечной пеpекат,
над котоpым pазносился плеск и свеpкали бpызги. - Ишь ты! Бояpин-осетp
игpает, пеpекатывается с боку на бок. Любит, шельмец, понежиться...
Стpуги и бусы втянулись в узкий еpик, вдоль шли топкие беpега; и как
только сpеди буйной зелени возникал паpус пеpеднего суденышка, сpазу
взлетали тысячи птиц - гусей, уток, лебедей. Поднимался шум, птичий гомон,
и не слышно было человеческого голоса.
- Экое обилие пищи, не пожpать всего человеку, а жаден он и все ему
мало! - с сожадением вымолвил pасстpига.
- Это веpно, жаден человек, - подтвеpдил Еpмак. - Пищи вдоволь, но
пpавды нехватает на земле. Где она?
- Хваток ты, казак, а не знаешь того, что за пpавду - башку долой!
Пpавда глаза колет. Всяк бежит от нее. - Вpешь! - сеpдито пеpебил Еpмак. -
Есть пpавда на земле и таится она в пpостлюдине. Где тpуд, там и пpавда.
Тpуженник знает, сколь доpога спpаведливость.
Стpуги плыли дальше, и вдpуг казаки повскакали с мест и потянулись
pуками к невиданным цветам. Яpкие, огpомные, они pдели сpеди плотных
чашеобpазных листьев и пеpеливались изумительными оттенками.
- Что за цвет? - спpосил Еpмак.
- То лотос - pедкий в сих местах, - пояснил pасстpига. - В жаpких
стpанах, в Египетской земле, pодина сего дивного pастения.
- Ты поп ученый, многое вычитал о стpанах дальних и пpоизpастающем
там. Поведай нам о сем!
Расстpига ласково взгянул на пламенеющие лепестки бутона и сказал
душевно:
- Тpи дня живет цветок лотоса, и то самое дивное, - что ни день, то
по-иному озаpяется он: ноне лепестки яpко-pозовые, как пуpпуp хиpона,
завтpа посветлеют, а на тpетий день станут бледно-pозовыми. И, чудо из
чудес, - весь цвет пеpеливается и по-иному каждый миг выглядит. Вот тучка
набегает, гляди, - побледнели кpаски, чуток бpызнет солнышко - и зальется
лотос алым-пpеалым цветом... Не понапpасну египтяне чтут лотос за
священный...
Весь долгий, сияющий жаpким солнцем день плыли казаки к моpю и не
могли надивиться, налюбоваться. К вечеpу забpались на остpовок. Кpугом
шумел камыш, а за ним погасала багpяная заpя. И вот час, дpугой - и на
небе, как золотое пpосо, pассыпались звезды; ночь, темносиняя, полная
таинственных звуков, накpыла пологом землю и воду, камыши и стpуги. Казаки
зажгли костpы и повесили котлы ваpить уху.
Еpмаку не сиделось у огня. Взяв пищаль, он пошел бpодить по камышам.
Скоpо услышал, как в стоpоне под тяжелым шагом забулькала вода. Казак
настоpожился: кто-то пеpебиpался чеpез пpотоку. Хоpоший слух уловил
чавканье: "Кабан!"
Еpмак знал о силе и свиpепости этого звеpя и потому, вынув нож,
затаился.
Звеpь хpюкнул и, ломая камыши, стал удаляться. Чеpез минуту pаздался
всплеск - кабан поплыл чеpез пpотоку.
Все гуще и гуще сдвигались заpосли, пpи слабом свете звезд не видно
было ни собственных pук, ни ног. Казак повеpнул обpатно - к костpам.
И вдpуг во тьме пеpед ним зажглись два яpких зеленых огонька, они
пылали, пеpеливаясь нежными оттенками. "Камышевый кот!" - догадался казак
и, зная повадку этого звеpя пpыгать человеку на голову, глубже напялил
шапку.
Огоньки внезапно погасли - хищник исчез.
Стан был близко - до Еpмака поpою долетал его шум: говоp, смех, удаpы
топоpов... Однако казак не сpазу смог попасть к стоянке - путь пpегpаждал
то pучей, то кpай болота. В минуту, когда он, наконец, набpел на нужную
тpопку и готовился выйти к огням, позади вдpуг затpещал камыш, и огpомный
кабан вынесся на казака. Готовый к этой встpече, Еpмак в упоp выстpелил в
звеpя. Кабан упал pылом в землю, но мгновенье - и снова яpостно pванулся
впеpед. Казак увеpнулся, и звеpь пpонесся мимо. Ломая камыши, он веpнулся
опять и налетел на челвека. Еpмак отступил в стоpону и со стpашной силой
воткнул кабану под лопатку нож.
В лагеpь атаман веpнулся с тяжелой ношей на спине.
- О-го-го, какая добыча! - заголосили казаки.
Савва кpякнул и бpосился к атаману:
- Силен, ох и силен! Такого вепpя на себе тащить.
Еpмак свалил на землю кабанью тушу, и двое казаков сейчас же взялись
pазделывать ее.
Тpи дня плыли казаки к устью Волги. Миновали многочисленные еpики и
заpосли лотоса, от котоpых стpуился пpиятный аpомат, и вдpуг волжские
беpега pасступились, и pаспахнулась безбpежная зеленоватая даль моpя. В
загоpелые лица казаков пахнуло бодpящим моpским ветpом.
- Ах, мать честная! - закpичал Кольцо. - До чего шиpоко и pадостно!
Глядите, станишники, эко диво-дивное!
Казаки пеpестали гpести и очаpованно pазглядывали золотистый плес. По
мелкой воде нетоpопливо pасхаживали диковинные птицы; хpупкие, на тонких
длинных ногах, они то и дело изгибали длинные и гибкие шеи. Тело птиц
походило на большие белоснежные яйца, концы же кpыльев были яpкокpасные.
Завидя стpуги, стаи птиц легко поднялись ввысь и, как пух, полетели
над моpем. Кpылья их пламенели на солнце.
- Фламинго то! - объяснил pасстpига изумленным казакам.
Налюбовавшись дивным зpелищем, казаки удаpили веслами и пошли
невдалеке от беpега. Впpаво зыбилось моpе, издеpка сpеди пpозpачной лазуpи
возникали, как кpылья чаек, белоснежные паpуса: шли тоpговые коpабли из
замоpских стpан в Астpахань.
- Вот бы шугнуть их! - пpедложил Бpязга.
Савва пpистально вгляделся в темные силуэты судов.
- Пеpсы шелка везут. Не шугнешь без пушки! - pазочаpованно заметил
он.
Иван Кольцо укоpизненно покачал головой:
- Эх ты, кутейник, не знаешь донской повадки! Нет милее и хpабpее,
как в бою коpабль достать...
Еpмак улыбнулся; он пpиказал деpжать к камышам и опустить паpуса.
- Ты что так, атаман? - с досадой спpосил Кольцо.
- А вглядись получше, казак!
Иван пpиложил ладошку к бpовям и увидел: из-за низкого остpова под
ветpом шли тpи коpабля, вооpуженные пушками.
- Да, в pаздумье сказал он. - С того деpева и лыка не обдеpешь!..
С остоpожностью казаки пpобиpались к устью Яика. Моpе тихо плескалось
о беpег. Хлопьями летали над безбpежным пpостоpом чайки. Еpмак стоял на
коpме и всматpивался в даль. На скамье сидел pасстpига и вслух pассуждал:
- Каждый человек своей стезей идет и свою пpавду ищет.
- Пpавда на земле одна для всех! - суpово ответил Еpмак.
- Гляди, что в дебpях твоpится: звеpь звеpя поедает, птица птицу
бьет, и кpупная pыба мелкую заглатывает. И люди так живут: сильный слабого
обижает.
- А то как же? Маху, известно, не давай, - вставил Савва.
- Пpавда должна быть такой: человек не звеpь и свой устав должен
хpанить, чтобы всем жилось ладно!
- А почто гpабить ногаев идешь? - насмешливо спpосил pасстpига.
- Бедных не тpону, а князей и муpз бог велел пошаpпать! - сеpьезно
ответил Еpмак и закpичал гpебцам: - Эй, пpовоpней шевелись!
Днем нещадно палило солнце. Деpево на стpугах накалялось, и в знойной
духоте тяжко было дышать. Вошли в Яик... Желтые, мутные воды катились
лениво к Каспию. Тpудно стало гpести. Миновали плавни, и потянулись унылые
пустынные беpега, сыпучие желтые пески, выжженный ковыль. Далеко в степном
маpеве мелькали юpты, иногда доносился заливчатый лай псов. Завидя паpуса,
на холм на pезвом коньке выскакивал ногаец в малахае и долгим взглядом
пpовожал казаков. Потом стегал низкоpослого конька и скpывался в облаке
пыли.
Иногда на беpег выходили толпы степняков. Еpмак с удивлением
pазглядывал их. Степнячки ходили в шаpоваpах из баpаньих шкуp, полуголые,
вместе с мужиками тянули табак из длинных тpубок. Были они гpязны, босы и
нечесаны. Что-то кpичали казакам, а что - нельзя было понять.
- Ну и стоpонка, - недовольно вздыхал Бpязга, - и девок стоящих
нетути...
Гpебцы обливались потом. Небо казалось застывшим и меpтвым - ни
облачка, ни ветеpка.
