РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

БАТЫЙ.

В. ЯН

 

Часть 6. ЧЕРНАЯ ТУЧА НАД РУССКОЙ ЗЕМЛЕЙ

Приде весть зла... смятошася люди. Летопись.

Глава 1. "СКРИПИТ!"

Долгой зимней ночью на каменной стене стольного города Владимира-Суздальского стоял дозорный. На нем был бурый армяк, надетый поверх овчинного полушубка. Похлопывая ногой об ногу, дозорный ходил взад и вперед от одной бойницы до другой, и новые лыковые лапотки его поскрипывали на хрустевшем снегу. На уши он надвинул собачий меховой треух. Его жесткая борода стала серебристой от инея, глаза зорко посматривали по сторонам и вдаль, туда, где засыпанные снегом леса дремали в голубоватом свете ущербной луны. Дозорный Шибалка следил за дорогой на юг в сторону Рязани. Там, говорят, рубятся. Какие вести прилетят оттуда? Отбили рязанцы безбожных татар, напирающих из Дикого поля, или вороги обошли город стороной и теперь скачут по снежным полянам через суздальские погосты прямо на Владимир? Шибалка стар. Но по-прежнему крепко держит копье его жесткая мозолистая рука. По-прежнему Шибалка готов идти биться туда, где чуется опасность для родной земли. Многое может вспомнить старый воин, и сейчас тяжелые думы охватывают его, как серые тучи, медленно ползущие по небу. Город мирно спит. Ни звука, ни шороха в морозном неподвижном воздухе. Тонкие, будто детские, голоса послышались внизу, под стеной. Шибалка прислушался. Голоса приблизились. Три тени, вынырнув из-за угла, скользили по стене. Три мальчика в длинных шубейках, прижимаясь друг к другу, быстро семенили лапотками. - Кто идет? Зарублю! - сказал хриплым голосом Шибалка и стукнул копьем. - Дедушка Шибалка, не серчай! Это я, Булатко! - ответил голос.-Со мной соседские, Поспелка и Незамайка! - Вижу, что ты, бесенок! Чего не спите? Зачем ночью по стене бродите? Князь узнает,- распалится! - Мы, дедушка, только посмотреть, что такое скрипит? - Чего? - Вот он, Незамайка, говорит, что земля стонет. А я смекаю, не татары ли ползут к нам? Если придут татары, мы тоже хотим драться с ними,- кажись, не маленькие! Вот мы и прибежали узнать, что за скрип? - Ишь, чего выдумал! Какой такой скрип? - сказал Шибалка. - Да ты сними колпак, в нем не слыхать. Шибалка снял меховой треух и наставил ухо. В тишине лунной, голубой ночи ясно доносился отдаленный неумолчный скрип и звуки, похожие на приглушенные голоса и тонкий плач. Шибалка пристально смотрел вдаль, желая понять, что за стон, что за горе несется из глубины снежных полей. - Смотри-ка туда, дедушка! Шибалка махнул рукой. - Эх вы, малые ребятки! Да это Зима ходит по полям в медвежьей шкуре, стучится по крышам, будит баб ночью топить печи. За Зимой бредут метели и просят дела: засыпать снегом обоз или заморозить запоздавшего путника... А Зима идет лесом, сыплет из рукава иней, идет по реке и под следов своим кует воду льдом на пять локтей... Вот откуда скрипит и потрескивает,-то метелица бабьим голосом воет!.. Но мальчики не успокоились, а продолжали всматриваться и, указывая вдаль, говорили: - Да вот там, дедушка, на реке!.. Луна выплыла из-за туч, и в мерцающем серебристом свете были ясно видны кони, сани, шагавшие люди, двигавшиеся по укатанной дороге вдоль реки. Несмолкающий тягучий скрип полозьев, и жалобный тонкий плач, и всхлипывания нарушали торжественную тишину морозной ночи. Люди и.кони тонули в голубом тумане, а за ними появлялись новые обозы розвальней, которые опять, как тени, почти бесшумно, с легким поскрипыванием уходили вперед. - Кто это там едет? - спрашивал мальчик. - Это сбеги... спасаются в леса. Знать, татары близко... - Дедушка! А какие такие татары? Ты видел их? - Не видел, а слышал, что эти дикие люди не имеют смысла человеческого, живут со скотом в Диком поле и злобою всех одолевают. - А нас они тоже одолеют? Придут они сюда? - Может, придут, а может, их уже порубили и отогнали рязанцы. С табунщиками драться надо, что с медведем: коли побежишь от него, он догонит и задерет, а как полезешь на него с рогатиной, так опрокинешь его и будешь с медвежьей шкурой. - Глянь-ка: сюда сбеги едут! А за ними воины на