РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ  ИСТОРИЯ РОССИИ

ЖЕСТОКИЙ ВЕК.

И. КАЛАШНИКОВ

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

- Гей, гей!- Взметнув снежную пыль, Тэмуджин скатился с берега Онона.
Ветер слизал с реки снег, и ровное голубоватое поле льда, изрезанное белыми прожилками трещин, блестело в лучах негреющего солнца. На льду уже играли в бабки Хучар, двоюродный брат Тэмуджина, и Джамуха, сын нойона племени джаджират.
- Эй, Хучар, сегодня ты не выиграешь!- Тэмуджин достал из рукавицы новую биту - большую, тяжелую бабку.- Смотри!
Взвесив на руке биту-бабку и осмотрев ее плоско стесанное (для лучшей устойчивости) брюхо, Хучар равнодушно проговорил:
- Моя лучше.
- Конь познается в беге,- сказал Джамуха, поправляя рысью шапку с блестками инея на сером меху.
- Помалкивай!- грубовато осадил его Хучар.- Ты с любой битой проиграешь.
Хучар всегда выигрывал и у Джамухи, и у Тэмуджина, потому был с ними высокомерен. За это оба его недолюбливали и страстно желали выиграть когда-нибудь все бабки, какие он успел накопить. Джамуха на всякие выдумки ловок, но, может быть, обойдется и без его хитростей. Если бита получилась такой же, как у Хучара, не надо ничего придумывать, можно выиграть и так.
- Ну, начали?- Тэмуджину не терпелось испробовать биту, и он поставил бабки в круг, вычерченный ножом на льду.
Первым бил Джамуха. Он долго целился, щуря глаза с длинными, загнутыми вверх, как у девушки, ресницами. Бросок получился слишком слабым. Бита, прискакивая, шла по льду, на глазах теряя скорость, в круг она еле вползла. Джамуха, неловко улыбаясь, полез за пазуху доставать проигранную бабку.
Настала очередь Тэмуджина. Он сбросил овчинные рукавички, потер руки, прошептал: <Мать-земля, вечное небо, помогите мне!> Бита заскользила по льду и кувырком ушла в сторону. Тэмуджин, не скрывая досады, зло пнул биту носком гутула.
Хучар кинул свою биту, почти не целясь. Большую часть расстояния она пролетела по воздуху, плавно опустилась на лед и, быстро вращаясь, врезалась в ряды бабок. Сухо щелкая, они разлетелись, три штуки оказались за чертой - выигрыш Хучара. Ну что за бита, что за рука у этого Хучара!
Пока Хучар собирал выигрыш, Джамуха вынул нож, присел над его битой, одним ударом отвалил от брюха бабки клин кости, подмигнул Тэмуджину. Так вот, значит, что он придумал. Ну и ловок, ну и хитер!
- Там была трещина,- прошептал Джамуха.- Я давно приметил.
Хучар ни о чем не догадался. Бросил биту так же, как и в первый раз, но она пошла кувырком. Но и после этого он ничего не понял. Только после третьего промаха заметил, что бита не в порядке.
- Почему она сломалась?- недоумевал он.
- Лед крепкий, как железо,- охотно пояснил Джамуха.- А бита старая, и кость у нее слабая, как дерево осины.
- Без тебя знаю, что старая. Этой битой еще мой дед играл. Пойдемте домой.
- Вот хитрый какой!- возмутился Джамуха.- Раз начали, надо играть!
Тэмуджину было неловко оттого, что они обманывают брата. Хотел было заступиться за Хучара, но вспомнил, как тот уходил отсюда с пазухой, вздувшейся от выигранных бабок, гордый и недоступный. Ни разу у него не хватило ума по-братски поделиться выигрышем.
- Ну, уж нет, Хучар, ты будешь играть!- поддержал Тэмуджин Джамуху.
- Не распоряжайся!- отмахнулся Хучар.- У кого хочешь спроси: бита сломалась-игра пропала.
- Чего спрашивать? Своей головы нет?- Но тут Тэмуджин увидел Кокэчу, сына Мунлика. Этот парень все рассудит как надо.- Если уж так хочешь, давай спросим. Эй, Кокэчу! Иди сюда!
Кокэчу шел из-за реки, нес на плече пучок тальниковых прутьев. Он повернул к ним без особой охоты, спросил у Тэмуджина:
- Чего надо?
- Нам надо разобраться...- начал было Тэмуджин.
Его перебил Хучар:
- Нашли у кого спрашивать! Он же сроду не играл!
- Зато он скоро будет шаманом. Он уже умеет говорить с духами. Правда, Кокэчу?
Кокэчу спокойно кивнул головой. У него было узкое лицо с острым носом, над верхней губой чуть заметно темнели усики; со всеми и всегда он держался ровно, говорил с мягкой, вроде бы застенчивой улыбкой, но при этом мог сказать в глаза человеку такие слова, произнести которые не всякий решился бы и в сильном гневе; с мягкой улыбкой не вязался и пристальный, изучающий взгляд угольно-черных глаз, всегда устремленных прямо на собеседника.
- Так что вы не поделили, нойончики?
Хучара такое обращение обидело.
- Мы будем нойонами! А вот из тебя шаман получится или нет, еще не известно. И ты не смеешь так говорить!
- Кто кем будет, ведомо лишь небу.- Кокэчу улыбнулся.- Только пустоголовый жеребенок может заранее воображать себя быстрым скакуном. А вдруг из него получится самая захудалая кляча? Может так быть, Хучар?
- Не может!- боднул упрямо головой Хучар.- Язык у тебя длинный.
- А у тебя ум короткий. Выходит, оба мы с пороком. Мало ты знаешь, еще меньше понимаешь, Хучар, а раздуваешься, как жаба в ненастье.
- Я знаю все, что мне надо!- кипел Хучар.- Иди отсюда.
- Почему бурундук полосатый, знаешь?
- Иди, иди отсюда.
- Не знаешь? Ну, а ты, Джамуха? И ты не знаешь, Тэмуджин? Ты знаешь.
Расскажи.
Тэмуджин и в самом деле знал. Дед Кокэчу, Чарха-Эбуген, давно-давно, еще когда был жив отец, рассказывал, как дружили маленький бурундук и большой медведь. Бурундук всегда угощал чем-нибудь медведя. Однажды он насобирал много кедровых орехов. Медведь наелся досыта и, довольный, захотел поблагодарить своего друга, приласкать его. Провел лапой по спине.
Бурундук остался жив, но с тех пор шкура у него полосатая. Кокэчу не мог знать, что он слышал эту сказку. Как же он догадался?
- Рассказывай, Тэмуджин,- поторопил Кокэчу.
- Откуда ты взял, что я знаю?
- Орел, парящий в небе, видит больше, чем жук, ползающий в траве,- с веселым смешком сказал Кокэчу.- Так что вы не поделили?
Джамуха торопливо рассказал о споре. Кокэчу взял у Хучара биту, внимательно осмотрел скол кости, поцарапал ее ногтем.
- Не хочешь играть?- спросил Хучара.
Разозленный Хучар, как видно, решил во всем идти против Кокэчу!
- Я буду играть! А тебе здесь делать нечего.
- Глупую корову сосут чужие телята - кто в этом виноват? Сама корова, Хучар!- Кокэчу закинул на плечо пучок прутьев, пошел, скользя подошвами гутул по гладкому льду.
- Нахальный и бесстыдный!- сказал Хучар.- Надо было его поколотить.
- Шаманов бить нельзя,- заметил Джамуха.- Его побьешь, а он на тебя напустит злых духов. Ты, Хучар, зря спорил. Ты так метко бьешь, что не только битой, простым камнем нас обыграешь.
- Это верно,- не стал скромничать Хучар.- Давайте...
Они его, конечно, обыграли. Правда, с большим трудом. Хучар под конец приспособился и к искалеченной бите.
Домой возвращались поздно вечером. С заходом солнца мороз усилился, он больно покусывал нос и щеки. Потрескивал, лопаясь, лед, звучно хрустел под ногами сухой снег, на бледном небе висели холодные колючки звезд.
Проигравший Хучар мрачно шагал впереди, он повернул к своей юрте, забыв даже распрощаться. Тэмуджин и Джамуха понимающе глянули друг на друга, рассмеялись, Ночевали они у Тэмуджина. Мать поставила перед ними корытце с большими кусками мяса. От него валил пар. В юрте жарко пылал очаг, От вкусной еды, от тепла, от удачной игры Тэмуджина распирала радость. Обгрызая кость, он искоса поглядывал на Джамуху, посмеивался.
- Ну и хитрый ты!
Джамуха тоже смеялся, на полных щеках играли две ямочки.
- Иначе с ним ничего не сделаешь.
- Простым камнем обыграешь... Ловко! А он, дурак, обрадовался, Ты молодец, Джамуха! Если мы с тобой всегда будем дружить, нас никто ни в чем не осилит. Слышал про моего отца? Когда он побратался с ханом кэрэитов, ни один враг не мог их победить.
- Хан кэрэитов - анда твоего отца?- спросил Джамуха.
- Да. Они обменялись поясами и поклялись, что если у них будет и один конь - на двоих, одно одеяло - на двоих. Вот какая это была клятва!
- А нам можно стать андами?
- Когда вырастем большими, мы станем андами.
- Нет, а сейчас? Можно же и сейчас, Тэмуджин.
- Надо бы спросить у стариков,-Тэмуджин задумался,-Можно и без спросу.
Но чтобы это была настоящая клятва, на крови. Согласен?
- На крови?- У Джамухи округлились глаза.- Я согласен, но... Как это сделаем?
- А вот так...- Тэмуджин взял нож, провел лезвием по пальцу - в разрезе показалась ярко-красная, быстро набухающая капля.--Теперь ты.
Две капли крови упали на дно чаши, слились в одно пятно. Тэмуджин разбавил кровь молоком, подал Джамухе.
- Пей. Пусть у нас будет одна душа, одна радость, одна забота.
Джамуха повторил слова клятвы, добавил:
- До конца жизни!
- До конца,- отозвался Тэмуджин.
Они, передавая друг другу чашу, выпили все до дна.
Мать и Хоахчин сидели у огня, выделывали шкурки тарбаганов и о чем-то тихо разговаривали. На матери была низкая, вдовья шапка, но и в этом горестном наряде она была красива. Тэмуджину всегда казалось, что ни у кого нет такой умной, хорошей и красивой матери, как у него. Только в последнее время она что-то очень уж часто бывает хмурой. Скорей бы вырасти, стать большим и сильным, таким же, каким был отец. Все говорят, что он очень похож на отца. Такие же серые глаза и рыжие волосы. Младшие братишки на отца не похожи. Джучи-Хасар тонкий, гибкий, резкий в движениях. Бэлгутэй неповоротливый, медлительный. Хачиун малорослый, но крепкий. Тэмугэ еще совсем малыш, пухленький, с толстой веселой мордашкой.
И все четверо одинаково черны, только у Джучи-Хасара волосы чуть посветлее, чем у остальных.
- Тэмуджин-анда, завтра я тебе подарю стрелу - йори. Ты бы слышал, как она свистит! Свистулька сделана из склеенных рогов бычков-двухлеток. Самая лучшая у меня стрела!- Девичьи глаза Джамухи мерцали, отражая огонь очага.- Я буду тебе всегда дарить все самое лучшее.
- И я тоже. Возьми мою биту.
Доброе чувство к Джамухе омыло душу Тэмуджина. Он понял вдруг, что не в шутку, а всерьез и навсегда Джамуха становится его братом, таким же, как Джучи-Хасар, Бэлгутэй, Хачиун, Тэмугэ.