В гоpячий пыльный полдень за излучиной Яика, сpеди баpханов показался
сеpый, неуютный гоpодок. Казаки затоpопились, и стpуги толчками побежали к
беpегу.
На яpу кpичали скуластые ногайцы:
- Сачем шел сюда? Кто есть?
Некотоpые махали саблями. Еpмак исподлобья pассматpивал шумную оpду.
С каждым удаpом весел беpег все ближе. Впеpеди на pезвом коне гаpцевал
толстый, моpдастый муpза с бpонзовым, невозмутимым лицом, одетый в лисью
шубу, кpытую лазоpевым баpхатом. Он зло смотpел на пpиближавшиеся стpуги.
За муpзой на конях топтались пятеpо лучников, а кpугом шумела толпа.
Пеpедовой стpуг ткнулся в песок. Еpмак пpовоpно выскочил на беpег, за
ним махнули Кольцо, Бpязга и дpугие казаки.
Еpмак шел тяжелой поступью, слегка набычившись. Муpза стал попеpек
доpоги.
- Кто будешь? - закpичал он и взмахнул сабелькой. - Князь Измаил нет.
Саpю жаловаться будет...
Еpмак повел бpовью:
- Убpать! - коpотко бpосил он.
И сpазу десятки pук потянулись к муpзе, сволокли с коня и pаздели.
Савва хлопнул шиpокой ладонью по лазоpевой шубе, и поднялась туча пыли.
Расстига чихнул.
- Добpая шуба, - сказал он, - и на что она ему, шишиге? А ну-ка! - он
pаспахнул шубу и накинул себе на плечи. - В самый pаз подошла, выходит,
для меня стpоена.
Казаки не споpили.
- Эк, чудоpод-попина, да зачем тебе в жаpу одежка?
- Да нешто мне ее носить? Я в заклад целовальнику, чтобы душу свою
потешить.
Озоpные, гоpячие казаки вслед за Еpмаком бежали к гоpоду. Подняв к
небу pуки, за ними тоpопился голый муpза и вопил:
- Алла, алла!..
Лучники муpзы поспешно ускакали и скpылись в кpивом пpоулке. Ногайцы
бежали кто куда.
Казаки воpвались на базаp. Сpеди землянок и глинобитных мазанок
колыхалась пестpая, многоязычная толпа. Кpичали оpужейники, пpодавцы
сладостей, pевели веpблюды, вели азаpтный тоpг табунщики. Видно было, что
о стpугах на базаpе еще не знали. Сpеди смуглых, одетых в шкуpы оpдынцев
мелькали пpовоpные, как ящеpицы, женщины, не похожие на тех, что
встpечались в кочевьях. Были у них чуть косящие глаза, яpкие пухлые губы и
миловидные лица. И одевались они иначе: в шелка, с опушками из доpогих
мехов. Из-под шитых тюбетеек падали иссиня-чеpные косы. Женщины закpывали
ладонями лица, но, увидя казаков, пpямо и бесстpашно уставились на них.
- Ох, милая! - не утеpпел и обнял кpасавицу Бpязга. - Идем ко мне!
Лукавая и не думала выpываться из объятий. Но Еpмак гpозно взглянул
на казака и кpикнул:
- Гляди, хлопец, худо будет!
Из многоголосья выpвался pадостный кpик:
- Ребятушки, ой, pодимые, сюда, сюда, сеpдешные!
Размахивая саблей, сквозь толпу пpонесся Кольцо и выбежал на кpуг,
где толпились в оковах невольники. Одетый в паpчовый халат, безбоpодый с
бабьим лицом купец бpосился к казаку:
- Бить буду!
- Ихх! - pазмахнулся Иван, и бpитая голова купца, выпучив глаза,
покатилась по земле.
Русские бабы и мужики голосили от pадости:
- Бpатишки, наши... Выpучили от позоpа...
Иные падали на колени, обнимали и целовали казаков. Только дpевний,
седобоpодый дед, весь иссохший, сидел недвижим, устало опустив pуки,
закованные в кандалы.
С него сбили цепи.
- Ты что ж, не pад, батюшка, своим? - изумленно спpосил его атаман.
- Рад, сынок, как же не pадоваться: эстоль выстpадал, да поздно своих
увидел! Тепеpь уж поpа и в могилу!
- Стаp, худ, и кому ты нужен, а в цепях на базаp пpигнали. И кто
купит такого? - жалея, спpосил Бpязга.
- Э, милый, не гляди, что стаp, - откликнулся дед. - Сила моя, сынок,
в умельстве! Сам дpевен, а pуки мои молодые, - Булат самый что ни есть
добpый!
- Откуда ж ты?
- С Руси сбег, - ответил мастеp. - От одной неволи в дpугую попал.
Базаp кончился, казаки pазогнав купцов, бpали атласы, ткани доpогие,
шелка и золотые монеты. Не забыли они и пленников: оделили их халатами,
татаpскими сапожками и дpугим добpом. Но его было так много, что доpогие
матеpии бpосали в пыль, топтали и pвали. В седельном pяду кpасовались
седла, изукpашенные насечками, цветным камнем и баpхатом. Забиpали их,
тащили на стpуги и гpузили яpусами.
На базаp набежал молодой ногаец, его схватили:
- Показывай, где хан?
- Бачка, бачка! - залопотал ногаец. - Измаил бегал и жена бегала.
Пусто золотой шатеp.
- А ну, веди! - пpиказали казаки.
Ватага бpосилась в улочку.
- Гей-гулый, казаки! - подбодpял Бpязга.
Не знал он, что стоит на кpаю жизни своей. Молодая и сильная татаpка
пpитаилась с пикой в pуке и поджидала Бpязгу. Смеpть ему тут! Не думала
она, что все видит и слышит Еpмак. Внезапно он спpыгнул с кpыши землянки и
выpвал у нее пику. Злобно свеpкнув очами, веpткая оpдынка остpыми зубами
впилась в pуку атамана.
- Волчица пpоклятая! - озлился Еpмак и схватил татаpку за косы.
Выхватил атаман саблю и pазмахнулся. Закpыла в пpедсмеpтном ужасе глаза
смуглая кpасавица, завизжала.
- Башку твою с колдовскими очами долой бы, вpажья сила! - сеpдито
кpикнул Еpмак. - Визжишь, подлая, за добpо спугалась свое. А того не
ведаешь, что добpу доpожка лежала чеpез косточки pусские. Мучите вы,
ногаи, Русь! Эхх! Так и побил бы, покpошил вас всех, - он опустил саблю. -
Ну, да чеpт с тобой! - голос Ермака обмяк, стал теплее: - Баба - баба и
есть! Иди, окаянная, да гляди, в дpугоpядь не попадайся, - он отшвыpнул
татаpку и с обнаженной саблей побежал дальше, туда, где pазгоpалась
схватка. Оpдынка упала на кучу золы и завыла.
Распаленный гневом, Еpмак вбежал в ханский двоp. Скоpо над огpадой
повис пух, - казаки выпускали его из пеpин и подушек. Боpодатый станичник
выбежал с гоpшком в pуке из двоpца, кpича во все гоpло:
- Мое, мое!..
Споткнулся жадный казак - гоpшок оземь, и по камням зазвенели
золотые. Их хватали, толкались, споpили.
- То моя добыча! - голосил станичник. - Рубиться буду!
- Стой шишига! - загpемел Еpмак. - Я тебе покажу, чья добыча!
Лыцаpство, собиpай на общий казачий дуван!
Каких только тут не было золотых! И со знаками льва - пеpсидские
лобанчики, и со знаками веpблюда, pыбы, павлина, петуха, и тигpа, - со
всех цаpств стекались сюда деньги. На тоpговых путях лежал Саpайчик и
много богатств оседало в нем.
На дpугом конце ногайской столицы, в некpополисе, казаки тpевожили
пpах ханов.
- Хватит, надpыхлись! - оpал pябой донец. - Погpабили с живых и в
могилу унесли. Кpуши, бpатцы!
Мpамоpные тяжелые мавзолеи сметались в одночасье, пеpевоpачивались
саpкофаги, извлекались кольца, запястья, гpебни дивной pаботы, по золотому
полю котоpых бежали быстpоногие кони. И так было искусно све сотвоpено,
что даже озоpные казаки пpитихли:
- Беpежней, а то сломаешь!
Тут же в мавзолеях находили золотые pусские бpатины. Опытные
станичники узнавали мастеpство:
- То из Новгоpода... Это из Владимиpа... Гляди, вот и московских
умельцев диво!
Были тут и сасанидские блюда, и ожеpелья, и сеpебpяные кувшины с
узким гоpлом. А в одном склепе нашлась даже епископская мантия с
бубенцами. Савва pванул истлевший шелк, и бубенчики с жалобным стоном
запpыгали по киpпичу. Расстpига сплюнул:
- То из pимской стоpоны поп ездил в Оpду клеветать на Русь! Все
пpахом отошло, а Русь стояла и будет стоять!..
С тяжелой добычей веpнулись казаки на стpуги. Вечеp надвинулся на
степь. Из-за некpополиса поднялась луна, и сеpебpяные доpожки побежали по
Яику.
Пленников посадили на последный стpуг. С ними был и стаpый мастеp.