конях. Не татары ли это? Вереница саней направлялась к воротам крепостной стены; за ними следом ехала группа всадников. Лунный блеск вспыхивал на коротких копьях и железных шишаках, на пластинках нагрудных броней. Шибалка схватил колотушку и начал ударять в висевшее между бойницами чугунное било, подымая тревогу, вызывая стражу. Груженые розвальни и десятка два всадников подъехали к запертым крепостным воротам, прозванным "Золотыми". Снизу отчетливо доносились разговоры прибывших. Некоторые всадники сошли с коней и стучали в ворота. На стену прибежали воины и медленно поднялся, запахивая медвежью шубу, степенный сотник. - Кто такие? - крикнул он со стены, - Князь Роман Ингваревич с важной вестью из Рязани. - А другие возчики кто такие? - Пустите в город. Пострадали от безбожных татар. Мы - сбеги. Ищем тихие места. - Какие у нас тихие места! Ждем ворогов каждый день! Князя с его дружинниками пустим, а вы поезжайте в дальние. погосты, там и отдохнете.... На нескольких санях послышались крики и плач. На стене толпа воинов прибавилась. Часть их спустилась к воротам. Тяжелые дубовые створцы раскрылись, пропустили всадников и снова закрылись. Сбеги, громко проклиная владимирцев и их князя Георгия Всеволодовича, поехали дальше искать крова и приюта.

Глава 2. ДЛАНЬ КНЯЗЯ ШИРОКА И ПРИЖИМИСТА

Князь Георгий Всеволодович суздальский был высок, плечист и дороден. Окладистая полуседая черная борода украшала могучую грудь. Взгляд темных строгих глаз из-под черных бровей пронизывал насквозь, приводил в трепет. Когда князь стоял в соборе на узком шемаханском ковре, отставив ногу в пестром сафьяновом сапоге с серебряной подковкой, и, заложив левую руку за золотой пояс, правой истово совершал крестное знамение, касаясь перстами белого открытого лба, золотой пуговицы на животе и широких плеч, молящиеся дивились его величественным движениям, любовались, как степенно он оправлял вьющиеся полуседые темные волосы и откидывал их назад. В народе говорили, что "хозяин он крепкий и прижимистый, спуску и поблажки никому не дает". Когда он отправлялся по княжеству, никто не мог отвертеться от дани и подарков, со всякого он умел получить хоть шерсти клок. Он считал себя на голову умнее и смышленнее всех, любил каждого поучать и не терпел спорщиков: - Ты еще молод, чтобы мне перечить! Если бы ты на моем стольце посидел, то многому бы научился и многое бы понял! Богом указано мне княжить и судить людей. Когда пришли первые вести о нашествии на булгарское царство неведомого народа татар и мунгалов, а затем, когда толпы булгарских сбегов с женами и детьми начали прибывать в Суздальское княжество, князь Георгий Всеволодович только посмеялся: - Ну, что ж! Булгарам худо, а мне оттого лучше. Милости просим, гости многоценные, скусники кожевенники и сафьянники! Всем место найдется. Мне такие мастера нужны. Я их расселю по разным городам, пусть сколачивают дубильные чаны, пусть мочат и мнут кожу, пусть шьют сапоги. Через год все мои бояре и старшие дружинники будут ходить не в лаптях-шептунах, а в кожаных сапогах. И князь расселил булгарских кожевенников в Кинешме и в других городах княжества, и стали они выделывать разные кожи - бычьи, конские, козьи, кабаньи - и шить из них сапоги, черевья и чеботы. Пришли новые вести: татары появились в Диком поле близ рязанских пределов. Князь нахмурился, но не особенно встревожился: - Рязанцы всегда носы задирают, своего князя "государем" зовут. Мы же, суздальцы, рязанцев били и их город сожгли, князей и бояр рязанских сажали в порубы, а мужиков рязанских расселяли у себя по дальним погостам. Казалось, Рязань никогда уже не оправится,- а вот гляди! Снова заселилась и растет Рязань пуще прежнего, как трава-лебеда на пожарище... Когда рязанцы направили во Владимир прибывших к ним татарских послов - двух соглядатаев и чародейку,- князь Георгий Всеволодович принял их пышно, показывал свое богатство и могущество: сам сидел на золоченом кресле и в парчовом кафтане; бояре и боярыни были в парчовых и аксамитовых одеждах. С послами говорил он властно, не подслащивая свои речи. Он отослал их обратно, одарив помалу, не так, как мог бы. Рязанцы прислали к нему челобитчиков. Оставив свою гордость, они слезно просили подмоги: - Присылай свои полки! Сам веди их, главенствуй над рязанской ратью! Надо соединиться, станет русская сила грозна. Половецкие лазутчики доносят, что бесчисленно татарское войско, что и не бывало еще такого. Надобно всем, кто может, схватить топоры, грудью встретить ворогов, иначе обратят они русские земли в золу и пепел. - Ишь, как испугались, невесть чего выдумали!