II

Предчувствие беды томило душу Оэлун. Она не знала, когда и откуда придет худое, но была уверена - придет. Решетчатые стены - опора юрты, мужчина - опора семьи. Как ей, безмужней, уберечь малых ребят от невзгод, как сохранить добытое Есугеем, не обездолить сирот! Кто ей поможет? Люди быстро, слишком быстро стали забывать то, что сделал для них Есугей.
В прежние годы знатные женщины тайчиутского племени, отправляясь в землю предков совершать жертвоприношения, не объезжали се юрту. В эту весну она напрасно потеряла полдня в ожидании. Никто не заехал. Поскакала в сопровождении верной Хоахчин. Как ни гнала коня, опоздала. Жертвенный огонь догорал, жертвенное мясо было уже съедено, жертвенное вино выпито, и женщины собирались возвращаться домой. Обида опалила душу Оэлун. Сородичи не желают напоминать предкам о ее детях-сиротах. О небо, вразуми жестокосердных! Не слезая с коня, с гневным укором она спросила у Орбай и Сохатай, вдов Амбахай-хана:
- Почему вы заставили меня пропустить жертвоприношение предкам? Не потому ли, что Есугей-багатур умер, а дети его и вырасти не смогут?
Орбай и Сохатай будто и не слышали ее слов, смотрели мимо. А их ли не чтил Есугей-багатур, их ли не одаривал добром, добытым в походах!
- Эх, вы!- голос Оэлун дрогнул.- Вижу: вы можете есть на глазах у других, ни с кем не делясь, можете откочевать тайком, никому ничего не сказав.
Старшая из вдов, Орбай, рассердилась:
- Вы только послушайте, нас оговаривает даже Оэлун. Смотрите, как возгордилась! Ты заслуживаешь того, чтобы тебя не звали, а позвав, ничего не дали. И надо откочевать от тебя, поживешь одна - поумнеешь.
Оэлун круто повернула лошадь. За ней скакала Хоахчин, горестно и жалобно тянула:
- Ой-е, какие люди!.. Ой-е...
В начале лета тайчиуты ежегодно устраивали три мужских состязания: борьбу, стрельбу из лука, скачки. На них съезжались с ближних и дальних кочевий, После состязаний пировали, чествуя победителей, выменивали лошадей. За хорошего скакуна можно было получить косяк кобылиц или новую юрту.
После смерти Есугея Оэлун ни разу не была ни на каких празднествах. Не собиралась и в этот раз, но Тэмуджин объездил первого в своей жизни скакуна и ему хотелось испытать его резвость на. скачках. Может быть, отпустить Тэмуджина одного? Но в последнее время она стала бояться за своего старшего сына. Уедет он куда-нибудь, а у нее сердце не на месте, что бы ни делала, прислушивается, ждет, когда у юрты застучат копыта его коня и раздастся веселое, бесшабашное <гей, гей>. Тэмуджин еще мальчик, безрассудный и неопытный, а в жизни так много опасностей. Они подстерегают человека и в падях Хэнтэя, и в степных урочищах. И в самом курене немало недобрых, завистливых и злых людей. Сейчас, когда нет Есугея и защитить их некому, они опаснее и дикого зверя, и вьюги, и стужи. Давно ли кланялись ей, едва завидев, давно ли с утра до вечера роем мух жужжали возле ее юрты, а сейчас она все чаще ловит на себе косые, недобрые взгляды. Даже нукеры Есугея и то избегают встречи с ней. Что ж, она не воин, с ней в поход не пойдут, добычи не привезут, потому один по одному перебегают к другим нойонам, но ведь можно же уйти не тайком, а по-доброму, разве же она стала бы их держать! Идите. Вот подрастет Тэмуджин - у него будут свои нукеры.
А пока... Тэмуджин еще мальчик. Его могут легко обмануть-опутать, втянуть в худое дело, могут искалечить или даже убить. Все это ей, возможно, только кажется. После ссоры со вдовами Амбахай-хана сын Мунлика гадал на внутренностях барана. Тэмуджин, сказал он, будет славен и богат не меньше, чем его отец. Прорицание шамана не успокоило ее: хорошо бы все богатство, приобретенное Есугеем, целым и сохранным передать в руки Тэмуджина, когда он станет взрослым. Богатому жить легче. Но ведь беды случаются с богатыми так же, как и с бедными... Ни стада, ни нукеры, ни громкая слава не оградили Есугея от гибели.
Готовясь к скачкам, она сшила сыну халат из яркой красной ткани, украсила его серебряными пуговицами с платья Есугея, сделала пояс с кистями. В новой одежде, с туго заплетенными косичками на висках, Тэмуджин стягивал к переносью широкие брови, чтобы скрыть счастливую улыбку: он же не маленький так радоваться обнове! Она вспомнила свое детство, и ей стало грустно. Там, на ее родине, и дети, и взрослые не скрывали своих радостей.
Тэмуджин ехал на старом мерине, скакуна, чтобы не утомлять, оседлывать не стал. Гнедой беломордый жеребчик с тонкими и стройными, как у изюбра, ногами был привязан сбоку. Он натягивал повод, норовя забежать вперед, выгибал шею и встряхивал гривой, под лоснящейся, с шелковистым блеском, кожей перекатывались плотные мышцы. Оэлун подумала, что скакун и его хозяин чем-то похожи друг на друга.
Состязания проводились на берегу Керулена. Вдоль берега реки тянулась широкая луговина, ровная, покрытая мягкой зеленью. Многие приехали сюда еще вчера на повозках с юртами, в кибитках, с ребятишками, слугами, и скопище телег, людей, лошадей напоминало издали растревоженный набегом курень.
Мерно рокотали басистые барабаны, пели струны хуров, сердито бумкал бубен шамана, звенели голоса детей, громко переговаривались женщины, над чем-то безудержно хохотали мужчины, сбившись в кучу,- все звуки то сливались в единый празднично-возбужденный шум, то снова распадались, и тогда можно было даже различить отдельные слова, уловить обрывки фраз.
Тэмуджина и Оэлун встретил Джамуха. Он был в будничной, старенькой одежде, в рыжих от пыли гутулах, с правой руки свисала короткая плеть.
- О, какой ты красивый сегодня, анда!- с удивлением и скрытой завистью сказал он.- А я тут везде оббегал, тебя искал. Сколько же мы не виделись с тобой, анда?
- С самой весны. Как вы укочевали, так мы и не виделись.
- Ты почему не приезжаешь в гости?- спросила Оэлун.
- У меня умерла мать,- Джамуха закусил губу.- И отец болеет. Я приехал сюда один. Хочу посоветоваться с вами. Отец говорит, что ему долго не прожить. Я останусь сиротой. Он хочет, чтобы я уехал к хану кэрэитов. Отец с ним дружил...
- Зачем ты поедешь к хану? Ты живи у нас! Мама, разве он не может жить у нас? Он - мой анда!
Оэлун была по сердцу горячность Тэмуджина. И Джамуха был люб больше кого-либо из приятелей сына. Ей захотелось как-то помочь этому мальчику, подбодрить, приласкать его.
- Тэмуджин прав. Зачем тебе ехать к хану. Ты брат моему сыну, значит, я твоя мать. Я буду заботиться о тебе так же, как о своих детях.
Джамуха покачал головой.
- Отец мне говорит, что, если он умрет, его место займут другие, оттеснят меня, оставят без людей, без скота. А если буду под высокой рукой хана, никто не посмеет помешать мне наследовать ему. Так говорит мой отец.
- Джамуха-анда, у нас есть нукеры моего отца, есть слуги, кони и оружие. Если будет нужно, мы не хуже хана поможем тебе. Так, мама?
Оэлун ничего не ответила сыну. Мальчик еще не знает, что его самого, возможно, ждет то же, что и Джамуху. А Тэмуджин, удивленный, даже, пожалуй, обиженный ее молчанием, упрямо ждал ответа, Но тут разом ударили барабаны, отовсюду понеслись крики:
- Борьба!
- Начинается борьба!
- Идите смотреть на борцов-багатуров!
Оэлун торопливо сказала:
- Потом поговорим. Идемте.
Бороться вышло не меньше сотни пар. Полуголые мужчины пошли друг на друга, пригнувшись, размахивая руками, как орлы перед взлетом. Схватка была стремительной и недолгой. Побежденные отошли в сторону, победители снова разделились на пары.
Толпа орала, свистела, с истоптанной поляны уходили побежденные, и все меньшее число борцов оспаривало право именоваться непобедимыми. Наконец на поляне осталось двое. Один - Бури-Бухэ, двоюродный брат Есугея, еще совсем молодой, поджарый, с тонкими, бугристыми плечами; второй, кажется, в годах, если судить по матерой фигуре, огромному животу и воловьей шее. Кто он, откуда, Оэлун не знала. Она не сомневалась, что победа достанется старшему. Рядом с ним, с этой необъятной тушей, Бури-Бухэ казался слабым, даже хрупким.
Борцы долго ходили друг возле друга, делая молниеносные броски вперед и тут же отступая. Толпа то замирала, то взрывалась криками. Борец постарше начал терять терпение и злиться. По его толстому распаренному лицу катился пот, глаза покраснели и сверкали, как у рассерженного быка. Он несколько раз сжимал в своих страшных объятиях Бури-Бухэ, казалось, еще одно усилие - и у того хрустнут позвонки, он сломается, будто сухая хворостина, но каждый раз Бури-Бухэ вывертывался и тут же переходил в нападение. И вдруг... Оэлун ничего не поняла, не уследила, как это случилось. Старший оказался на спине. Его необъятное брюхо, залитое потом, блестело на солнце.
Рев толпы слился с боем барабанов, и победитель пошел по кругу, размахивая руками-крыльями. Тэмуджин оглушительно орал под ухом Оэлун и топал ногами.
Потом началось главное для нее и Тэмуджина - скачки. Подошли Чарха-Эбуген и Мунлик. Старик потрепал лошадь по шее.
- Ты сегодня, Тэмуджин, победишь. Я смотрел лошадей. Ни у кого нет такого скакуна. Но будь внимательнее. Сначала придерживай коня, с умом расходуй его силы. Если хорошего скакуна верно выдержать и под конец дать волю, он пойдет стрелой, пущенной из тугого лука.
Всадники заехали так далеко, что слились в одну сплошную темную ленту, пересекшую всю луговину. Ребятишки, чтобы лучше видеть, взобрались на повозки, повисли на кустах тальника, росших у самого берега Керулена.
Джамуха тоже залез на чью-то повозку, выкрикивал:
- Встали. Вот сейчас, сейчас... Пошел!
Оэлун и сама увидела, как дрогнула ровная линия всадников, изломалась и, стягиваясь в кучу, покатилась вперед. Послышалось слабое, но быстро нарастающее гудение земли. Всадники стремительно приближались. От мельканья разномастных лошадей у Оэлун зарябило в глазах-где уж тут увидишь Тэмуджина! Но тут на мгновение показался красный халат. Или это померещилось? Нет, вот он, то исчезнет за спинами, то показывается вновь-халат ее сына, красный, как сарана-цветок. Перед сыном еще много всадников, но он понемногу выдвигается вперед.
- Тэмуджин обгоняет!- закричал Джамуха.
Перед ним уже не больше десяти всадников. Обошел еще двух, еще одного.
Ну, сынок... Еще обошел... Он уже идет третьим или четвертым...
Пламенем промелькнул мимо халат Тэмуджина. Толпа подалась к наездникам, завертела Оэлун, оттерла от Джамухи, Чарха-Эбугена и Мунлика. Кругом были малознакомые люди, и ей не у кого было спросить, каким же пришел Тэмуджин.
Впереди она увидела Хучу, пробралась к нему, потянула за рукав. Он обернулся и обрадовался так, что тут же попытался поклониться, но его толкали со всех сторон, и никакого поклона не вышло.
- Видел Тэмуджина?
- О хатун, я только на него и смотрел. Он пришел вторым. Цэ-цэ, какой молодец!