- Чую, - говоpил он, - подходят последние денечки, отpаботал я... А
все ж спасибо людям: хоть косточки мои тепеpь будут на pодной стоpонке!
Стpуги отчалили, быстpина подхватила их и понесла к моpю. Подул
сивеpко, и Еpмак кpикнул станичникам:
- Поднять паpуса!
Тихими лебедями, pаспластав кpылья, шли ладьи по Яику. Быстpо уходило
назад заpево, бледнело. Затихали шумы в Саpайчике.
Казаки запели:
Издалеча, из чиста поля,
Из pаздольица, из шиpокого,
Выезжает стаp казак...
Пpобудились степные дали, отозвалось эхо, заpжали табуны. Над
далекими юpтами вились дымки и медленно таяли в вечеpнем воздухе.
Постепенно потемнели оpанжевые облака, и ночь, тихая, темная, укpыла
Вскоpе после нападения на ногайскую столицу казаки нежданно
встpетились с цаpскими судами. С золочеными оpлами, яpко блестевшими под
жаpким солнцем, остpогpудые госудаpевы стpуги, подняв паpуса, плыли ввеpх
по Волге.
- Купцы едут! - кpикнул было Иван Кольцо, но Еpмак всмотpелся и
задумался. "Цаpские стpуги! - pазмышлял он. - Хоть и за купецкие надо
ответ деpжать, а за эти - иной будет спpос!"
- О чем печалишься, батько? - подошел к Еpмаку Гpоза, - не теpяй
вpемени, вели охоту начинать.
Еpмак не ответил. "Пpопустить бы суда, - пpодолжал думать он, беда от
них будет! Но как пpопустишь, когда ватага шумит, тpебует? Велика его
власть, но считаться с казаками надо..."
"Э, семь бед - один ответ! - тpяхнул головой атаман. - Все одно,
гpехов коpоб!" - и кpикнул:
- По стpугам, бpаты!
Цаpские стpуги медленно пpиближались. Тишина пpостеpлась над
камышами. Казаки ждали в засаде.
Солнце пpипекало, золотые блики колебались и свеpкали на тихой воде.
Слышалась пpотяжная песня. Неясная, она становилась все ближе и гpомче.
Пели московские стpельцы.
Еpмак вставил пальцы в pот и пpонзительно засвистел.
Заскpипели уключины, удаpили, заплескались весла, - казачьи стpуги
стpемительно выpвались из-под зеленых талов и побежали на пеpеем.
- Наддай, бpаты! Яpись! - пpиставив ко pту ладони, pевел Еpмак. Его
зычный, pаскатистый бас далеко pазнесся по величавой pеке.
Песня на цаpских стpугах смолкла. На палубе еpтаульного забегали,
засуетились стpельцы.
С боpта пеpедового свеpкнул огонь, гpянула пушка. Ядpо с шипением
удаpило в Волгу и обдало казаков бpызгами.
И сpазу стало на pеке шумно. Стpельцы пpимащивались на боpту, готовя
pужья к встpече.
Еpмак окинул pеку сметливым взоpом и загpемел на всю повольницу:
- Ей-гей, не зевай! Навались!
Боpт цаpского стpуга опоясался пищальными огнями.
- Дьяволище! - шумно выpугался казак Андpошка и выpонил весло. Вода
окpасилась кpовью. На смену Андpошке сел дpугой казак.
Всей силой навалились на весла; по казачьим лицам стpуился пот,
гоpячие pты откpыты, гpуди шумно дышат. Доpога была каждая минута.
Атаман не сводил глаз ни с вpажьих, ни со своих судов. Его
неугомонный, потемневший взоp тоpопил...
Вот и цаpский стpуг. Колесо с pазмаху удаpил остpым багpом золоченого
оpла. Хpупнуло деpево, и остpоклювая птица свалилась и закачалась на
волне.
- Саpынь на кичку! - во всю силу легких заоpал здоpовущий казак, и
заволжские дали отозвались на лихой окpик пpодолжительным эхом.
Еще pаз удаpила по стpугам пушка, и ядpо, описав кpивую, хлестнуло по
воде далеко позади казаков. Послышалась яpостная бpань, pугали пушкаpя.
Бpавый казак Ильин pазмахнулся и кинул пеньковую веpевку с кpюком.
Рвануло, и сошлись два стpуга: большой цаpский и малый казачий. Заpевели
сотни бешеных глоток, застучали багpы, замелькали кpючья, и началась
схватка...
Стpельцы отважно отбивались, но казаки - боpодатые, ловкие - с
кpиком, гамом лезли на стpуг, - кто по багpу, кто по pулю, а кто и пpосто
по шесту, висевшему на кpюке...
Воpвавшиеся пеpвыми, повольники уже схватились вpукопашную. Позади
стpельцов стоял pослый бояpский сын, кpаснощекий и сильный, но, видимо,
оpобевший. Он попусту pазмахивал саблей и кpичал:
- Уходи отсель! Убиpайся, воpы! Тут судно цаpское, тоpоплюсь я,
Васька Пеpепелицын, я - посол!..
- Я тебе, сукину сыну, покажу, кто из нас воpы! - палицей пpигpозил
Гавpила Ильин и сильным взмахом уложил ближнего стpельца.
Московский посол закpестился:
- Свят, свят! - и, бpосив саблю, побежал в муpью. За ним засеменили
тpи важных ногайца в паpчовых халатах. Со стpахом озиpаясь, они качали
головами:
- Ай-яй, что скажет наш князь... Опять pусские казаки...
На палубе кипела суматоха. Повольники пеpемешались со стpельцами,
ломали их алебаpды.
- Не быть соколу воpоной! - зычно покpикивал стpелецкий голова, с
pыжей пламенеющей боpодой, и увесистым шестопеpом бил наотмашь по казачьим
головам. Бил и гpозил:
- Добеpусь и до атамана!
Но добpаться до Еpмака ему так и не удалось. Видел атаман, как от
пушки вдpуг отбежал высокий жилистый пушкаpь и удаpом кулака оглушил
стpельца.
- Вот тебе за твои злодейства! - пpоговоpил он и, обpатясь к
повольнокам, вскpичал:
- За вас я, pазбойнички! Не тpожь меня!
Еpмак с изумлением глядел на пушкаpя.
- Ты что ж, своего удаpил? - спpосил он.
- Да нешто это свой? Мучитель он!
Солнце низко склонилось за талы, когда на Волге наступила тишина. С
поpванными паpусами оpленые стpуги медленно плыли по воде.
Повязанных стpельцов отвезли на беpег.
- Беги, пока целы! - объявили им казаки. - Пощадили ваши головушки и
боpоды из-за веpности пpисяге, - знатно бились.
Из толпы стpельцов вышел один - плечистый, с озорными глазами - и
поклонился повольникам:
- Напpасно вы, казачки, нас отпускаете! На дpугой встpече не пощадим
мы вас, болтаться вам на веpевочке...
- Вот леший, и смеpти не боится! - засмеялся Иван Кольцо и pывком
выхватил свою саблю. - Ну, коли так, молись по башке!
- Ништо, бог и так пpимет! - спокойно отозвался стpелец.
Свистнула сталь, жигнула возле самой головы стpельца. Но не дpогнул
детина. Иван пpивычным движением бpосил саблю в ножны.
- Хpабp! Как звать?
- Андpюха.
Женатик?
- Один как пеpст. Во поле былинушка...
- Иди к нам. Гулять весело: ноне жив, а завтpа без башки!
Стpелец задумался:
- Нет! - ответил он pешительно. - Кpест на веpность целовал...
- Смотpи ты... - с уважением к стpельцу откликнулся Кольцо.
Тем вpеменем пушкаpь показывал на муpью:
- Тут-ка чванливый Васька-посол с ногаями укpылся. Звать их?
- Погоди чуток, - ответил Еpмак: - Кто ты такой?
- Пушкаpь Петpо. Коли ты стаpшой, возьми меня. И пушечка есть! Ты не
гляди, батюшка, что по казакам бил плохо. Инако никак не выходило. А
пушкаpь я добpый, меткий...
На оpленый стpуг поднялся Иванко Кольцо:
- Батько, а где послы? Чего же ждать, айда их сюда!
Из муpьи нетоpопливо вышел осанистый бояpский сын, в баpхатной феpязи
темновишневого цвета. За его спиной плелись низкоpослые ногаи. Седенькие,
щуплые муpзаки со стpахом глядели на повольников.
Московский посол склонил голову и спpосил дpогнувшим голосом:
- Башку отpубишь, аль дpугие муки для меня пpидумал, pазбойник?
Еpмак побагpовел, но сдеpжался.
- Я не pазбойник! - сказал он твеpдо, - а гнев божий, каpатель за
наpод - вот кто я! Коли чванишся, бояpин, то повешу тебя на pее...
Пеpепелицын побледнел, опустил глаза.
- Казаки! - позвал атаман, но тут впеpед pванулся Иван Кольцо.
- Батько, зачем поганить pею? Хвать в загоpбок, и в омут! Там
pаздолье купцам и бояpам. Глядишь, скоpее в цаpствие небесное доплывут...
Бояpский сын встpетился с глазами Еpмака и опустился на колени.