-ответил князь Георгий Всеволодович. Сам прийти отказался и от своих полков не захотел дать ни одного ратника: - Вы бы, рязанцы, раньше подумали с Владимиром и Суздалем в дружбе жить и смуту с нами не заводить. А коли ко мне сюда татары и мунгалы докатятся, я сам с ними справлюсь. Уехали рязанцы ни с чем. И пришлось полкам рязанскому, пронскому, муромскому и зарайскому одним выйти в Дикое поле, чтобы задержать татарский набег. Бояре стали осторожно спрашивать князя, что он будет делать, если татары прискачут к стенам стольного города Владимира? Георгий Всеволодович, грозно поводя очами, сказал: - Не мне их бояться! Я знаю хорошо повадки табунщиков-удальцов: приедут, повертятся, пошарпают в погостах и предложат уплатить им дань. Тут наше дело переманить их послов, угостить их до отвала белорыбицей и пирогами, напоить старым медом и с ними отослать дары: тысячу пар красных сапог, сотню аксамитовых и собольих шуб и в придачу подарки ханским женам, всего, что у нас припасено в сундуках и кладовых. Захотят татары еще чего-нибудь - коней вороных, рыжих, пегих и других, так и это дадим. От того не обеднеем, А стены городские у меня крепкие, ворота прочные. Степнякам и на коне их не перескочить и лбом не пробить. Все же князь Георгий Всеволодович некоторые меры принял. Он отправил своих лучших коней в дальние северные города, склады зерна и сена, бывшие за рекой, перевез в город, усилил дружину, переписал в городе охочих людей, всех призывая вступать в дружину. Назначил воеводой Еремея Глебовича, написал другим князьям - новгородскому, ростовскому, белозерскому и прочим, чтобы готовились и по первому зову спешили к Владимиру отбивать врагов от русских земель. Он объяснял всем, что бояться нечего, что он обо всем подумал, все предвидел, все предусмотрел, что татарские табунщики три года будут стучаться в стены, а потом все же уйдут.

Глава 3. ТАТАРЫ БЛИЗКО

Был двадцать третий день десятого месяца студня. Князь Георгий Всеволодович вечером за ужином, после жареного гуся с кислой капустой, закусил еще парой моченых яблок и прилег на лежанке, крытой бараньими шкурами. Среди ночи его осторожно разбудил старый дружинник, раскачивая за плечо. Князь, разогретый жарко натопленной печкой, с трудом очнулся. Ему снился архиепископ владимирский, суровый владыка Митрофан, в полном облачении. Будто он с амвона грозил перстом и уговаривал его: "Вставай, княже, очнись, солнцеворот прошел, солнце повернуло на лето, и медведь в берлоге повернулся с одного бока на другой..." - Ин и я повернусь! - бормотал князь, поворачиваясь, но твердая рука дружинника крепко держала его за плечо. - Вставай, княже, очнись! - говорил старый преданный воин.- Плохие вести привезли гонцы из Рязани. - Какие гонцы? Какие вести? - спросил князь, с трудом приходя в себя. - Прибыл из Рязани князь Роман Ингваревич. Мы его впустили в город. - Что говорит? - Сам тебе хочет поведать. - Прибыл из Рязани? Что там стряслось? - говорил князь, натягивая сапоги. - Рязани больше нет. - Да ты в уме ли? Где князь Роман? - Здесь, в гриднице. Дружинник подал беличий охабень. Сильные руки князя Георгия дрожали и долго не попадали в рукава. Князь Георгий Всеволодович прошел в гридницу, где обычно просходили его беседы с боярами. Там уже находилось несколько ближних советников. Слабый свет лампад перед старыми темными иконами озарял бревенчатые стены, кое-где завешанные сукном и коврами. Впереди безмолвных бояр стояли княжеские сыновья - Владимир и Всеволод, спешно среди ночи прибывшие на совет. Воеводы Жирослав Михайлович, Еремей Глебович и Петр Ослядукович стояли