[ Х а т у н - госпожа.]

- Неужели вторым?
- Он еще будет первым!
<Ах, глупый ты, глупый, Хучу!>- хотелось сказать ей этому простодушному воину. И то, что он пришел вторым, для нее радость. И даже лучше, что пришел вторым. Если бы был первым, могло показаться, что все это случайный успех, недолговечный и хрупкий, как всякая случайность.
А Хучу, пользуясь молчанием Оэлун и редкой возможностью поговорить запросто с госпожой, болтал без умолку:
- Багатуром будет твой парень! Все время на него любуюсь. И на своего парня любуюсь. Он у меня тоже молодец молодцом. И здоровый, и крепкий. А с чего ему худым быть? Он вырос под вашим одеялом, он носил халаты Тэмуджина!
О чем бы ни говорил Хучу, не преминет напомнить, что его сын родился в одно время с Тэмуджином и светлоликая, добросердечная хатун, то есть она, Оэлун, подарила одеяло. Ох, уж это одеяло! Она бы сто раз позабыла и про одеяло, и про Хучу, и про его сына, если бы не такие вот напоминания.
Иногда она даже сердилась на него, ну а чаще, посмеявшись, совала ему что-нибудь из одежды Тэмуджина.
Вдруг Хучу спохватился:
- Э-э, надо же тебя провести к Тэмуджину.- Он одернул старенький, выгоревший на солнце, во многих местах залатанный халат, решительно двинулся вперед, раздвигая людей.- Дорогу госпоже Есугей-багатура! Дорогу! Дайте дорогу!
И люди, подчиняясь ему, расступались. Она ловила на себе то удивленные, то недоуменные, то насмешливые взгляды. Уж не рада была услужливому Хучу.
Но зато он быстро провел ее к Тэмуджину. Сын, окруженный плотным кольцом мужчин, держал в поводу беломордого гнедка. Жеребчика гладили, щупали, восхищенно цокая языками, он вздрагивал от прикосновения чужих рук и с храпом пятился.
Увидев мать, Тэмуджин весь подался к ней, спросил:
- Ты видела, а? Видела?- Но, должно быть, вспомнив, что мужчине не подобает быть хвастливым, притворно вздохнул:- Еще чуть-чуть, и я стал бы победителем.
- Для меня ты и так победитель.
- На таком коне много раз побеждать будешь!- сказал кто-то.
- Что и говорить!- подхватили его слова.- Не просто конь - хулэг!

[ Х у л э г - конь-богатырь, богатырский конь.]

Внезапно все замолчали, расступились. В круг вошел в сопровождении нукеров Таргутай-Кирилтух, взглянул на коня, и его угрюмый взгляд потеплел.
- Я рад за тебя, сын Есугея,- сказал он Тэмуджину.- Пойдем, я поднесу тебе чашу кумысу.
Оэлун стояла рядом с сыном, но Таргутай-Кирилтух ее как бы не видел. И его невнимание было оскорбительным. Тэмуджин, кажется, понял это, повернулся к ней.
- Пойдем, мама?
- А-а, твоя мать здесь,- Таргутай-Кирилтух чуть кивнул ей головой.- Ты еще, оказывается, мальчик и без матери шагу не делаешь.
Серо-зеленые глаза Тэмуджина потемнели, стали почти черными.
- Я пошутил,- буркнул Таргутай-Кирилтух.- Я приглашаю тебя вместе с матерью.
Шагая рядом с сыном, Оэлун с тревогой смотрела на широкую спину Таргутай-Кирилтуха, обтянутую блестящим шелком. Чего он хочет от ее сына?
После смерти Есугея Таргутай-Кирилтух при помощи своих дружков Сача-беки и Алтана прибрал к рукам власть над улусом тайчиутов. Ее он пока не осмеливался трогать. Но Оэлун подозревала, что злыми устами старшей вдовы Амбахай-хана говорил этот угрюмый нойон. Что может сделать с нею, с ее детьми Таргутай-Кирилтух?
Он привел их к крытой повозке. В ее тени на траве был разостлан войлок.
Таргутай-Кирилтух сел, вытер ладонью вспотевшую шею, что-то сказал слугам.
Тэмуджин все вертел головой, разыскивал в толпе Джамуху. Увидев его, отдал повод матери, убежал. Вернулся вместе с ним.
Слуги вытащили из повозки бурдюк с кумысом. Баурчи наполнил чаши, одну подал Оэлун, вторую Тэмуджину. Джамуху он обошел.
- Это мой анда,- сказал Тэмуджин.
Баурчи вопросительно посмотрел на Таргутай-Кирилтуха.
- Налей,- приказал Таргутай-Кирилтух.- У тебя много побратимов, сын Есугея?
- Пока один.
- А друзья есть? Хочешь дружить со мной?
Тэмуджин улыбнулся.
- Бурундук дружил с медведем и стал полосатым.
Подняв чашу, Таргутай-Кирилтух сделал маленький глоток кумыса. На полной верхней губе осталась белая полоска.
- А кто из нас бурундук?
- Не знаю,- Тэмуджин все еще улыбался,- но я не хочу быть бурундуком.
- Вижу,- Тяжелый взгляд Таргутай-Кирилтуха уперся в Тэмуджина.- Дружбу принято скреплять подарками. Я дарю тебе седло. Вон то. Оно серебряное.
Седло лежало в передке повозки. Это было обычное седло. Его луки обтягивали медные пластинки, на передней блестели три небольшие серебряные звездочки, выглядевшие лишними, ненужными.
- Хорошее седло,- сказал Тэмуджин.- Но я его не могу принять. Мне нечем ответить на подарок.
- А конь? Конечно, твой гнедой не так хорош, как тебе кажется. Но я в обиде не буду.
Оэлун довила каждое слово Таргутай-Кирилтуха, пытаясь понять, чего же он хочет. Не может быть, что все это только для того, чтобы выманить у Тэмуджина жеребчика. Но и жеребчика она ему не отдаст!
- Этот конь не принадлежит Тэмуджину,- сказала, стараясь быть спокойной.- Все, что осталось от Есугея, как тебе известно, унаследовала я. Станет мой сын большим, он получит свою долю и уж тогда, если захочет, подарит тебе коня.
- Не люблю, когда в дела мужчин влезает женщина!- Таргутай-Кирилтух поднялся.- Но если ты влезла, знай: я давал Есугею десятки лошадей. Где они? Почему ты присвоила себе право распоряжаться стадами и табунами, ты, которую привезли сюда в изодранном халате? Нукеры, заберите коня!
Нукеры подошли к ним. Тэмуджин хотел вскочить на коня, его грубо отпихнули. Он выхватил нож. Нукеры стиснули ему руки. Джамуха бесстрашно кинулся на выручку побратиму, но и его схватили нукеры.
- Я тебе выпущу кишки!- кричал Тэмуджин Таргутай-Кирилтуху, пинал ногами нукеров, лицо без кровинки, глаза темны от бешенства.
- А волчонок-то показывает зубы!- насмешливо ухмыльнулся Таргутай-Кирилтух.
Один из нукеров вырвал повод из рук Оэлун и увел жеребчика.
- Отпусти ребят!- крикнула она Таргутай-Кирилтуху.- И запомни, жирный кабан, ты дорого заплатишь за это!- Она оттолкнула нукеров от Тэмуджина и Джамухи.- Пошли.
- Я его убью! Я его все равно убью!- Тэмуджин обернулся, погрозил кулаком.
Нукеры захохотали.
Люди делали вид, что ничего не случилось, хотя все это произошло на их глазах. Хучу плелся за ними, несчастный, пришибленный, охал, бормотал:
- Ох, худо будет! Такого врага нажила! Всем нам худо будет.
- Ничего, Хучу, ничего,- сказала она,- худо не будет.
А сама своим словам не верила. Не зря ее сердце чуяло приближение беды.
Они сразу же поехали домой. Джамуха, проводив их в степь, возвратился обратно. Прощаясь, Оэлун сказала:
- Уходи к Тогорилу. Как знать, не пришлось бы и нам искать у него защиты.
Ехали молча. Тэмуджин о чем-то думал, покусывая ногти. Он все еще был бледен. Внезапно натянул поводья, спросил:
- Как же это, а, мама?
В его лице, в округленных глазах было столько горестного удивления, что она почувствовала себя бессильной что-либо объяснить ему или как-то успокоить его.
А дома ждала нерадостная весть: откочевал Некун-тайджи. Он велел ей передать, что слабое здоровье вынуждает его искать тишины и уединения, потому отныне будет кочевать своим куренем.