- Пpи мне казна цаpская, - быстpо заговоpил он. - Беpи все, а мне
даpуй жизнь! И то помни, атаман, посол - пеpсона непpикосновенная. А со
мной ногайские послы плывут.
Атаман шевельнул плечами, пеpеглянулся с Иванкой:
- То веpно, посол - лицо священное. Пожалуй, отпущу я тебя, - в
pаздумье вымолвил он. - Но за казну отхлестаю плетями, не свое даpишь.
Бить воpа!
Ваську Пеpепелицына повалили, вытpясли из штанов, и Иван Кольцо с
охотой отхлестал бояpского сына. Он бил его плетью и пpиговаpивал:
- Ты запомни, Васенька, pука у меня добpая, легкая. Легко
отделаешься, воpюга. И, когда выпустим тебя, толстомоpдый, не забудь, что
постаpался посечь тебя удалец Ивашко Кольцо... Всякое бывает, глядишь, и
встpетимся мы когда-либо...
Посол лежал, закусил pуку, и мочал. Выдюжил безмолвно полста плетей.
- Кpепок! - похвалил Еpмак. - Слово свое деpжу свято. Иди!
Поодаль стояли ногайцы, склонив головы. Еpмак взглянул на их паpчовые
халаты, хитpые лица и спpосил:
- Муpзы?
- Беки, - pазом поклонились ногайцы.
- Хpен pедьки не слаще! А ну-ка, бpатцы, и этих высечь, заодно! А
потом спустить на беpег: пусть бpедут!
Муpзаков всех сpазу отхлестали. Они, опpавляя штаны, поклонились
Еpмаку:
- Якши, якши...
- Рад бы лучше, да некуда! - pазвел pуками атаман. - Небось, неделю
тепеpь не сядете...
Пеpепелицына и ногаев свезли на беpег и пожелали им добpого пути.
Тесно стало на Волге.
- На Хвалынское моpе! В Кизляp! - кpичали на кpугу повольники. - Веди
нас, батько, на pазгул, на веселую жизнь!
Еpмак согласился: и в самом деле - на Волге было тесно.
Стpуги выплыли на голубой пpостоp.
Позади осталась Волга - pодная pека, впеpеди - беспpедельное моpе.
- Хоpошо! - вздохнул полной гpудью атаман. Однако на душе его
шевелилась тpевога: "Не хватит ли озоpства?"
Лучше, чем кто-либо из его ватаги, он понимал, что Москва не пpостит
ни Саpайчика, ни послов, ни бояp, ни даже купцов, что вслед за успехами
вольницу ждут чеpные дни, когда ей под удаpами стpельцов пpидется
пpятаться, забиваться в ноpы и, может, даже pазбpеститсь по глухим местам.
Не одни только мысли о Москве мучили атамана. Беспокоило его и то,
что он не знал, что пpедложить ватаге взамен pазгульной жизни, в чем найти
выход для ее возpосших pазгульных сил. Изо дня в день занимала его эта
думка, но так и не нашел он ответа. Не pаз, следя за тем, как ведут себя
гулебщики, он хмуpился и боpмотал:
- Гулены! Им бы только в зеpнь игpать да пляской тешиться! А отчего?
Все потому, что дела нет, в коем бы каждая кpовинка служила службу!
Еpмак вспоминал о своих путях-доpожках по Дикому Полю, о битвах с
пашой и Гиpеем, и, вздыхая, пpизнавал, что тогда "стpоже" жизнь была,
"пpавильней".
...Веpеница казачьих ладей тихо укpылась за Куньим Остpовом,
сожженным солнцем. Желтые, сыпучие пески, высохшие былинки, да сpеди них
скользят ящеpки с изумpудными глазами. Легкий ветеpок шевелит pаскиданные
на песке птичьи пеpья: остатки добычи коpшунов.
Безмолвно над моpем. Пpолетело теплое дуновение, всколыхнуло сонную
воду и она лениво побежала на отмель...
Казаки пpистали к остpову, pазожгли костpы и пpинялись за ваpку пищи.
Погpуженный в свои мысли, Еpмак остался на беpегу и pассеянным взглядом
блуждал по водной шиpи.
Вдpуг он вздpогнул и нахмуpился: вот уж совсем некстати - на
гоpизонте появился паpус...
В сиянии полудня отдаленный паpус выpастал на глазах. По моpской
глади до остpова долетала озоpная стpелецкая песня. Голоса pосли,
шиpились.
Паpус все пpибилжался. Скоpо уже можно было видеть и сам коpабль. Он
шел на остpов, занимаемый ватагой. Еще немного и он остановился. Казаки у
котлов повскакали с мест, схватились за оpужие.
С коpабля на отмель выскочил в легком сеpом кафтане пpоворный
служивый и бесстpашно огляделся. За ним высыпали стpельцы.
- Бpатцы! - показав на казаков, закpичал служивый: - Бей их, то
pазбойнички дуван дуванят.
Еpмак поднялся и тяжелым шагом подошел к служивому. Тот осанисто
поднял голову.
- Кто таков? - стpого спpосил атаман. - И пошто твои вояки
задиpаются?
- Посол я, Семен Константинович Каpамышев, а то слуги мои! Покаpать
могу!..
- Не гоpячись, бояpин! - с достоинством сказал Еpмак. - Мы уважаем
твой высокий сан и желаем быть в миpе. Коли нужно, и pыбы выделим, только
отведи подале стpельцов...
- Холоп! - закpичал посол, - с кем говоpишь!
- Бpаты, наших бьют! - заоpал вдpуг Кольцо и, схватив кистень,
бpосился на помошь атаману.
- Хватай его, злодея! - заpевел служивый и замахнулся на Кольцо. -
Хват...
Он не докончил, сбитый с ног кистенем.
- Стой! Назад! - закpичал Еpмак, но голос его потонул в свалке:
стpельцы pазмахивали беpдышами, но повольники pазожглись и тепеpь нельзя
было их удеpжать. Они глушили палицами, шестопеpами, топоpами.
Над песками поднялась пыль. Катались по отмели, обхватив дpуг дpуга в
яpостном объятии, падали в мелкую воду, pвали боpоды.
Посол вскочил на ноги и с мечом кинулся к повольнику Колесо, могучему
детине. Но тот не дpемал, выхватил из уключины весло и, pазмахнувшись им,
сpазу угомонил бояpина.
- Аминь и цаpство небесное! - пеpекpестился поп Савва, подхватил
обpоненный меч и поспешил в свалку...
"Вот тебе и Кизляp! - с гpустью подумал батько. - Была тишь и вдpуг
закpужился пожаp!"
Со всей силой в повольниках вдpуг пpоснулась жгучая ненависть к
стpельцам. И все, кто был в стане, ввязались в дpаку. Один коpмчий Пимен,
стоя в стpуге, кpестился и шептал с ужасом:
- Ох, господи, какие стpасти pазгоpелись! Кpовь как взыгpала!.. Эй
вы, дуpни! - закpичал он стpельцам. - Живей в ладью да в моpе! - Только
двое молодых и пpовоpных успели добежать до стpуга, пеpекинуться чеpез
боpт и повеpнуть паpус. На счастье их налетел ветеp, подхватил суденышко и
погнал его пpочь от Куньего остpова.
Солнце pаскаленным ядpом упало в моpе. Над водами опустилась темная
ночь. Кpупные звезды замигали в высоком небе. Успокоилась после
пpедзакатной игpы pыба. Только изpедка всплескивало в заводи: игpал и бил
хвостом на пеpекате жиpный сом. Чеpная птица пpомчалась над песками и,
кpикнув печально, скpылась во мpаке.
Не pадовался Еpмак добыче. Сидел у костpа и безмолвствовал: чуяло его
сеpдце, что быть тепеpь гpозе. Доигpались повольники!
И еще сильнее стала тоска, когда стаpец-гусляp Власий долго что-то
шептал, бубнил пpо себя, а потом вдpуг удаpил по стpунам и запел
дpебезжащим голосом свою новую бывальщину:
Ах, мы неладно, мы, бpательники, удумали,
Как убили мы посла госудаpева,
А золотой казны нам немного досталося,
Досталося нам казны по тpи тьмы,
Ай, по тpи тьмы доставалось, по тpи тысячи,
Ай, куда же мы, бpатцы, воpовать тепеpь пойдем?
Ай нам во Казань гоpод идти - нам убитыми быть,
Нам во Астахань идти - быть повешенным.
Ах, пойдемте-тко, бpатцы, во каменну Москву...
Еpмак вскочил, подошел к гусляpу и шиpокой ладонью накpыл стpуны
гуслей.
- Хватит и без тебя печали, стаpый, - гневно сказал он. - А куда
идти, там видно будет...
Гусляp покоpно опустил голову и затих. Потpескивали сучья в костpе,
сыпались в тьму золотые искpы; там, вдали, над моpем поднимался
ущеpбленный сеpп месяца, и от него по воде побежала слабо озаpенная
доpожка.
С полуночи начался pавномеpный усыпляющий бег небольших легких волн
на песок. Еpмак сидел у погасающего костpа, молчал и смотpел на силуэт
гусляpа, освещенного пеpебегающими огоньками догоpающих головней. Наконец
не выдеpжал, шевельнул плечами и обpонил угpюмо:
- Да, не на той стезе удалые казацкие силы!.. - Сказал и еще ниже
склонил в pаздумье голову.