спокойно. Ничто не могло их удивить,- в долгой боевой жизни они всякое видели. За столом, на скамье, крытой ковром, сидел, положив кудрявую голову на руки, приехавший из Рязани князь Роман. Он крепко заснул, устав от бессонной дороги и скачки на переменных лошадях. Громко, властным голосом заговорил вошедший князь Георгий Всеволодович: - Что ты привез из Рязани? Что сделали с нею татары? Крепко ли бились рязанцы или показали пяты и отдали родной город? Князь Роман Ингваревич ничего не слышал и продолжал сидеть неподвижно. В тишине ночи слышались легкое дребезжание слюдяного окошка и ровное дыхание спящего. - Я спрашиваю, как бились рязанцы? Наверное, уже сдали город? Князь Роман очнулся, услыхав последние слова. Он вскочил и крикнул хриплым голосом, сдерживая ярость, согнувшись, готовый броситься на князя Георгия: - Не тебе так говорить, не тебе с нас и спрашивать! Отвернулся ты от нас в тяжелый час, и сам не пришел и подмоги не прислал... Нет больше Рязани! Сожгли ее мунгалы, и на горящих развалинах города полегли все рязанцы! Но никто не отступил, и не отдали мы нашего города. Только через наши тела ворвались к нам окаянные мунгалы! - А князь Юрий Ингваревич? - Убит в Диком поле... - А князь пронский, князь муромский, Василий Красный, Глеб Михайлович коломенский? - Все полегли, отбиваясь!.. Все оглядывались, не идут ли на помощь суздальцы, ростовцы, новгородцы? Где там! Заперлись вы за своими стенами, взобрались на печи и, ворочаясь, только почесывались и тараканов давили. - Не смей говорить такие речи! - закричал владимирский князь. - Где вы были, суздальцы, сальники, кулики? Что вы сделали, на болоте сидючи? - Больно ты дерзок приехал! - захрипел князь Георгий, - А ты не порочь рязанцев! Лежат они, застывшие, на снежных полянах, и некому даже бросить на них горсть родной земли... Разобью тебе голову, если услышу хоть слово издевки!.. Князь Роман схватил лежавший рядом с ним меч, но бояре и оба княжеские сына бросились вперед и повисли на руках споривших. Князь Георгий, стараясь вырваться, кричал и тянулся к мечу, висевшему на стене: - Не ему меня учить! Зарублю! Нищий и безродный пришел ко мне просить помощи, а каркает, что ворона, залетевшая в боярские хоромы... - Батюшка! Не надо так говорить с гостем! - старались успокоить князя Георгия его сыновья. Сильный низкий голос вдруг покрыл шум. Послышались протяжные, произносимые нараспев слова: - Мир, тишина и благодать дому сему! Все оглянулись. В дверях стоял высокий худой монах в черной до пят одежде и в черном клобуке. Длинная черная с проседью борода, большой с горбинкой нос и запавшие под густыми бровями темные глаза делали лицо монаха мрачным и неприветливым. В правой руке он держал медный крест, а в левой длинный посох. - Я вижу распрю, слышу спор в высоких княжеских хоромах. Не время заводить ссору, рагозу и котору! Я пришел оттуда, где дымом заволокло небо, где горят города, где движется на нас нечестивый страшный народ и несет миру смерть и гибель... - Кто ты? Откуда пришел? Что тебе надобно? - спросил князь Георгий Всеволодович. - Я раб божий, странник Феофил Неврюй, родом новгородец. Иду из святой земли, из града Иерусалима, где поклонялся гробу господню и кресту животворящу. В Диком поле попал я в узы немилостивых татар, но чудесным промыслом божиим я спасся из неволи и пришел сюда, в славный город Владимир. Пришел я сказать вам: покайтесь, пока не поздно! Народ мунгальский идет с велбудами, с пороками на колесах и в невиданном скопище. Нет стены, которую бы они не проломили, нет города, которого не захватили бы и не сожгли... Мунгалы и татары бесчисленны, аки прузи, и посланы творцом вседержителем в наказание людям за их грехи. Скоро мы все погибнем, аки обре, и забудется в людях даже память о том, что была когда-то святая Русь! - Перестань говорить речи страшные! - воскликнул старый воевода Жирослав. - Зарастут наши пашни повиликой, репьем и волчцом. Жития миру сему осталось всего три месяца и три дня. и когда мы все поляжем убиенными, вострубят трубы архангельские, молоньей поразятся орды татарские, и будет воскресение мертвых