Здоровье у Некун-тайджи слабое, это верно. Но болезнь ли заставляет его искать уединения? Раньше бежали нукеры, теперь побегут родичи, нойоны - Некун-тайджи показал дорогу. Нужно будет поговорить с Даритай-отчигином.
Что думает обо всем хранитель домашнего очага? Что намерен делать? Говорить с ним не хотелось. Застарелая неприязнь к нему стала еще сильнее. После смерти Есугея он настаивал, чтобы Оэлун стала его женой, как велит обычай. При одной лишь мысли, что с ним придется делить брачное ложе, у нее переворачивалось все внутри. Ей помог Кокэчу. Шаману открылось видение: небо берет под свое покровительство детей Есугея, их воспитывать должна мать, никто более, бесславная гибель ждет неразумного, если он дерзнет нарушить волю неба.
Она догадывалась, что видение явилось молодому шаману не без помощи его отца Мунлика, но как бы то ни было, оно оградило ее от злословия людей, умерило пыл Даритай-отчигина. Однако Даритай сказал: <Воля неба не бывает неизменной. Я подожду>. И ждет. Он надеется, что рано или поздно Оэлун принуждена будет искать его помощи. Сейчас Отчигин, наверное, порадуется ее ссоре с Таргутай-Кирилтухом.
Однако Даритай-отчигин не радовался. Правда, как всегда, щурил в улыбке глаза, но она видела - ему не по себе, он встревожен, напуган. Спросила напрямую:
- Ты что-то скрываешь?
- Перед тобой я открыт, как юрта в летний день!- Он привычно рассыпал смешок, но тут же потускнел.- Зачем рассердила Таргутай-Кирилтуха?
- Я рассердила?- удивилась Оэлун.- Он забрал скакуна Тэмуджина, грабитель он, разбойник! Я его рассердила!
- Нашла о чем говорить - о скакуне! Ему нужно все, что осталось от Есугея. И не тебе, женщина, искать ссоры с ним!
- А вы, братья Есугея, разве не мужчины? Разве судьба его детей вам безразлична?
- И у мужчины голова одна-единственная. Кто встанет на пути Таргутай-Кирилтуха, тому не жить.
- Но ни я, ни мои дети не стоим на его пути.
- А люди, стада, табуны Есугея? Он не будет спать спокойно, пока ты владеешь богатством, собранным моим братом.
- Ему нужны табуны, тебе - я,- с горечью проговорила Оэлун.
- Зачем злословишь? Уж сейчас-то могла бы и помолчать.
- Как молчите вы? Ваш род грабят, обижают, унижают, а вы и рта раскрыть боитесь? Все вместе не стоите и ногтя Есугея.
- Не надо так, Оэлун!- попросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль.- Что я могу сделать? Что?
- Я ничего и не прошу.
- Ты слишком гордая... Будь разумной, Оэлун. Стань моей женой. Мы отступимся от владений Есугея... Потом будет видно...
- Ты забыл о предостережении шамана?
Даритай-отчигин с отчаянием махнул маленькой рукой.
- Пусть пропадет моя голова!
Его решимость рассмешила Оэлун. Губы Даритай-отчигина дернулись, он сгорбился и отвернулся.
- Я не хотела обидеть тебя,- сказала она.- Но ты же знаешь, я никогда не стану твоей женой.
Вскоре после этого Даритай-отчигин откочевал из куреня. Она не осуждала его. Что он мог сделать? Не ему бороться с Таргутай-Кирилтухом.
Со страхом думала о будущем. Рядом все меньше и меньше верных людей... Скоро одна останется. И помощи ждать неоткуда. Что за жизнь! И ханы, и нойоны, и простые харачу не могут оградить себя от вражды, от людской злобы, зависти...