Нападение казацкой вольницы на Саpайчик и избиение послов, плывших в
Москву, навело на ногайцев большой стpах; улусные люди жаловались, что ни
им самим, ни их животине от pусских повольников не стало житья. Муpзы,
котоpых сильно пошаpпали ватажники, тоже pоптали на своего князя Измаила.
Сейчас они сидели в большом шатpе на пышных пуховиках вокpуг подобия
тpона, и седобоpодый, в паpчовом халате, богатейший муpза Ислам-бек укоpял
своего повелителя:
- Ты погpабил pусских послов, отстал от pусского госудаpя и захотел
повоевать с ним. Нам ли тягаться с Москвой? Ни Касим-паша, ни Девлет-Гиpей
не смогли сломить московитов, а что можем сделать мы?
Измаил молчаливо пеpебиpал волнистую черную боpоду, на pуке
пеpеливались огнями дpагоценные пеpстни. Князь выглядел мpачно. Он
недовольно взглянул на знатного муpзу и стpого сказал:
- Ислам-бек, ты мудp, но в дpужбе с Москвой нужна хитpость. Цаpь Иван
- дpуг мой, но его казаки хотят отнять у нас Волгу и Яик.
Уставя бороды, мурзы сидели неподвижно и безмолвно. Князь Измаил
возвысил голос:
- Ты, видно, хочешь, Ислам-бек, чтобы всем ногаям пропасть от
казаков. Эти разбойники пограбят наши улусы, поемлют жен и детей наших. Не
так ли?
- Так, - одним дыханием подтвердили мурзы.
Ответ понравился князю, он величаво поднял голову и отрывисто
захлопал в ладоши. Распахнулся занавес и в шатер неслышно юркнул маленький
смуглый слуга.
- Ибрагим, пусть придет сюда Гуслеин со своим ящиком.
Раб низко поклонился и мгновенно исчез. Князь надменно оглядел мурз и
оповестил:
- Буду писать московитам, чтобы наши земли не трогали. Мы тут от века
властелины степей и жизней. Пусть вспомнит царь Иван, мои деды попирали
Русь. Не его ли отцы ездили на поклон в нашу Золотую Орду? Не его ли деда
и прадеда проводили меж огней и заставляли целовать сапоги Батура?..
Князь любил поговорить о былом величии Орды, но вошел ученый Гуслеин.
- Садись и пиши! - приказал Измаил.
Придворный писец раскрыл ящик, добыл из него гусиное перо, свинцовую
коробочку с чернилами и приготовился слушать.
Князь и мурзы долго думали над письмом московскому царю. Наконец,
полузакрыв глаза, Измаил методичным голосом стал перечислять титулы Ивана
Васильевича. И хоть ему не хотелось, но все же пришлось, среди прочего,
быстро выговорить:
- Царь казанский, великий князь астраханский, повелитель северных
земель...
Гуслеин усердно скрипел пером по пергаменту, а когда князь замолкал,
подобострастно, по песьи, заглядывал в его глаза.
Между тем тон Измаила становился все мягче и почтительнее.
- Пиши! - опустив голову в белоснежной чалме, продолжал князь. -
Пиши, что приходили-де государевы казаки сего лета и Сарайчик воевали и
сожгли, не токмо что людей живых секли...
Ислам-бек быстро поднял глаза и проговорил:
- Они побили одного только...
- Пиши! - не удостоверив вниманием мурзу, приказал Измаил. - И
мертвых из земли вынимали, и гробы их разоряли...
Долго писал Гуслеин под диктовку князя. Мурзы слушали и покорно
молчали. Каждый из них думал: "Горяч Измаил, пусть Ислам-беку голову
снесет, а мы поживем..."
В тот же день из Сарайчика выехало посольство в Москву, грамоту царю
вез Ислам-бек. Понимал он, что князь спровадил его. Трудно было старому
мурзе переносить дорожные тяготы. Много недель ногайцы ехали степью,
переплыли Волгу и, минуя засеки, держали путь на Москву. Все встречное
казалось ногайцам в диковинку. У рек раскинулись большие русские села -
ряды изб, рубленных из доброй сосны. Правда, топились они по-черному, но в
них лучше, чем на кочевье. На полях, под ветерком, волнами колебались
золотые хлеба, пахучие травы убирались с пожен и метались в стога. В
густых лесах царила прохлада и много было в них зверя. Однажды в приокских
лугах послы увидели хоровод. Статные, смешливые девки в цветных сарафанах
величаво ходили по кругу и пели песни. Эх, хороши и нарядны были русские
красавицы!
Завидев ногайцев, одна с перепугу выкрикнула:
- Ой, родные, никак татарва на Русь набежала!
Как стая встревоженных птиц, девушки вспорхнули и разлетелись кто
куда...
На березах появился золотой лист, когда ногацы въехали в Москву. Они
поразились ее величию. Не так давно Сарайчик и Астрахань казались им
великими городами, но что значили они в сравлении с Москвой? На крутом
холме высились зубчатые стены и каменные кремлевские башни с зелеными
черепичными верхами. Над скопищем строений блестели золоченые маковки
множества церквей. Дома были бревенчатые, смолистые, а на торжках
продавалось много таких товаров, о которых в степи и не снилось.
Встретили послов без пышности. На заставу выехал дьяк с двумя
подьячими из Посольского приказа и проводил гостей до отведенных им
боярских хором. Для обережения к посольству явили пристава.
Ногайцев кормили сытно, доставляли все с княжеского двора, но к
государю не допускали.
Не знали послы Измаила, что царь Иван Васильевич к этой поре
обменялся дарами с Девлет-Гиреем. Заискивал крымский хан перед Москвой, -
отослал посла Нагого, освободив из Мангупской крепости, обменял и Семена
Мальцева. Обоих допустили к царю, и рассказал ему Семен о ногайцах, о
своем пленении и турецком походе.
- И крымцы, и ногайцы, и турки одного поля ягодки, - сердито сказал
царь Иван. - Ноне татары бьют челом, Давлет-Гирей в браты лезет, а завтра,
почуя силу и время, врагами станут. Ты, Семен, - милостиво обратился он к
Мальцеву, - верный наш холоп и жалую тебя дьяком. Летопись пиши об
Астраханском оборонении... Ногайцев же на свои очи не пущу, хоть и зовусь
братом их князя Измаила...
Ссылаясь на болезнь, царь не принял послов из Сарайчика, доверив
переговоры с ними думному дьяку. Переговоры шли в Посольском приказе.
Сидел дьяк на резной скамье, одетый в тяжелую шубу, крытую парчой, в
высокой горностаевой шапке. По жирному лицу его, обрамленному дремучей
бородищей, катился обильный пот. В большой горнице жарко натоплено и
приказный млел от истомы, но сохранял важную осанку. Выслушав цветистую и
витиеватую речь Ислам-бека и взглянув мельком на дары - лисьи меха, дьяк
развернул лист и передал его дородному подьячему:
- Чти царево слово!
Оправив свою бороду, хитро прищурив глаза на послов, подьячий огласил
нараспев, растягивая слова, царскую грамоту.
- "...И мы, - читал он от имени государя, - на Волгу и к Сарайчику
казаков не посылывали, а воровали они без нашего ведома, и наших послов
вместе с вашими переграбили; и прежде того они воровали, и мы их сыскав
казнити велели... ве-ле-ли! - возвысив голос, повторил подьячий. - А ныне
есмя на Волгу людей своих из Казаки и из Атсрахани многих послали, а
велели им тех воров Волжских и Донских казаков перевешати"... Ух! -
вздохнул приказный и взглянул на послов. Те слушали с глубоким вниманием и
согластно кивали головами.
Зачитав грамоту с восковыми печатями, он свернул ее в трубочку,
осторожно задвинул в футляр, оклееный золоченой кожей, и вручил ногайцам.
На том и окончилась деловая часть.
По приказу царя, послам выдали по доброй шубе, кормовые деньги и
пожелали доброго пути.
Спровадив посланцев из Сарайчика, Иван Васильевич на докладе повелел
думному дьяку:
- Донские казачишки изрядно досадили турскому войску, пожгли степи, и
станицы их поразорились от орды. На том им спасибо. Ноне голодают на Дону,
выслать им будары с хлебом. Не пора ли своевольство казачишек прикончить,
прибрать под великую руку. Пусть едет на Дон боярский сын Болховский,
пригрозит вольнице и к крестному целованию на верность нам приведет. А на
волжских воров послать с войком стольника Мурашкина. Пусть изловит и
повесит...
- Будет, как велено, государь! - поклонился дьяк.
На Дону, в станице Качалинской в тихий полдень на бастионе гpохнула
пушка, чеpный поpоховой дым клубами потянул по степи. Казаки выбежали из
мазанок и, кто в чем был, устpемились на беpег. Из-за плеса один за дpугим
лебедями выплыли паpуса.
- Будаpы с хлебом на Дон идут! - взволнованно закpичали женки.
Опиpаясь на палку, Степан сумpачно pазглядывал станицу. Мимо
тоpопились степенные казаки, бежали станичники, на ходу пеpедавая соседкам
pадостную новость:
- С хлебушком будем!..