и последний страшный суд. Покайтеся!.. Монах перекрестился три раза и поцеловал свой медный крест. - Клянусь на этом животворящем кресте, что все, мною сказанное,- святая истина. Тайну сию открыли мне непорочные отцы-отшельники на Афонской горе... Князь Георгий Всеволодович перекрестился, приложился к медному кресту и сказал монаху: - Отче Феофил! Мы беседуем о деле порубежном. Сейчас не до тебя. Время позднее. Что ты по ночам бродишь? Кто пропустил тебя сюда? Пройди-ка в сенницу, там мои дружинники проведут тебя в теплую истолкуй А завтра я пошлю за тобой. - Исполать дому сему! - сказал монах и степенно удалился. У князя Георгия Всеволодовича гнев отошел, и он заговорил своим обычным самоуверенным, властным голосом: - Я виноват, что сказал слово неудачливое, речь повел не по-ученому. Вечная память сложившим свои головы за землю святорусскую. Поднимем светлый меч, выпавший из мертвых рук. Продолжим бой. Выгоним из нашего княжества татарских воров-грабителей, истребим их злобное племя. Я разделю мои полки: с одним ты, мой старший сын, князь Всеволод, пойдешь в Коломну, с другим полком пойдет в Москву мой младший сын Владимир. Ему в подмогу я дам воеводу Филиппа Няньку. Скачите изгонной ратью - татары могут налететь раньше вашего... А здесь, во Владимире, на время моего отъезда останется воеводой Петр Ослядукович... Все молчали, пораженные желанием князя в тревожное время уехать из Владимира. Княжич Всеволод сказал: - Батюшка, мы выполним твою волю. Мы не уступим родной земли. Мы будем биться, пока хватит сил. Князь Георгий Всеволодович встал, обратился к киоту с образами и, торжественно крестясь, стал молиться: - Боже всесильный, боже милостивый! Помоги мне собрать святорусское войско, вложить мужество в души русских людей! Помоги единой могучей стеной поднять их против нечестивых татар! Помоги прогнать злое племя обратно в дикие поля!.. Повернувшись к сыновьям, князь обнял и благословил их. Затем он сделал знак воеводам подойти ближе. Он говорил тихо, чтобы не услышали женщины в соседней горнице: - Я вместе с племянниками выезжаю на Волгу - в Ярославль, Кострому, Углич. Я найду укромное поле среди густого леса, где построю боевой стан. Там соберу новую могучую, несокрушимую рать. Князья и ближние и дальние, с Бела-Озера, и псковичи, и смоленцы, и новгородцы - все пришлют ко мне свои доспешные дружины и простых воинов. Пока татары будут осаждать суздальские города и укладывать здесь свои рати, я соберу во един сноп свежее могучее войско и наброшусь на них. Они уже рассыпались отдельными отрядами и беспечно бродят по нашей земле. Я буду на них нападать врасплох, пока они не собрались опять в одну силу. Буду разбивать их по частям. Я сделаю то, что не удалось самохвальным рязанцам,- одолею татарского царя Батыгу! - Дай-то бог! Исполать тебе! - воскликнули все. Воеводы хотели расспросить князя о воинских приготовлениях в городе Владимире, но он отказался им отвечать: - Теперь вы сами распоряжайтесь! Теперь вы головы, вы начальники. А ко мне приведите сейчас этого черного монаха. Я выпытаю у него все, что он видел у татар. Младший сын князя, Владимир, еще безусый и розовый, как девушка, побежал из гридницы искать монаха. Роман Ингваревич рязанский, все время молчавший, сказал: - Не нравится мне этот черный монах. И лик его дьявольский мне что-то знаком. Откуда он свалился? Каким путем сюда прошел? Владимир вернулся со слугой, который низко склонился перед великим князем: - Княже Георгий Всеволодович! Прости ты нас! Этот старый монах бог весть какими хитростями пробрался в твои хоромы. Он клялся, что приехал-де вместе с князем рязанским. Только, проходя через узкую дверь в сенях, задел он за притолоку, и его клобук свалился! А волосы-то у него стриженые. Какой же старый монах может быть стриженым? Тут он стал браниться. Не успел я оглянуться, а его уже нет! Точно сквозь стену прошел! Не иначе, как это был волкодлак, оборотень! Я слышал, как он шел и шептал нечестивое заклятие: "Них-них, запалам, бада кумара!". Еще, поди, напустил черную немочь, а сам обернулся рыжей крысой-пасюком и убежал!