III

Юрта Хучу одиноко стояла на обдуваемой ветрами возвышенности. Войлок порыжел от дождей, ветров и солнца, наверху, у дымового отверстия, он был черным от сажи. Каждый раз, подъезжая к своему жилищу, Хучу думал, что войлок давно пора сменить. Еще несколько перекочевок, и он развалится, расползется на куски. Шерсти Булган насобирала лишь на половину войлока. А уже не один год собирает. Можно было бы, когда стригут овец госпожи, кое-что утаить для себя, да очень уж неловко обманывать. Хучу честный человек. Булган тоже честная. А Оэлун хорошая госпожа. Они пасут, стригут, доят ее овец. Работа легкая. А молока пей сколько влезет, сыру ешь сколько хочешь. Хатун не запрещает. Она и шерсти на войлок даст, если попросить. Но как сейчас просить, когда госпоже и без того худо... Ничего, юрта еще постоит. Юрта не главное. Вот сын заболел, это очень плохо.
У юрты Хучу поджидала Булган.
- Ну что?- нетерпеливо спросила она.
- Я говорил с шаманом. Он придет.
- А с каким шаманом договорился?- Булган расседлала лошадь, рукавом вытерла ее потную спину.
- Кокэчу приедет.
- Мог бы позвать кого-нибудь постарше.
- Постарше запросит барана. У тебя их много?
- Ты что это говоришь-то! Ему жалко отдать барака! А сына ему не жалко!
Сына Хучу, конечно, жалко. Но и барана отдавать не хочется. У него собственных восемь овец. Это не так уж плохо. Раньше совсем не было. Но восемь не восемьсот, даже не восемьдесят.
- Ты, Булган, не знаешь Кокэчу. Он хороший шаман. Все так говорят. У него теперь и имя другое - Теб-тэнгри. На своем, белом коне, говорят, он каждую ночь поднимается на небо. Кокэчу вылечит нашего Тайчу-Кури, вот увидишь! Как он, наш парень?
- Спит. Когда шаман приедет?
- Сегодня. Я, пожалуй, пойду к обо. Мы давно не приносили жертву духу этой местности. Еще рассердится.
Булган принесла из юрты кусочек сыру,
- Ты бы сперва поел.
- Кто же сначала ест сам, а потом кормит духов? Скажешь тоже!
- Какие новости в курене?
- Хороших нету. У хатун людей осталось совсем мало. Кто остается, тех Таргутай-Кирилтух грозится разорить.
- Ну, это нас не касается.
- Еще не известно. Так я пошел.
Хучу спустился в ложбину, пересек ее и поднялся на невысокую сопку. За сопкой была тоже степь, неровная, похожая на измятый войлок, вдали, почти сливаясь с небом, синела гора Бурхан-Халдун. На сопке торчал кустиками жесткий и упругий, как волос конского хвоста, ковыль - хилгана, росла седая полынь-ая. Тут в незапамятные времена была сделана насыпь из земли и камней. Землю оплели корнями неприхотливые травы суходолов, камни позеленели от узорчатых лишаев. На вершине насыпи в землю были воткнуты меч и копье. Древко копья стало трухлявым, железный наконечник и лезвие меча - бурыми, корявыми от ржавчины. Хучу насобирал сухой полыни, развел на насыпи огонь. Полынь горела плохо, густой белый дым столбом поднимался в небо. Раскрошив сыр, Хучу бережно положил крошки на огонь, склонил голову. Он смиренно просил духа этой местности не сердиться на него, если иногда ненароком нарушает его покой; он будет жить тут, стараясь ни словом, ни делом, ни помыслом не осквернить эту землю; он хочет, чтобы здесь всегда росли высокие сочные травы, не иссякала вода в роднике.
Поправив тлеющие стебли полыни, он обратился и к богине огня: <Галаханэхэ, ты даруешь людям тепло и свет, счастье и богатство, разрушаешь зло, обессиливаешь коварство, очищаешь тело и душу человека, ты, воплощение чистоты, оберегай от несчастий меня, мою, Булган и нашего Тайчу-Кури>.
Больше просить было вроде бы не о чем. Жизнь у него не так уж плохая.
Когда начал служить у Есугея, не было даже своего коня. Теперь у него три коня и восемь овец. Со временем будет больше и овец, и копей, Только бы небо, покровительствовало его госпоже.
Снова поправив огонь, он помолился за Оэлун и пошел к своей юрте.
Кокэчу приехал вечером. Осмотрев Тайчу-Кури, бледного, с мокрыми от пота волосами, он достал из седельных сум бубен, расписанный изображениями луны и солнца, одеяние, увешанное погремушками, насыпал на горячие угли очага каких-то трав, и юрта наполнилась горько-ароматным дымом.
- А теперь уходите.
Он плотно закрыл за ними дверной полог. Вскоре из юрты послышались редкие глухие удары бубна и негромкий голос шамана. Хучу очень хотелось услышать, что говорит Кокэчу, он напрягал слух, но улавливал лишь обрывки фраз.
- Злой дух Элье... в обличье птицы являешься... летающий по воздуху...
Болезнь и страдания...
Удары буна становились все чаще и чаще, пока не слились в сплошной рокот, и шаман уже не говорил, а выкрикивал слова. От этого тревожного рокота, от хрипловатого голоса шамана Хучу стало жутковато. И вдруг все разом оборвалось Но шаман долго не открывал юрту. А когда вышел, его трудно было узнать. Огромные, с расширенными эрачками глаза лихорадочно блестели.
- Режь овцу. Черную с белым хвостом,- сказал он.
- У меня такой нет. В стаде Оэлун-хатун найдется и такая, и любая другая. Я поеду в курень, попрошу...
- Режь, тебе говорят!- нетерпеливо перебил шаман.- С Оэлун я сам поговорю.
Из овцы шаман выдрал горячую печень, наложил на правый, вздувшийся бок Тайчу-Кури. Мальчик испуганно следил за каждым движением шамана, но не стонал, не плакал. И Хучу с гордостью подумал: <Молодец! Крепкий...>
Спустя немного времени шаман снял печень и сжег ее на огне. Тайчу-Кури почти сразу же заснул. Он дышал глубоко и ровно.
От горелой печени шел запах жареного. Хучу поглядывал на мясо барана, розовое, с белыми прожилками жира,- неужели и это добро сожжет? Не утерпел, спросил:
- С мясом что будешь делать?
- Мясо вари. Будем ужинать.
- Булган, давай большой котел!- весело заорал Хучу.- Ты хороший шаман, Кокэчу!
- Я Теб-тэнгри,- устало поправил его шаман.
Он растянулся на траве, подложив под голову руки, смотрел на небо, весь отдаваясь покою. Над ним звенели комары, белая бабочка села на гутул, но тут же испуганно упорхнула, оставив на голенище пыльцу с крыльев.
- Тебе, однако, не легко дается лечение,- посочувствовал Хучу.
Подумав, добавил:- Хочешь, дам барана?
И вздохнул, все-таки барана отдавать было жалко.
- Для чего мне твой баран? Я живу как птица.
- Такое тяжелое дело - и даром! Нет, ты возьми барана!- Хучу обрадовал отказ Теб-тэнгри, и теперь он сам себе хотел казаться щедрым.
Теб-тэнгри повернул голову, снизу вверх посмотрел на Хучу.
- Почему бы тебе не отдать мне коня?
- Коня?- смешался Хучу.
- Ну да, коня. Я изгнал духов зла. Твой сын будет жить.
- Но у него не будет коня, если отдам.
- Не нужен мне твой конь, глупый ты человек! Понадобится-у таких, как ты, просить не стану.
Хучу успокоился. Нарезал мяса, опустил в котел, присел к огню.
Предвкушение сытного ужина, скорое выздоровление сына сделали его благодушным, ему хотелось говорить о чем-то большом и значительном.
- Каких духов больше, злых или добрых?- спросил он.
- А каких людей больше?
Над этим он никогда не задумывался.
- Не знаю.
- Злых не так уж много. Но один злой человек может испортить жизнь сотне, тысяче хороших людей,- сказал Теб-тэнгри.
Хучу подумал о Таргутай-Кирилтухе. Этот, если захочет, любого сделает несчастным.
- Верно!- Хучу вздохнул.- Ох, как верно говоришь, Теб-тэнгри. А как уберечь себя от злого человека?
- И злой дух, и злой человек признают одно - силу. Добычей коршуна становятся утята, а не синеперые селезни.
Ужинали в юрте. Теб-тэнгри ел мало. Хучу не понимал, как можно довольствоваться одним небольшим куском, когда мяса целый котел. Сам он ел не торопясь, чисто обгладывая кости, высасывая из них нежный мозг. С передышками, с разговорами он мог бы есть до полуночи. Однако ужин был неожиданно прерван. К юрте подскакали три всадника. Не слезая с коней, они потребовали, чтобы Хучу вышел к ним. Он остановился за порогом.
- Если добрые люди, заходите. Мой котел до краев наполнен мясом.
Они даже не поблагодарили за приглашение.
- Ты чей пастух?
- Я пасу овец вдовы Есугей-багатура.
- Утром снимайся и кочуй вниз по Онону. Ты теперь пастух Таргутай-Кирилтуха.
- А овцы?
- Вот безголовый! Все, что раньше принадлежало Есугею, мы забираем и возвращаем тем нойонам, которые давали ему воинов и коней.
- Да, но овец ему не давали,- сказал Хучу.- Он их пригнал из татарских нутугов.
- Поговори еще!- прикрикнул на Хучу один всадник.
- Дай ему!- посоветовал второй.
Третий молча хлестнул плетью по спине. Удар был не сильный, но чтобы не получить еще одного, Хучу охнул и застонал. Из юрты выскочил Теб-тэнгри, негромко сказал:
- Прочь отсюда, вонючие росомахи!
Тот, что ударил Хучу, снова поднял плеть, но один из его товарищей отвел руку, предостерег:
- Это шаман!
- Вы чьи люди?- спросил Теб-тэнгри.
- Таргутай-Кирилтуха. Мы выполняем его повеление.
- Уезжайте.
Всадники поехали. Один из них обернулся:
- Мы завтра вернемся. Запомни, пастух, утром ты должен быть готов. За ослушание будешь бит!
Теб-тэнгри сразу же заседлал своего коня.
- Ты в курень?- спросил Хучу.- Я тоже поеду.
Глубокой ночью они прискакали в курень и разбудили Оэлун. Все, что рассказали, она приняла как будто спокойно, не испугалась, даже не удивилась.
- Позови отца и деда,- попросила она Теб-тэнгри.- А ты, Хучу, иди по юртам, подыми всех мужчин. Потом заседлай свежую лошадь и скачи по ближайшим айлам. К утру все мужчины должны быть здесь.
Остаток ночи Хучу мотался по степи. В курень он. вернулся уже на восходе солнца. Возле юрты Оэлун толпились люди. Всем желающим выдавали оружие. Получил меч, копье, лук и Хучу. Люди тревожно переговаривались, гадали, что будет. Из юрты вышли Мунлик, Чарха-Эбуген, Оэлун. Все сели на коней. Оэлун оглядела разом притихших людей.
- Нукеры, воины и пастухи Есугея,- негромко сказала она,- вы храбро сражались против наших врагов. Теперь Есугея нет, и кому-то кажется, что мы беззащитны, что нас можно обижать, а достояние детей Есугея бессовестно расхищать. Мы не будем безропотны, не уподобимся стаду испуганных овец. Я сама буду сражаться рядом с вами...- Она повернулась к тугу-древку с тремя хвостами яков, поднятому Мунликом.- Знамя Есугея, ни разу не выпавшее из его рук, поможет нам отогнать бесчестных грабителей.
Из юрты с чашей в руке вышел Теб-тэнгри. Шепча молитву, он окропил туг.
И сразу же поскакали. От бессонной ночи, усталости и утреннего холодка по спине Хучу пробегали мурашки, но, если бы сейчас его отправили в теплую постель, он ни за что бы не пошел. Он снова был воином, тяжелый меч оттягивал его пояс, внушая чувство собственной значимости. Пробившись ближе к госпоже, он любовался ею и гордился так, словно она была его сестрой. Ее маленькие руки крепко сжимали поводья, на поясе висела короткая кривая сабля, вдовья шапочка была низко надвинута на лоб. Она была бы похожа на юного воина, если бы не горестные морщинки у рта,
старившие ее лицо.
Около полудня вдали заметили пыль. Оэлун подстегнула коня. Вскоре стало видно, что по степи движутся стада и табуны, за ними на повозках и пешком, ведя вьючных лошадей в поводу, плетутся семьи пастухов, подгоняя их, по степи носятся вооруженные всадники. У Хучу заныло сердце. Где-то здесь, наверное, и его Булган с больным Тайчу-Кури, с ветхой юртой, с восемью собственными овцами.
Заметив опасность, всадники быстро стянулись в одно место, построились.
Оэлун остановила своих людей, отправив на переговоры Чарха-Эбугена.
Переговоры длились недолго. Старик возвратился, клонясь к шее лошади. Его правая рука была прижата к груди, из-под пальцев ползла кровь.
- Они ударили меня копьем...
Это все, что мог сказать старик. Обеспамятев, повалился из седла, его подхватили на руки, и ропот возмущения пробежал по толпе. Оэлун выдернула кривую саблю, подняла над головой.
- Да будет проклят тот, кто поднял руку на братьев своих!
- Рубить их надо!- крикнул Хучу, не узнавая своего голоса.
Подстегивая себя яростными воплями и проклятиями, все бросились вперед.
Нукеры Таргутай-Кирилтуха почти сразу же повернули коней и начали отступать, на ходу отстреливаясь из луков. Хучу все время держался возле Оэлун, готовый в любое мгновение защитить ее. Вдруг стрела с хрустом вонзилась в грудь, и земля, пестрая от трав и цветов, прянула на него. Он хотел сразу же вскочить, но не мог даже повернуть головы. Прямо перед лицом увидел цветок мака, вдавленный копытом в землю. И это было последнее, что увидел Хучу.