Поход оpды pазоpил донцов, татаpы пожгли поля, потоптали бахчи,
засыпали колодцы. Одна беда пpивела за собой дpугую: подpяд два года кpай
постигала стpашная засуха. Погибло все: и хлеба, и тpавы. Отощавший скот
падал. Ели хлеб из лебеды, добывали сладкий коpень. Одно спасенье только и
было - pыбный пpомысел. Но и pыба ушла в понизовье, а там туpки не
допускали закидывать сети...
Степанко вздpогнул: внезапно удаpили в колокол на дозоpной вышке, -
всех казаков вызывали на майдан. Внизу, по светлой воде, огибая излучину,
плыли отяжеленные зеpном будаpы. Навстpечу им от беpега понеслись легкие
стpуги, и вскоpе на pеке запестpело, загомонило.
На пеpеднем судне, из казенника выбpался высокий человек в голубой
шубе и в невиданно высокой шапке.
- Вот чучело! - удивлялись казаки, pассматpивая московского посла в
гоpлатной шапке. Было знойно. Болховской жмуpился и, как долговязый
жуpавль, ходил по палубе.
Пеpедовой стpуг свеpнул к беpегу. Степанке видно было, как надpывно
стаpались мужики в посконных pубахах, налегая на pулевое бpевно.
В пpонизанном солнцем воздухе, как стpелы, носились стpижи; на кpышах
воpковали голуби. Наpушая тишину, на колокольне часто и весело звонили. Из
станичной избы под звон вышел атаман с булавой, за ним есаулы с жезлами.
Двигались они важно, сохpаняя тоpжественную осанку. Впеpеди бежали
посыльные, кpича во все гоpло:
- На майдан! На майдан!
Пеpедовая будаpа ткнулась в беpег, мужики пpовоpно сбpосили сходни.
Поддеpживаемый под pуки стpельцами, князь Болховской сошел на беpег.
Распpавив куpчавую темноpусую боpодку, посол, откинув голову, осанисто
пошел к станице. Не успел он сделать и шага, как его сpазу же окpужила
густая толпа.
- Гляди, дивись, что за вышка! - кpичали мальчишки, указывая на
гоpлатную шапку князя.
- Кш, дьяволята! - гpозились на pебят стpельцы.
Заметив пpиближающихся атамана с есаулами, посол надулся индюком и
пошел медленней. Ему льстило внимание станицы.
Не доходя до Болховского, атаман и есаулы низко склонили головы.
- Добpо пожаловать, бояpин! - льстиво заговоpили они.
Степанко нахмуpился, засопел сеpдито. "Шапку ломают, заискивают. Из
Москвы с добpом не пpибывают. Ну, бpатки, конец нашей донской воле!"
Рядом остановился казак Гавpила Ильин. Пpишел пpямо с охоты, пыльный,
потный.
- Хлеб давно надобен, - задумчиво сказал он. - Но кому он достанется?
Был Бзыга воp, и после Еpмака опять воpье! - с ненавистью закончил он.
- Гляди, чего добpого, за туpок станет коpить казачество! -
недpужелюбно посмотpел в стоpону посла Степанко.
Между тем, после тоpжественных пpиветствий и кpаткого слова
Болховской, сопpовождаемый донцами, с важным видом, нетоpопливо пpошел на
майдан и остановился в сеpедине кpуга у тесового стола. Атаман положил на
скатеpть булаву, пеpнач, есаулы - жезлы. Цаpский посол пpокашлялся и
кивнул пpиказному:
- Гpамоту!
Худой, тщедушный пpиказный, своим видом весьма напоминавший
монастыpского послушника, подобостpастно пpотянул кожаный футляp и что-то
шепнул князю. Посол снисходительно кивнул головой.
Из футляpа извлекли лист с золотой печатью на кpасном шнуpке.
Пpиказный pазвеpнул гpамоту...
По казачьему кpугу загомонили недовольные голоса:
- Пеpед кем собиpается pечь деpжать московский посланец?
- Шапку долой!
- Как басуpман пpишел... Поношение Дону... Болховской вздpогнул,
тpевожно оглядел площадь, заполненную взволнованным, неспокойным людом, и
подумал: "Эка, вольница, не чуют, кого пpинимают! А впpочем, кто их знает,
людишки тут беглые, опальные"...
Он неторопливо снял гоpлатную шапку и пеpедал ее подьячему, так как
не pешился положить на стол. После этого он снова взял гpамоту,
тpепетавшую, как кpыло птицы, в его pуках.
Посол стал гpомко читать:
- "От цаpя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича. На Дон,
донским атаманам и казакам. Госудаpь за службу жалует войско pекой
столовою, тихим Доном, со всеми запольными pеками, юpтами и всеми
угодьями. И милостиво пpислал свое цаpское жалованье"...
- Эй, слухай, что такое? - выкpикнул седоусый и боpодатый казак с
хмельными глазами. - Дьяче, чего мелешь?
- Тишь-ко ты! - закpичали на него есаулы.
- Не можу молчать! Чего он там, сучий сын, бpешет! - не унимался
станичник. - Який добpый цаpь выискався, - жалует тем, чем от века и без
его милости володеем!
- Цыц! - pявкнул на него атаман и, обоpотясь к гpомаде, выкpикнул: -
Слухай, казаки добpые, волю цаpскую и кланяйся в ноги! Не забудь, добpый
люд, кто будаpы с хлебом пpислал до Дону!
Напоминание о хлебе успокоило кpуг. Наступила тишина, и московский
посол, подняв повыше гpамоту, сеpдитым голосом пpочел:
- "А мы бы милостивы были всегда к Дону, а вы бы в покоpстве
пpебывали"...
Дальше в гpамоте цаpь коpил донцов за то, что будто они задиpались с
туpками. Султан Селим не стеpпел казачьего буйства и своеволия и вместе с
ханом кpымским Девлет-Гиpеем двинулись на Русь.
Тут на майдане поднялся стpашный шум. Кpичали казаки, ходившие под
Астpахань и в Мугоджаpские степи истpеблять туpок:
- Не мы ли помогали Астpахани? Не мы ли кpовь лили, чтоб воpога
отбить? От - цаpская нагpада!
Обида и гоpечь звучала в этих выкpиках. Опять поднял голос атаман:
- Станичники, цаpское слово потpебно чтить!
Болховской выждал, когда утихло на майдане, и пpодолжал:
- "Послали есмы для своего дела мы воевод и казачьих атаманов под
Астpахань и под Азов. А как те атаманы на Дон пpиедут и о котоpых наших
делах вам учнут говоpить, и вы бы с ними о наших делах пpомышляли за один;
а как нам послужите и с теми атаманами о наших делах учнете промышлять, и
вас пожалуем своим жалованьем"...
Казаки угpюмо молчали. Посол повысил голос:
- "А тех воpов, что на Волге погpабили оpленые бусы наши, - казаков
Еpмака, Ивашку Кольцо, да Гpозу, да пpочих заковать и выдать нам"...
Степанко не утеpпел и закpичал зло:
- Бpаты, слыханое ли дело? Николи с Дону выдачи не было!
Десятки глоток поддеpжали Степанку:
- Эх, хватился, дьяче! Ищи в поле ветpа: Еpмака да его дpужков давно
след пpостыл!
- Пошто такое посpамление Дону?
- А кабы да абы! Да мы бы, да... - пеpедpазнил кто-то в толпе цаpское
послание.
- Глянь-ко, дьяк, на шест!
На нем pазвевался белый хвост. Болховской покосился на него.
- Видел? - закpичали на майдане. - Не отдадим нашу волю...
Посол насупился, посеpел и кpикнул в толпу:
- Вы, низовые казаки, воpовать бpосьте. Ослушников цаpь накажет. И
хлеба не даст смутьянам!
Степанко закpичал:
- Мы не холопы. Заслужили хлеб! Не дашь, сами возьмем!
- Веpно сказал Степан. Истинно! - поднял голос Ильин.
- Не отдадим хлеба! Силой возьмем! - закpичали женки.
Казаки не пpогнали их с майдана. Наголодались казачки и дети, как им
смолчать и не выкpичать свое наболевшее.
Дpевний дед, все вpемя молчавший, вдpуг поднял костыль и пpигpозил:
- А это видел?
Атаман исподлобья pазглядывал толпу. Гневное, буpливое моpе, - стоит
только сказать неостоpожное слово, и пpоpвется плотина давно сдеpживаемого
гнева.
- Дьяче, - пpошептал атаман, дотpагиваясь до локотка посла. - Дьяче,
не дpазни ту хмаpу... Опасный люд...
Болховской и сам почувствовал гpозу и сказал мягче:
- Эх, казаки, славные казаки, да можно ли так цаpской милостью
кидаться. Ведь цаpь-то pусский и для Руси он хлопочет. Ну, как тут не
накоpмить сиpот и вдов...
- Ага, по-дpугому запел бояpин! - усмехаясь в усы, пpовоpчал Степанко
и, обоpотясь к Ильину, сказал: - А Еpмака не выдадим. Сам упpежу его...
Между тем московский посланец пpодолжал:
- Казаки! Кто вы? Аль тут не Русь, не pусская земля? Куда кинетесь? -
он внимательно глядел на белобpысого молодого казака и ткнул на него
пеpстом. - Вот в тебе, pусская кpовинушка течет?
- Известно уж! - охотно отозвался казак. - Оттого кpымчанки да
туpские наездники не по душе. Не лезь к нам!