Глава 4. ЖИВОЙ КОСТЕР

С высокого берега Клязьмы Бату-хан внимательно следил за штурмом города Владимира. Багровые отблески пожара переливались на золотой сбруе его коня. Красными искрами вспыхивала золотая насечка стального шлема. К главным воротам, волна за волной, подъезжали все новые и новые татарские всадники. Они оставляли коней внизу, лезли вверх по примету и осадным лестницам. Наверху, на каменной стене, шел отчаянный бой. Владимирцы упорно отбивались. Татары схватывались с ними, старались спрыгнуть со стены внутрь города. Русские ратники спешили на место погибших, но бойцов становилось все меньше, а новые толпы татар непрерывным потоком с буйными криками влезали на стены. Слева от Бату-хана на низком саврасом коне, как неподвижный истукан, сидел широкоплечий, приземистый Субудай-багатур. Он молча смотрел в сторону города, откуда слышались грохот и протяжный вой. Справа от Бату-хана на толстоногом иноходце съежился худой и сутулый темник Бурундай. - Смотри, джихангир! - Бурундай повернул к Бату-хану желтое безволосое лицо. - Воины хана Гуюка подожгли город с двух концов! Лицо Субудая перекосилось: - Воины Гуюк-хана всегда опаздывают! Это не они, а сами урусуты подожгли свой город... - Что же медлят - непобедимые? - крикнул Бурундай. - Не слушай Бурундая! - огрызнулся Субудай-багатур. - Осажденные храбры и упрямы только по утрам. Надо выждать: в полдень сюда приплетутся дрожащие старики в парчовых шубах и поднесут тебе на золотом блюде ключи от города... Да!.. Так всегда бывало и в Китае, и в Тангуте, и в Бухаре, и в Самарканде! Так будет и сегодня здесь! Но Бату-хан не хотел ждать. Он визжал и бесновался. Его вороной жеребец перебирал ногами, прыгал на месте и порывался броситься вперед, - Темник Бурундай! Скачи к воротам, проверь, не улегся ли там спать китайский мастер Ли Тун-По? Бурундай хлестнул плетью. Чалый иноходец стрелой унесся вперед. У ворот длинный тяжелый таран с железным набалдашником с грохотом выскакивал из бревенчатого сруба на полозьях и ударял в ворота. Полуголые пленные раскачивали таран под равномерный счет: - Вдарь сильней! Вдарь еще! Монголы стегали плетьми пленных, понуждая их бить сильней. Некоторые пленные отказались помогать врагам. Монголы их тут же зарубили, Сверху, из бойниц и из окон церковки на Золотых воротах, в монголов швыряли кирпичи, горящие головни и метали стрелы. Под ударами тарана дубовые створки ворот трещали и, наконец, развалились. Татары с ликующим воем бросились вперед, сбивая натиском коней встречных защитников, Узкая улица была загорожена бревнами, телегами, санями, наваленными заборами. Владимирцы встречали татар ударами топоров и тяжелых дубин. Защитники сидели на крышах домов, стреляли из тугих луков, швыряли сверху тяжелые камни... Улицы все более загромождались трупами, но ничто не могло удержать ворвавшихся разъяренных кочевников. Они прыгали с коней, сдирали одежды с мертвецов, грабили дома и лавки, снова вскакивали в седла и пробивались дальше. Их маленькие крепкие кони, спотыкаясь, карабкались на преграды, перебирались через бревна, падали вместе с всадниками. Нукеры упорно расчищали путь для следовавшего за ними Бату-хана и его свиты. Джихангир ехал медленно. Вороной конь поводил ушами, храпел, прыгал через еще двигавшихся раненых. Стоны, дикие вопли и торжествующие крики неслись со всех сторон. Бату-хан остановился перед каменным собором на главной площади, где толпились - непобедимые. При его приближении воины прекращали грабеж и падали лицом в снег. Бату-хан, не глядя на них, сохранял надменное величие. Изредка хищная улыбка кривила его неподвижное лицо. Он сказал Субудай-багатуру: - После Булгара и Рязани я беру уже третью столицу! Субудай прохрипел: - Да! К концу великого похода монголов на твоем ожерелье будет девяносто девять столиц!.. - Где же обещанные тобой старики с ключами? - насмешливо