IV

Ценою жизни Чарха Эбугена и четырех воинов Оэлун удалось возвратить своих людей, табуны и стада. Но ни она сама, ни ее люди не радовались.
Победа в одной схватке значила мало, а о том, чтобы сломить Таргутай-Кирилтуха, принудить его отказаться от злого умысла, нечего было и думать: слишком уж не равны силы.
Таргутай-Кирилтух не пошел на курень Оэлун, как все того ожидали, не стал унижать себя войной с женщиной. Он поступил иначе. Его люди рыскали всюду, подстерегали в степи стада и угоняли вниз по Онону, а пастухов, если они пытались сопротивляться, безжалостно убивали.
Никто не знал, подымаясь утром, доживет ли до вечера. К Оэлун пришли старики и стали просить ее поехать к Таргутай-Кирилтуху, поклониться ему, отдать владение на его волю.
- Нет,- сказала она,- этому не бывать. Если даже меня привезут к нему связанной по рукам и ногам, я не стану перед ним на колени.
Старики ушли. После них появился Мунлик. Все это тревожное время сын покойного Чарха-Эбугена был для нее главной опорой. С ним она советовалась, он правил улусом. В этот раз, едва переступив порог, Мунлик виновато потупился.
- Я должен откочевать, Оэлун, Не откочую - убьют. А у меня дети. Семь человек.
- У меня не дети - щенята?!- вспыхнула она.
Мунлик еще ниже опустил голову.
- Я не предатель, Оэлун. У меня был Алтан. Его послал Таргутай-Кирилтух.
- Это какой Алтан?
- Сын Хутулы, двоюродной брат Есугей-багатура.
- Все наши родичи оказались там! А чего же говорить о тебе!
- Он мне сказал, Оэлун, что Таргутай-Кирилтух не утихомирится, пока у тебя есть хотя бы десять человек. Я готов умереть вот здесь, у порога твоей юрты. Но что это даст? Будет лучше для всех нас, если останусь в живых.
Разумом она понимала, что Мунлик прав: колотить кулаком по скале - отшибить руку. Но остаться одной с малыми ограбленными детьми, беззащитными, как новорожденные телята .. С этим не мирилась ее душа.
Сказала глухо, с враждой в голосе:
- Поезжай. И другим передай, я никого не держу.
Мунлик опустил голову, медленно пошел, у порога остановился.
- Все отъедут,- как жить будешь?
- Проживу. Стану волчицей, рыскающей по степям, совой, летающей по ночам, но поставлю на ноги своих детей, а уж они взыщут с Таргутай-Кирилтуха! Кровью заплатит за слезы сирот.
После того, как откочевал Мунлик, ушли один за другим и остальные нукеры Есугея. С Оэлун осталось несколько одиноких женщин Но даже их забрали люди Таргутай-Кирилтуха. Они обшарили юрту Оэлун, утащив все сколько-нибудь ценное, собрали весь скот, до единой головы, и, посмеиваясь, тронулись вниз по Онону. Ей оставили хромую кобылицу с маленьким жеребенком и старую, облезлую корову - не из сострадания, потехи ради.
На месте еще недавно шумного куреня осталась одинокая юрта из белого войлока, повозка со сломанным колесом - это было все ее богатство. Хоахчин плакала, пряча лицо в ладонях, приговаривала:
- Ой-е... Какие худые люди! Зачем таких худых людей небо терпит!
Старшие сыновья, Тэмуджин, Джучи-Хасар и Бэлгутэй, сидели, испуганно прижимаясь друг к другу, как бескрылые птенцы, заметившие в небе ястреба.
Только младшие, Хачиун и Тэмугэ-отчигин, еще ничего не поймали, беспечно бегали там, где еще недавно стояли юрты, а сейчас видны были круги белой, проросшей под войлоком травы, подбирали всякую ненужную мелочь, весело болтали, довольные находками.
От тоски, обиды, отчаяния ей хотелось упасть прямо тут же и биться головой об истоптанную копытами землю Еще никогда ей не было так тяжело, одиноко. Она вспомнила свою тоску и беспомощность после того, как ее захватил Есугей. Разве она может сравниться с тем, что- есть сейчас? Тогда могла умереть, а сейчас и умереть нельзя - на руках дети.
- Мама, почему они так?- спросил Тэмуджин.- Что плохого мы сделали?
- Ничего плохого я не сделала никому. А вы слишком малы, чтобы навредить кому-то
- А наш отец?- требовательно допытывался Тэмуджин.
- Ему многие завидовали. Зависть рождает зло. А зло часто вымешают на том, кто подвернется под руку.
Тэмуджин больше ни о чем не спрашивал, молчал, напряженно думая.
Джучи-Хасар посмотрел на хромую кобылицу, чесавшую бок о повозку, губы его дрогнули.
- На чем теперь ездить будем?
- Ездить нам некуда,- вздохнула она. Окинула взглядом степь: ни человека, ни птицы, ни зверя.
- А кто по утрам будет молоко приносить?- всполошился вдруг Бэлгутэй, большой любитель хорошо поесть.
Каждый из них озабочен чем-то своим, а все вместе - ее одна большая забота. Как жить? Чем кормить детей? Уже завтра им нечего есть. А придет зима с лютым холодом?..
Утром она поднялась чуть свет. Хоахчин уже не спала. Сидела у потухшего очага, подперев голову руками.
- Умирать будем, фуджин. Все умирать будем.
- Не смей так говорить!
Она сказала это слишком громко Тэмуджин поднял голову. Разбудила. А может быть, ему тоже не спится .
- Подымайся, сынок И разбуди Хасара.
- А что?
- Пойдем искать пропитание. Мы теперь будем, как серые мыши, питаться травой.
Вчетвером вышли в степь. Джучи-Хасар тер спросонок глаза, плохо понимая, куда и зачем надо идти. Тэмуджин что-то сердито ему говорил.
Хоахчин шла с большим лукошком, сплетенным из лыка. Оэлун несла мешок.
Спустились к берегу Онона. Здесь были низинные луга с высокой травой. Роса еще не обсохла, и все они сразу же вымокли по пояс Среди травы Оэлун нашла высокие стебли с мелкими темно-пурпурными головками цветов.
- Это судун. Его корни можно есть.- Вытряхнула из мешка ножи и старый, наполовину обломанный меч.- Будем копать.
У судуна было толстое, неглубоко залегающее корневище. Выдрав его из земли, Оэлун отряхнула и кинула в лукошко.
- Надо было взять копье. Им копать лучше,- сказал Тэмуджин.
- В следующий раз возьмем копье. Это ты правильно придумал. Да и то - мужчина.
Похвалу Тэмуджин принял как должное. Он отломил от корневища кусочек, вытер о мокрую траву, разжевал и скосоротился. Но ничего не сказал. Он и впрямь молодец.
Все разбрелись по лугу. Земля была сырой, легко поддавалась, корней накопали много Их промыли в воде Онона и пошли к юрте.
Из корней приготовили варево с терпким, вяжущим вкусом. Хачиун н Тэмугэ-отчигин, пока варево булькало на огне, заглядывали в котел, втягивали ноздрями запах, но, когда пришло время есть, оба, хлебнув раз-другой, захныкали.
- Перестаньте!- прикрикнула на них Оэлун.- Ничего другого у нас нет и не будет. Ешьте и помните, кого надо благодарить за это.
- Мы отблагодарим, мама!- пообещал Тэмуджин.- А вы все, мои младшие братья, помните: кто захнычет - получит по шее. Ешьте что есть. Потом мы накопаем сладких корней. Таких же сладких, как мед земляной пчелы. Я знаю, где они растут.
- А еще мы накопаем много луковиц сараны,- сказала Оэлун.- И корней кичигине. Насобираем луку, грибов и ягод. Будем работать, не умрем с голоду.
С этого времени изо дня в день, в жару и дождь, Оэлун с тремя старшими сыновьями ходила копать корни, луковицы сараны, рвать лук, собирать грибы, ягоды черемухи. А Хоахчин все это промывала, резала, сушила, толкла и складывала про запас. Они спешили заготовить питание на зиму. Хоахчин понемногу научилась готовить из корней, грибов и лука если не вкусную, то вполне съедобную и питательную пищу. Она взбодрилась, повеселела и уже не заикалась о том, что все они умрут. Даже жалела, что когда-то отправила на родину своего братишку Хо.
- Большой стал теперь. Помогал бы. А там живет, не знаю, как.
И Оэлун уверилась, что теперь-то они выживут. Только бы подросли ребята, только бы встали на ноги.
Зима была трудной. Бураны катились по степи, поднимая снег, гудели над одинокой юртой, словно безобразные духи-страшилища - кулчин. Дети от постоянного недоедания стали худенькими, вялыми, они почти не играли, кутаясь в шубы, молча жались к очагу. Тэмуджин за зиму сильно вытянулся, стал долговяз, нескладен, его серые глаза на худом лице казались совсем прозрачными, в них все время таилась тревожная тоска.
Оэлун решилась на крайнюю меру - зарезала кобылицу. А немного спустя волки днем, на глазах у всех, растерзали корову. Всей оравой бросились на них, отбили мясо. О еде до лета можно было не беспокоиться, зато не осталось никаких надежд сняться с этого проклятого места. Жеребенка днем и ночью держали на привязи возле дверей юрты. Волки часто подходили к самому жилью, разноголосо выли, и в темноте поблескивали огоньки голодных глаз.
Жеребенок обреченно ржал, бил копытцем мерзлую землю. Тэмуджин выскакивал из юрты, колотил обломком меча по пустому котлу; волки нехотя уходили и почти тут же возвращались назад. И однажды, отбросив котел, он с обломком меча кинулся в темноту. Оэлун побежала следом, спотыкаясь о сугробы,- догнала, схватила за руку. Сын весь дрожал.
- Ты с ума сошел!
- Не могу больше! Ненавижу!
- Успокойся. Скоро весна. По теплу как-нибудь переберемся к людям.
- Люди? Нет людей! Есть только мы и волки, готовые сожрать нас.
Больше полугода они не видели ни одного человека. Порой и самой Оэлун начинало казаться, что в степи, занесенной снегом, в самом деле нет никого, только хищные звери носятся по ней в поисках добычи.
С наступлением теплых дней волки ушли. Днем жеребенка отпускали пастись. Он щипал на проталинах сухую прошлогоднюю траву, за ним неотступно следовал Джучи-Хасар.
В один из таких теплых дней, когда ноздреватые сугробы, наметенные в логотинах и за кустами харганы, подтаивали и с шуршанием оседали, Хасар прибежал с пастбища, закричал:
- К нам кто-то едет!- От радости он подпрыгивал, и с мокрых гутулы летели ошметки грязи.
Все высыпали из юрты. К ним трусцой подъехал Мунлик, за хвостом его коня тянулись на поводу четыре лошади. Взглядом пересчитав ребят, Мунлик с облегчением сказал:
- Все живы-здоровы! Хвала твоим духам-хранителям, Оэлун! Я не мог приехать раньше. Люди Таргутай-Кирилтуха не спускали с меня глаз. Эти кони - ваши. Увел из табунов нойона.
- Украл?- спросил Тэмуджин.
- Пусть будет так,- согласился Мунлик.
- Я должен ездить на ворованном коне? Я - сын Есугея?- Тэмуджин насупился.
А Хасар и Бэлгутэй отвязали лошадей, повели в степь. Оэлун смутилась от неуместной горделивости сына, стала торопливо приглашать Мунлика в юрту.
Там у очага уже хлопотала Хоахчин.
- Вы кочуйте к подножию горы Бурхан-Халдун,- сказал Мунлик за обедом.- Там редко кто бывает, место безопасное.
- Опять будем одни?- спросил Тэмуджин.
- Я постараюсь кочевать поблизости. Выделю вам из своего стада немного скота. Будете сыты. Сейчас Таргутай-Кирилтуху не до вас. У него была стычка с Тогорилом. Сача-беки и Алтан от него отделились.
- Это хорошо,- обрадовалась Оэлун.
- Не знаю,- задумчиво сказал Мунлик.- Что хорошо, что плохо, не сразу и поймешь. Нойоны ссорятся, а плакать приходится нам, простым людям. Нет власти, нет порядка, нет и спокойной жизни. А лошадей, Тэмуджин, я не украл. Я только взял часть того, что по праву принадлежит вам.
Мунлика, видимо, задели слова Тэмуджина, и Оэлун сказала сыну:
- Слушай, что говорят,старшие. А то-украл.
- А не так?- заупрямился Тэмуджин.- Надо заставить Таргутай-Кирилтуха вернуть все - это будет другое дело.
Мунлик усмехнулся.
- Какой умница! Вот и заставь! Ты - сын Есугея!
- Да, я сын Есугея. И я его заставлю.
- Ты, я вижу, бойкий парень. Но тебе еще рано помышлять о таких делах.
И одной бойкости для этого мало, Тэмуджин. Знаешь, почему твоего отца уважали, в чем была его сила?
- Мой отец был багатуром.
- Не только поэтому. Он делал то, что нужно всем,- мечом добывал спокойствие.
- Я буду делать то же, что делал мой отец.
- Пусть небо покровительствует тебе! А пока давай-ка подумаем, как лучше добывать пропитание.
Из седельных сум Мунлик достал сеть, железные рыболовные крючки и лесу, сплетенную из конского волоса.
- Это тебе, Тэмуджин. Будешь ловить рыбу.