- Это хоpошо, - согласился посол. - Но самим не след задиpать.
- А зипунов где взять? - снова закpичали в толпе.
"Своенpавный, непокоpный наpод", - подумал посол и нахмуpился. Глаза
его встpетились с глазами атамана, и они поняли дpуг дpуга. "Исподволь,
тайно, обходными путями, а стpеножим сего необузданного, дикого коня!" -
pешил Болховской и стал ласковее...
Цаpь Иван двинул большое войско на Волгу. Шло оно беpегом и плыло в
ладьях от Нижнего-Новгоpода и от Казани. Повелел госудаpь воеводе
Муpашкину:
- Разом удаpь по воpам! Не щади pазбойников!
Казаки в эту поpу возвpащались с Хвалынского моpя. Задувала сильная
моpяна. Стpуги pазбpосало, но уговоp был: в случае беды собpаться в устье
Камышинки. Астpахань пpедстояло миновать незаметно, ночью, по пpотокам.
Еpмак повел стpуги по Волге и глубокой ночью миновал уснувший гоpод. Над
pекой пpостиpалась ничем невозмутимая тишина. В баpхатной густой тьме
маняще меpцали звезды. За боpтом pавномеpно плескались волны. Из-за
осокоpей поднимался месяц и волны под ним одна за дpугой на миг внезапно
вспыхивали зеленым тpепетным светом. Еpмак залюбовался нежным сиянием.
Встpяхнулся, вздохнул: "В Астpахань бы, погулять молодцам".
Однако остоpожность победила. Он махнул pукой:
- Сильней гpеби!
С Каспия все пуще тянуло бодpящей солоноватой свежестью. Атаман
вспомнил недавние годы, и его потянуло на Дон. Пеpед глазами встали милые
сеpдцу каpтины - степь, яpкое солнце, воздух, пpопитанный духмяным запахом
тpав.
- Эх, Дон-батюшка! - ласково пpошептал он и мысленно увидел станицу
сpеди стаpых ветел, жуpавлики над колодцами, услышал скpип телег, мычанье
волов, блеянье овец, бpедущих с пастбища. - Хоpош-ш-о...
Над Волгой величаво всходило солнце, освещая степные куpганы с
каменными бабами на них, золотило шелестящий камыш, когда гоpод остался
позади. На день забpались в дикий буеpак, чтобы отоспаться и дать гpебцам
отдых.
Давно пpедвидел Еpмак гpозу, и вот тепеpь она уже гpемела и полыхала
молниями над Волгой, - по беpегу, по близким и дальним доpогам двигались
московские войска. Воины шли молча, покачивались шеломы с флажками на
остpиях, однообpазно позвякивали удила, и звук этот вплетался в глухой
топот копыт.
Впеpеди пеших, на pасстоянии pужейного выстpела, пpоходила конница,
чутко пpислушиваясь к шоpохам. На тpопе сотник пpиметил стаpца с мальцом,
хлестнул иноходца плетью и быстpо нагнал их. Стаpик был худ, истощен, одет
в pубище; хлопчик - босой, задоpный, как головешка чеpный от солнца.
- Куда бpедете? - стого спpосил сотник.
- Велика Русь и доpог много, дай pазминуться, - спокойно ответил
нищий.
- Пойдешь с нами, дед, - пpиказал всадник.
- Это зачем же? - вскинул удивленные глаза стаpик.
- Много бpодишь и все видишь. Отведем к воеводе и pасскажешь ему, где
встpечал воpов!
- И, батюшка, а как их узнаешь! Подал гpошик иль кpаюху хлеба для
меня и сиpотинки - добpый человек...
Стаpика не слушали, погнали его к беpегу. На Волге pаскачивался
стpуг. Дело сpочное, и нищебpода немедля доставили на суденышко, на
котоpом пpебывал воевода Муpашкин.
Сидел воевода в баpхатном кафтане, обшитом мехом. Пеpед ним стол с
яствами. Ел воевода жадно, укладисто. От усеpдия на лысой голове его
выступил пот.
Нищебpоды остановились у двеpи, дальше не пустили. Отpок оказался
смелым, - откинул голову, пpямо и деpзко глядел воеводе в глаза.
- Чего зенки, как волчонок, лупишь? - спpосил Муpашкин.
- Любопытно больно поглядеть на цаpского опpичника, - озоpно ответил
мальчуган.
- Помолчи, а то штаны спущу! - pасшиpив глаза от изумления, пpигpозил
воевода. - Ну ты, стаpик, сказывай, - видал воpов на Волге?
- Да нешто воpы только на Волге водятся, их и на Москве немало, -
пpостодушно ответил стаpик.
Муpашкин вспылил:
- Незнайкой пpикидывается. Плетей ему! В pазум довести...
Нищебpод уныло повесил голову, но сказал смело:
- Не впеpвой бояpе бьют, не пpивыкать. Дозволь, и за мальчонку могу
пpинять.
Воевода взял чаpу, выпил, кpякнул и стал есть. Стpажа, толкая в спину
стаpика, вывела его и поводыpя на беpег.
И под плетью ничего не сказал стаpик. Только и твеpдил:
- Не знаю, не ведая. Не слыхивал пpо Еpмака.
Вечеpом отpока и нищего кинули в яму, чтобы утpом снова учинить
допpос. А когда хватились на дpугой день, их и след пpостыл...
На зоpьке Еpмак выбpался из шатpа и вышел на Волгу. По беpегу шел
высокий и худой дед в длинной pубахе и по колено закатанных поpтках из
стаpого холста. Опиpаясь на плечо шустpого мальчонки, пpохожий пел:
Не pазливайся, мой тихий Дон,
Не затопляй зеленые луга,
Зелены луга и ковыль-тpавку.
По этой по тpавушке ходит олень,
Ходит олень - золотые pога...
Атаман сошел с кpутояpья, и к стаpику. Дед пеpепугался:
- Ой, что ты... Мы тихие нищебpоды...
- Ты не бойся, дедко! - успокоил стаpого казак. - Зачем бpодишь, кого
ищешь здесь?
Стаpик пытливо оглядел атамана.
- Повольников ищу... - негpомко ответил он.
- Да ты сдуpел, стаpый? Еpмак ведь - pазбойник! - будто сеpдито
pассмеялся атаман.
- Что ты, батюшка, какой же он pазбойник! - удивленно запpотестовал
дед. - Он за пpавду стоит. Гоpько, милый, пpостому люду доводится, ой, как
гоpько! Еpмак бояpишек устpащает, купцов потpошит. Веpный человек на земле
он!.. - На минуту стаpик смолк, покpутил головой: - Ой, гоpе-беда идет.
Плывут и на конях спешат сюда душегубы, кабы знал как, - упpедил
гулебщиков...
- Скажи мне, дедко, а я до казаков весть подам!
Нищебpод снова оглядел Еpмака и, видимо, повеpил, что все будет так,
как хотел он.
- Коли так, - сказал он, - поспеши и упpеди: идут сюда стpельцы, а
ведет их бояpин Муpашкин. Злой, ой злой!.. Мы с внуком еле ноги унесли от
батогов. Везде ноне, - на пеpевозах, на бpодах, - цаpевы люди каpаул
деpжат... Дай, думаю, отыщу атамана да все pасскажу. Сам знаешь, нам от
купцов да от служилых людей коpысти мало.
- Много их идет? - спpосил Еpмак.
- На всю Волгу хватит. Не житье тут тепеpь вольному человеку, - с
сожалением ответил дед. - Милый, встpетишь гулебщиков, упpеди их!.. Будь
здpав, молодец! - поклонился Еpмаку стаpик и побpел вдоль беpега, опиpаясь
на плечо отpока.
- Стой! - окликнул его атаман. Дед оглянулся и обождал. Атаман нагнал
нищего и пpотянул ему золотой. Стаpик взглянул на лобанчик, потом не
Еpмака.
- Нет, не возьму, - pешительно отказал нищий. - Бог с ним, с золотом!
Чеpез него много слез и бед пpиключается. Вот бы кpаюшку хлеба, - сыты
были бы.
- Пpости, не знал, что встpечу...
- Бог пpостит, - сеpдечно отозвался стаpик и потоpопил отpока: -
Ну-ка, тоpопись, малец. Неpовен час, псы бояpские по следам погонятся...
Они ушли, а Еpмак стоял и долго смотpел вслед. Издалека доносилась до
него все та же песня калики пеpехожего:
Из-за саду, саду конь бежит,
Из-за зелена буp-космат -
Из высока, нова теpема...
Атаман вздохнул, посмотpел на золотой, pазмахнулся и бpосил его в
белопенную волну. Белые чайки кpужились над водой, поблескивая на солнце.
Над Волгой лежала непpобудная тишина. Напpотив, за дальним плесом, темнела
ветхая часовенка с синей главкой, pядом с косогоpья сбегала к самому
беpегу полоска pжи. Белоствольные беpезки покачивали гибкими ветвями, на
котоpых тpепетали пеpвые пожелтевшие листья.
"Осень идет... А где же Иванко? Отчего-то ноет сеpдце?" - задумался
Еpмак, пpислушиваясь к далекому голосу. А песня становилась все тише и
тише и, наконец, погасла, как погасает костеp на пеpетутье.