спросил тонким голосом подъехавший Бурундай. - Если они сейчас не придут, тем хуже для них! - отвернулся Субудай. - Тем хуже для них! - повторил Бату-хан. - Я не стану слушать просьбы о милости... Весь город будет вырезан! Сегодня оскорбленная тень хана Кюлькана напьется вдоволь урусутской крови. Высокий величественный собор, сложенный из белых камней, казался неодолимой твердыней. Около его входных дверей суетились татары, стараясь разбить топорами темные дубовые створцы, украшенные тонкой резьбой. Из собора доносилось плавное протяжное пение многих голосов. - Что там поют? Где толмач? - спросил джихангир. - Я здесь! - откликнулся князь Глеб. - Люди, укрывшиеся в соборе, сами поют себе панихиду, чтобы легче было умирать. Нукеры притащили длинное бревно. Раскачивая его на руках, они стали равномерно ударять в соборные двери и вскоре разломали их. Пение послышалось сильнее. В темном отверстии под входной аркой показались искаженные ужасом женские лица. В черных куколях с нашитыми на лбу белыми крестами и в черных одеждах, держа зажженные восковые свечи, женщины протяжно пели: - Со святыми упокой!.. На возвышении посреди собора, в черной ризе, с золотой митрой на голове, стоял епископ Митрофан. Двумя руками он высоко подымал золотой крест, благословляя им на четыре стороны, и кричал звучным голосом: - Кайтесь, братья и сестры! Настал день судный! Страха не имейте!.. Души убиенных в селениях праведных упокоятся!.. Кайтеся!.. Бедные трепещущие женщины, держась цепью ряд за рядом, в страшной тесноте, широко раскрывая рты, кричали: - Спаси нас, господи!.. Каемся!.. Другие продолжали заунывно петь: - Со святыми упокой!.. Бату-хан влетел по ступеням на каменную паперть, заглянул внутрь собора и бросил толпившимся нукерам: - Уррагх! Смелые соколы! Перед вами белоснежные цапли и жирные утки. Хватайте их, добыча ваша! Монголы радостно закричали: - Уррагх! Кху-кху, монголы! Двери были слишком узки для толпы теснившихся монголов, желавших проникнуть в собор. Монахи в длинных черных подрясниках встречали их яростными ударами топоров, избивая напиравших воинов. Куча изрубленных тел росла в дверях, закрывая доступ к добыче. - Огня! - шепнул джихангиру Субудай-багатур. - Разведите костер! - крикнул Бату-хан. Нукеры выломили соседние заборы и сложили на паперти огромный костер. Высокое пламя закрыло темный вход. Огненные языки врывались внутрь собора, лизали прочные каменные стены. Из верхних окон собора повалили клубы черного дыма. Сквозь дым и огонь из собора доносилось все то же протяжное заунывное пение, прерываемое отчаянными криками женщин. Все выше взвивалось пламя, все тише становилось пени, Монголы ждали, пораженные упорством и непримиримостью владимирских женщин. Последние крики затихли. Донесся одинокий жалобный плач и оборвался. Слышался только треск горевших досок. Монголы разметали костер и бросились внутрь собора. Они вытаскивали полубесчувственных женщин, волокли их на площадь, вырывали из их рук детей и швыряли в пылающие кругом дома. Они срывали с женщин одежды, набрасывались на них; насытившись, отрезали им груди, вспарывали животы и спешили к своим коням. Нагрузив их узлами с добычей, монголы отъезжали в поисках новой поживы. Бату-хан сохранял надменное спокойствие, ожидая на площади своей доли - священной добычи. На разостланных женских шубах росли груды разноцветных ожерелий, серебряных и золотых крестов, запястий, колец и других дорогих украшений. Сюда же бросали парчовые поповские ризы, боярские шубы, серебро с икон, золотые священные чаши. Поверх всего красовалась золотая митра епископа Митрофана. Согласно строгим законам - Ясы, каждый нукер и просто воин после битвы должен был подъехать к джихангиру и, опустившись на правое колено, сложить перед - ослепительным - самую ценную пятую часть всего захваченного. Кроме того, особая часть откладывалась для