V

Над Чжунду - серединной столицей - вставало солнце. Вспыхнула поливная черепица двухъярусных, с приподнятыми углами крыш императорских дворцов и многоярусных ажурных пагод, засияли золоченые купола, серебряные переплеты окон. Розоватый туман поднимался над пышными парками с озерами, водопадами, созданными руками умелых садоводов.
На городской стене ударили барабаны, и под своды надвратной башни в город повалил люд предместий, чиновники из округов и провинций Цзиньской империи. Крестьяне на осликах, мулах, быках, а зачастую и на своем горбу спешили доставить на базары столицы свежие фрукты, овощи, муку, бобовое масло. В улочках, стиснутых глинобитными и кирпичными стенами, ноги людей, копыта животных подняли густую желтоватую пыль.
В этой толпе, сгибаясь под тяжестью корзины с глиняными горшками, чашками, плошками, шел Хо. Матерчатые туфли на войлочной подошве, одетые на босу ногу, посерели от пыли. Пыль забилась в нос, он чихнул, поправил корзину, больно режущую лопатки, прибавил шагу. Вскоре кирпичные ограды расступились, и он оказался на широкой базарной площади, вокруг нее теснились лавчонки городских торговцев, харчевни, мастерские ремесленников.
Хо нашел свободное место возле лавки, разложил на землю свои горшки и плошки, сел на перевернутую корзину. Торговец высунулся из лавки, насмешливо взглянул на его товар, стал выставлять на прилавок фарфоровые вазы и чаши. Хо подумал, что зря, кажется, выбрал себе такого соседа,- слишком невзрачно, убого выглядит его посуда рядом с фарфором - молочно-белым, просвечивающим насквозь, темно-красным, как кровь, малиново-синим, в переливчатых пятнах, напоминающих отсветы пламени печей обжига.
Его товар, конечно, не идет ни в какое сравнение с этим великолепием.
Но он кормит и одевает его. Когда вернулся домой, отца уж не было в живых.
Глинобитная фанза в предместье столицы - его родной дом - стояла заколоченной, бумага на окнах порвалась и висела клочьями. В первой половине возле печки в куче мусора шуршали мыши, во второй, почти полностью занятой каном - лежанкой, серел толстый слой пыли, весь в крестиках воробьиных следов. Над киотом с пожелтевшими таблицами предков ласточка слепила гнездо. Из гончарных принадлежностей отца ничего не сохранилось, печь обвалилась. Что делать? Как жить? Соседи советовали ему пойти в богатый дом прислугой. Но он не хотел так просто забросить дело
своего отца. Продав монгольского коня, он купил необходимые принадлежности, исправил гончарную печь, привел в порядок фанзу.
Перед тем как начать самостоятельное деле, заказал таблицу с именем, обозначениями дней рождения и смерти отца, поставил ее в киот. Душа покойного отныне будет в таблице, ей он будет давать жертвенное вино, лучшие угощения. Непочтительность к духам предков грозит бедами и лишениями.
Работал Хо до изнеможения. Денег, вырученных за нехитрый товар, хватало и на пищу, и на одежду, но он думал не только о пропитании. Ему казалось, что, если скопить побольше денег и с ходовым товаром поехать в степь, можно очень хорошо заработать. Туда он повезет железную, медную утварь, шелковую и хлопчатобумажную ткань, оттуда привезет шерсть, кожи, пригонит коней. С ним возвратится и Хоахчин.
Солнце поднималось все выше. Торговля у Хо шла вяло. Как он и думал, ослепительное сияние фарфора затмило скромный блеск глазури на его горшках. Но фарфор покупали не многие. Больше просто глазели. К любопытным присоединились три человека с темными от загара лицами, с косичками на висках. Хо встрепенулся: монголы!
Они постукивали крепкими ногтями по кромкам фарфоровых чаш, прислушивались к нежному звону. Один из них, тучный, седой, спросил, сколько нужно денег за одну чашу. Торговец, не зная чужого языка, сладко улыбался,твердил:
- Такого фарфора нигде не найдешь! Только у меня!
- Он спрашивает, сколько стоит чаша,- сказал Хо.
- Ты знаешь язык варваров?- обрадовался торговец - Помоги мне, и я не обижу тебя.
Хо начал переводить. Но, услышав родную речь, степняки потеряли интерес к фарфору, подошли к Хо, стали расспрашивать, кто он, не кочевник ли.
Когда он сказал, что был в плену у тайчиутов, и назвал имя Есугея, они переглянулись.
- А вы откуда?- спросил Хо.
- Мы из татарских племен.- Старший носком гутула пошевелил горшок.-А твоего Есугея давно нет в живых.
- Почему? Убит?
- Нет, не убит. Он совершил на земле так много подвигов, что небо взяло его к себе.- Старший чуть улыбнулся, двое других засмеялись.
Они ушли. Торговец фарфором высунулся из лавки, погрозил ему кулаком.
- Ты отговорил их от покупки! Убирайся отсюда, оборванец!
У Хо не было желания спорить с торговцем. Внезапная встреча взбудоражила его. Он вспомнил запах полыни, топот коней, бегущих к водопою, высокое небо над степью, голос любимой сестры, крик своевольного Тэмуджина, не хотевшего отпускать его от себя. Зачем он уехал?
- Вставай!- Грубый окрик заставил его поднять голову.
Перед ним стояли два стражника с короткими копьями. Третий, без оружия, но затянутый военным поясом, костистой рукой вцепился в плечо.
- Что такое?
- Иди с нами. И не шуми.
- Это почему же?- Хо ничего не понимал.
Стражники подступили к нему, взяли за локти, рывком поставили на ноги.
Хо попробовал вывернуться - под ногами захрустели чаши и плошки. Человек в военном поясе больно сунул костлявым кулаком в бок.
Покупатели и торговцы испуганно расступились перед стражей, с любопытством и сочувствием рассматривали Хо.
Его провели в центр города. У высокой кирпичной ограды с узкими воротами, расписанными лаком, остановились. Человек в военном поясе исчез за воротами. Вскоре он вернулся, пропустил Хо вперед. За оградой был просторный двор. В глубине двора стояло здание с резным крыльцом и расписными лакированными колоннами. Но Хо повели не к крыльцу, а через боковую калитку в сад. По дорожке, выложенной цветной галькой, прошли к открытой беседке. В ней за низеньким столиком на ковре сидели два молодых человека, перед ними стояли чаши с чаем и ваза с фигурным печеньем. Один, пухлолицый, с короткими жирными пальцами, был одет в халат, расшитый фиолетовыми драконами, и сапоги с золотыми узорами на голенищах, второй, одетый попроще, был худощав, широкие брови срослись на переносье.
Человек в военном поясе злобно просипел в затылок Хо:
- Кланяйся, негодник!
Хо опустился на колени. Сквозь тонкие штаны галька дорожки больно вдавливалась в тело, он тихонько ерзал, стараясь найти более удобное положение для ног.
- Ты кто?- Широкобровый наклонился, всматриваясь в лицо Хо.- Почему к тебе подошли кочевники? Чего они хотели? Ты встречался с ними раньше?
Откуда знаешь чужой язык?
Запинаясь от робости, Хо начал рассказывать, как он попал в степи, как возвратился.