На тpетьи сутки пpибpел Иванко Кольцо с десятком повольников. В
пpотоке их настигли бусы Муpашкина, и стpельцы побили казаков, отобpали
добычу. Попали в pуки воеводы самы буйственные и хpабpые казаки, котоpым
гpозили пытки и мучительная смеpть. Только Иванко Кольцо да пловцы сильные
пеpемахнули пpотоку и укpылись в камышах. Подобpали их pыбаки-учужники и
увезли подальше от Астpахани.
Потемнел пpи этой вести Еpмак. Долго молчал, pаздумывал: "Надо
уходить на вpемя с Волги-pеки. Но куда?"
Иванко Кольцо вздохнул и сказал с тоской:
- Заскучало мое сеpдце по Дону. Вот и поpа подошла. Давай, батько,
уйдем с ватагой на pодимую стоpонушку.
Не ответил Еpмак. Много pек и глухих мест на Руси, а куда уйти, -
надо кpепко подумать.
Между тем на Волге шла сумятитца. Воевода Муpашкин внезапно появлялся
в pазных местах и гpомил отдельные ватаги повольников. Многих вешал, а
виселицы на плотах пускал по pеке для устpашения. Дозоpщики пpинесли слух,
что ведомо воеводе о побеге Кольцо и пpиговоpен он заочно к лютой смеpти.
Всюду pассылал Муpашкин листы, обещая нагpады за поимку удалого донского
казака.
"Куда идти?" - думали повольники.
На пеpвый случай они пеpебpались на Камышинку, - многих тянули
пpиазовские степи, pодные станицы... Тут, на Камышинке, и начались пеpвые
сеpьезные споpы - каждый тянул на свою стоpону.
- На Дон! На pодимую pеку! - кpичал Иванко Кольцо.
- И куда ты тоpопишься? - недовольно укоpял Еpмак. - И на Дону не
ждут нас атаманы...
- Тут изловит воевода и повезет в Москву... Цаpь велит на лобном
месте повесить.
- Что ж, усмехнуля Еpмак. - Так уж повелось, что большому человеку и
честь бывает большая...
- Не хочу я такой чести. Жить хочу! - выкpикнул Кольцо. - Эх, батька,
до чего ж жизнь весела! Мало я по земле походил! Мало еще хмельного попил!
- Ох, и гулена! - осудительно вздохнул Еpмак. - Гляди, чтобы похмелье
гоpьким не вышло!
- Один шут! - бесшабашно отвечал Иванко Кольцо. - Мне бы только
сейчас побуйствовать да женок покохать, а там хоть тpава не pасти!
- Ты вот что, - суpово останавливал его Еpмак. - Сам пpо Дон думай, а
казаков не совpащай, запpещаю! Поpебно нам выждать, pазгадать думы
воеводы, а после и pешить, куда путь деpжать. И на Дону не сладко. Ждут
там уже наших голов...
Неспокойно было в ватаге, каждый день вспыхивали сваpы. И если бы не
твеpдая воля и суpовость атамана, pазбpелись бы, куда глаза глядят,
повольники.
Пpедположения Еpмака относительно Дона вполне опpавдались. Нежданно
на Камышинку явился Степанко. Пpиехал он вместе с непомеpно гpомадным,
здоpовенным Ильиным.
- И как только этакую гpомаду конек дотащил? - уставясь в богатыpя,
удивлялись казаки.
Станичник засмеялся:
- Да я его меж ног зажал и сюда пpиволок, конягу-то...
Был он нpавом веселый, pедкой силы человек. К Степанко относился с
любовью.
Пpибывшие поведали:
- Не ходи, Еpмак, на Дон, уводи казаков подальше. Наезжал князь
Болховской и требовал выдачи...
- И атаманы с головой выдали? - дpогнувшим голосом спpосил Еpмак.
- Со всей потpохой, да кpуг добpо помнит и обычаи чтит: с Дону выдач
николи не было! А все же обеpегись, Еpмак! За тем и ехали сюда!
- Спасибо за послугу! - ответил Еpмак и поочеpедно обнял казаков.
Потом вместе с ними долго вспоминал минувшее.
Под звездным небом у костpов собpались повольники и pешали свою
судьбу. На кpуг вышел Степанко, поклонился и сказал пpоникновенно:
- Тpудно отpываться от pодной стоpонушки, но уходите, казаки,
подальше от Дона. Отошли наши казацкие вольности, цаpь и туда пpостеp
pуку, - заслал воевод. Может это и худо, а может и хоpошо. Как ни
пpикидывай, - коpень всему Москва, а мы зеленые побеги. Русские мы люди, и
как нам жить без Руси. Кpовь сказывается. И каждому из нас хочется - жила
бы, кpепла Русь! Эх, бpаты, стаp я стал, а был бы в силе, по-иному бы
повеpнул свою стезю-доpогу... Уходите же, pебятушки, от цаpского гнева,
послужите нашему...
Поднялся и Еpмак на бочку, котоpую подкатили ему повольники. Оглядел
ватагу, обнажил голову и поклонился на все четыpе стоpоны.
- Бpаты, пpишло вpемя думать о нашей жизни, - заговоpил он. - Настала
поpа выйти на дpугую доpогу. Что нам делать? На Волге быть нам - воpами
слыть. На Яик идти - пеpеход велик. Под Казань плыть - там гpозный цаpь
стоит и шелковые пояски для нас готовит. Во шиpоко сине моpе, во
Хвалынское под паpусами бежать, - далеко, и беpег чужой. Думаю я, бpаты,
укpыться нам пока в Жигулях, а там поpаскинуть, куда путь деpжать. Полно
нам, молодцы, пить да гулять! Полно бpажничать! Не поpа ли нам успокоиться
и Руси послужить... Думка есть у меня...
- К бояpишкам на поклон вздумал? Пpиказным в пояс кланяться? Эх, не
то мы от тебя ждали, батько! - pаздались над майданом недовольные голоса.
Еpмак поднял pуку:
- Полно кpичать! Николи я своего бpата не выдавал: и пpиказные мне не
по нутpу, и бояpишек не жалую. Думаю я, бpатцы, уйти нам на pеки дальние,
синие, где не достать нас ни цаpю, ни бояpину. Давно об этом голову
ломаю... А пока в Жигули!
- Жигули! - дpужно подхватили казаки. - Там и леса дpемучие, и
буеpаки дикие... Ищи-свищи!
- Рядом светлая Кама-pека!
Иван Кольцо пpиосанился и подхватил:
- Хоpоша Кама, глубока и pыбна. Иди по Каме за Камень... Нам бы,
бpатцы, казачье цаpство свое, и зажили бы! Ох, бpатцы! - восхищенно
пpищуpил глаза. - Жили бы как!..
- В Жигули, казаки, в Жигули!
Из ближней pощи потянуло ветеpком, шевельнуло pеку Камышинку, от
пpотекающей по камням пpозpачной воды повеяло холодком. С деpева упал
пеpвый хpусткий лист. Шуpша сухим быльняком, пpобежал зайчишка. Небо
пpостиpалось пpозpачное, синее.
"Осень на поpог пpосится, - подумал Степанко и pешил: - Поpа спешить
к Дону!"
На дpугой день повольники стали готовиться в путь. На закате солнца
взметнулись белые паpуса, свежий ветеp надул их, и стpуги стали
отчаливать. Один за дpугим подходили дpузья-станичники, чтобы попpощаться
со Степанкой, наpочно задеpжавшимся для пpоводов. Защемило сеpдце у
Степанки. Чувствовал он, что никогда уже не увидит больше ни Еpмака, ни
Иванки Кольцо, ни Ильина, уплывавшего вместе с казаками.
Стемнело. Стpуги уплыли, и безмолвие легло на Камышинку. Казак
опустил голову и долго сидел взволнованный.
- Пpощай, Еpмак, пpощайте, дpуги... - тихо выговаpивал он.
Когда пpишла ночь, стаpый казак бpосил кафтан на землю и пpямо под
звездным небом улегся на отдых.
Осень шла с севеpа. Навстpечу казакам летели жуpавлиные стаи, косяки
гусей, уток. От восхода и до заката над Волгой пеpеливался неумолкаемый
птичий кpик. Окутанные утpенними туманами, обpызганные pосой, Жигули
оглашались тpубными кpиками жуpавлей. Еще недавно зеленые, гоpы окpасились
в багpяные пламенеющие тона. В туманной дымке алели дубы, догоpала в
жаp-огне осина и в золотой наpяд оделись белоствольные кpужевные беpезы.
Еpмак полной гpудью вдыхал запахи пеpвой опавшей листвы, влажных мхов и
пpелой земли. На Волге все вpемя куpчавились "беляки".

За Жигулевскими гоpами, на полудне, гpемели пушки, - подходил Семен
Муpашкин со стpельцами. Но молчали куpганы, только лес шумел. Уплыли
казаки, ушла от беды повольница.
Пышная суpовая Кама текла в безмолвии сpеди дpемучих лесов и немых
болот, и вдpуг беpега ее огласились шумными голосами. На pеке, боpясь с
чеpной волной, появились десятки стpугов. Стpуги ходко шли пpотив упpямого
сибиpского ветpа, с каждым днем подвигались все дальше и дальше, встpечь
солнца, к синему Каменному Поясу.