отправки в Монголию великому кагану. Сюда же монголы приволокли потерявшую сознание великую княгиню Агафью и положили ее у копыт вороного коня. Бату-хан равнодушно смотрел, как воины сорвали с нее шелковую одежду, головные жемчужные подвески, красные чеботы с серебряными подковками, складывая все в общую груду. - Дзе-дзе! Кто хочет урусутскую красавицу? - спросил Бату-хан. - Уступаю! - Конечно, темник Бурундай! - закричали, смеясь, монголы. - Бурундай любит больших женщин!.. Бурундай подъехал к обнаженному беспомощному, телу, долго рассматривал его. Чалый конь, опустив голову, фыркал и пятился. Бурундай кряхтя слез с коня. Несколько тысячников, сдерживая нетерпение, почтительно теснились полукругом, желая после Бурундая попробовать почетную добычу. Княгиня Агафья очнулась... Она не плакала, не кричала. Стараясь прикрыть руками свое обнаженное тело, она вся съежилась от стыда и ужаса и остановившимися глазами смотрела на приближавшуюся к пей сухую костлявую фигуру. Монголы притащили к Бату-хану могучего старика. Он был скручен арканами, но упрямо старался вырваться. - Джихангир! Ты приказал показывать тебе смелых вражеских багатуров! - сказал подошедший сотник Арапша. Этот старик оставался последним в доме урусутского бога. Он бился один против всех... Ни дым, ни огонь, ни три стрелы в боку не свалили его... - Берикелля! - сказал Бату-хан. - Коназ Галиб, расспроси старика! Князь Глеб спросил пленного, как его зовут, давно ли он служит в войске. - Меня зовут Шибалка. Я тридцать лет простоял дозорным на городской стене у Золотых ворот. - Я прощаю твою вину! - сказал величественно Бату-хан, - Я беру тебя к себе нукером. - Шибалка! - перевел князь Глеб. - Великий царь татарский оказывает тебе большую милость. Он прощает тебе, что ты по неразумию осмелился биться против его царского величия. Он берет тебя к себе на службу. Стань на колени и земно благодари! Шибалка свирепо поводил налитыми кровью глазами, широко раскрывал рот, задыхался, - три стрелы торчали в его боку. - Ладно, послужу я ему верой и правдой! Дайте мне мою рогатину, я воткну ее в толстый живот великого царя татарского! И тебя, отступника, зарублю! - И, собрав последние силы, старик плюнул кровавой пеной князю Глебу в глаза... - Желтоухая - собака! - завизжал - Бату-хан, - стегнув плетью по лицу Шибалки. Тот, не дрогнув, продолжал стоять. Четыре монгола крепко повисли на его руках. - Эй, нукер! - прохрипел Субудай-багатур. Ближайший нукер соскочил с коня, вытащил из ножен кривую саблю и наискось вонзил ее по рукоять в живот Шибалки. Кровь показалась на губах старика и ручейком потекла по седой бороде. - Придет день! Будет свободной наша земля! - крикнул Шибалка, медленно осел и упал лицом в снег... Так погиб славный город Владимир - краса северо-восточной Руси, быстро поднявшийся среди остальных городов русской земли, как бы на смену великому Киеву. Замечательные белокаменные храмы украшали его. Далеко славился его великолепный княжеский дворец, вызывавший восхищение всех иностранцев. Его Золотые ворота соединение триумфальной арки с крепостным сооружением - говорили о мощи города как военной твердыни. Подобно тому как в Киеве, на его торговой площади, шумели купцы, прибывшие с востока, юга и запада. В его ремесленных кварталах шла постоянная работа. Высоко ценились повсюду искусные изделия владимирских мастеров, еще шире разносилась слава владимирских каменных дел мастеров, создавших в городах Суздальщины прекрасные храмы, украшенные снаружи художественной скульптурой. Богат и славен был Владимир не только своим материальным благосостоянием, не только богатством своих бояр и купцов, но и своим просвещением, своей библиотекой, чудесной стенописью своих храмов, собранием художественных произведений великокняжеской казны. И вот теперь, растоптанное дикими монгольскими ордами, все это лежало в прахе и пепле.