- Ты все врешь!- Пухлолицый дернул ногой - золотые узоры, попав в луч солнечного света, ослепительно блеснули,- повернулся к широкобровому:- Хушаху, это шпион, засланный грязными варварами.
Хушаху почтительно наклонил голову.
- Князь Юнь-цзы, нам очень легко узнать, говорит он правду или лжет.
По записям мы установили, какие люди были в посольстве, вырезанном монголами.
- О чем ты говорил с чужеземцами?- спросил князь.
Холодея от страха, но понимая, что от его точности сейчас, возможно, зависит, быть ли живу, Хо передал весь разговор, стараясь не пропустить ни слова.
- По-моему, он говорит правду,- сказал Хушаху.- Татары и тайчиуты - извечные враги. А он жил у тайчиутов. Уведите его и закройте под замок.
- За что же? Я ни в чем не виноват!
Хушаху нетерпеливо махнул рукой. Стражники снова подхватили Хо под руки, повели по дорожкам сада. Прошли через задний двор, миновали конюшни и оказались в тесном дворике. Человек в военном поясе открыл дверь, и Хо оказался в каменном помещении с земляным полом. Звякнул замок, и все стихло. Тусклый свет едва сочился в узкую щель под потолком. В помещении был прогорклый, застойный воздух. Хо присел на корточки в углу, облизал сухие губы. Злой дух принес этих татар! Пропали горшки - труд многих дней.
И еще не известно, останется ли целой его голова.
Весь день его никто не тревожил. Не дали ни пить, ни есть. Полоска света под потолком медленно угасала. Хо свернулся калачиком, задремал.
Внезапно дверь открылась. Его повели по темным задним дворам, потом по узким переходам. Наконец оказались в большой комнате, ярко освещенной свечами. Свет дробился на лаковых шкафах и столиках, на огромных фарфоровых вазах. В комнате был один Хушаху. Он сделал знак страже выйти.
Хо стоял у дверей, смотрел на грязные штаны, на потрепанные туфли-страшно было ступить даже шаг по узорчатому полу.
- Ты не лгал,- сказал Хушаху.
- Я могу идти?- Хо вскинул голову.
- Нет, ты мне нужен.
Хушаху провел Хо в тесную каморку, приложил палец к губам, знаками показал, чтобы слушал, и вышел. Половину пола каморки занимала кружевная решетка.
Хо прижался лицом к металлу решетки и увидел внизу высокую комнату. В ней ужинали те самые монголы. Седой рвал руками мягкие пампушки, неторопливо жевал, запивая чаем.
- От их пищи я все время чувствую себя голодным. Едят траву, пьют траву - тьфу!
- Попросил бы у князя мяса,-сказал его товарищ с сухим, сморщенным лицом.- Уж он-то, я думаю, не ест траву - видел, какой жирный?
- Ну его, князя... Все они тут жадные. Кругом шелка, золото, а все мало. С какой стати мы им платим дань?
- Ты потише,- предостерег его третий, мрачный чернобородый багатур.
- А что, я это могу сказать и самому князю Юнь-цзы!
- И умрешь на деревянном осле,- угрюмо предрек чернобородый.- Как хан тайчиутов Амбахай. Напрасно его тогда выдали.
- Ну нет, не напрасно!- возразил сморщенный.- Тайчиутов надо истреблять!
- У нас один язык, одни обычаи. Мы истребляем их, они - нас.
Выгадывает сын неба.- Седой взял со столика последнюю пампушку, положил перед собой.- Видали, как разговаривал с нами князь? Так говорят со своими рабами.

[ С ы н н е б а - титул китайского императора.]

- Надо пробиться к императору и пожаловаться.- Сморщенный допил чай, перевернул чашку.- Император велик и милостив.
- Нашел кому жаловаться! Князь Юнь-цзы только разевает рот, его языком ворочает император.- Чернобородый поднялся.
Хо лежал на полу, сплющив нос о железную решетку. Когда татары ушли спать, его снова провели к Хушаху. Начав пересказывать разговор, Хо заколебался: нужно ли все передавать точно, не принесет ли он несчастье тем людям? Но Хушаху, чуть пошевеливая широкими сросшимися бровями, смотрел ему в лицо и, казалось, ждал, когда он собьется или солжет. И Хо рассказал все, как было.
Из-за перегородки, расписанной цветами, вышел старик в одежде чиновника.
- Он ничего не упустил?- спросил Хушаху у старика.
- Нет. Он все хорошо понял и запомнил.
- Что ж...- Хушаху прошелся, искоса оценивающим взглядом ощупывая Хо.- Ты будешь служить у меня.

VI

Почесывая оплывшие бока, Таргутай-Кирилтух пытался припомнить сон.
Худой был сон. Вот времена настали, ничего хорошего не осталось, сны и те снятся только худые. Всю ночь что-то холодное и скользкое, но не змея и не рыба, обвивало шею, шлепало мокрым хвостом по голой спине, шептало какие-то слова. Что за слова это были? Вспомнить бы два-три, остальное разгадает шаман.
За дверным пологом громко разговаривали и смеялись нукеры. Этот смех мешал думать, злил Таргутай-Кирилтуха. Ржут, бездельники, дармоеды беззаботные, и ни почтения, ни уважения.
- Эй,вы!
В юрту вошел Аучу-багатур. Все еще посмеиваясь, он остановился у порога. Широкоплечий, с низким, покатым лбом, обезображенным малиновым шрамом, Аучу-багатур был храбрым, преданным, но не очень-то умным нойоном.
- Что за веселье?- Таргутай-Кирилтух засопел, раздувая ноздри приплюснутого носа.- Только бы пили, жрали и хохотали! Где шаман Теб-тэнгри? Я его должен ждать?
- Он в курене. Ему сказано. Скоро придет.- Аучу-багатур отвечал отрывисто, с обидой в голосе.
- Новости?- пренебрегая его обидчивостью, резко спросил Таргутай-Кирилтух.
- Вчера меркиты отогнали табун.
- Мой табун?
- Твой. Табун мы отбили. А меркиты ушли.
Таргутай-Кирилтух молча сопел, думал. Новости теперь, как и сны, тоже только худые. Эта новость очень недобрая. До сих пор ему удавалось ладить с меркитами и татарами. Не они - анда Есугея хан кэрэитов Тогорил был главным и самым опасным врагом. Неужели придется враждовать и с меркитами?
Может быть, они сговорились? Не должны бы. Скорей всего это была просто шайка удальцов...
- Кто сказал, что это были меркиты?
- Табунщик Тайчу-Кури. Сын Хучу, воина Есугея. Того, что был убит, когда...
- Двадцать палок по голому заду табунщика! Чтобы смотрел лучше и не путал ворон с ястребами. Еще есть новости? Где Сача-беки и Алтан?
- Они теперь кочуют отдельно от всех. К ним часто наезжает Хучар, сын Некун-тайджи, племянник Есугея...
- Что ты сегодня без конца тычешь меня именем Есугея? Как будто я не знаю, чей племянник Хучар! Смотри за ними крепче. Но не задирай. А что Даритай-отчигин?
- Этот смирно сидит в своем курене. А вот...- Аучу замялся.
- Говори!- приказал Таргутай-Кирилтух: пусть все неприятности выложит разом.
- Оэлун и дети Есугея понемногу оправляются. У них уже есть и лошади, и овцы, другой скот,
- Где взяли?
- Этого я не знаю. Слышал я, старший из детей, Тэмуджин, без почтения произносит твое имя. Да что там почтение! Грабителем называет, мстить, говорят, собирается. Может быть, и ему дать палок? Пусть лучше чешет спину, чем чесать языком!- Аучу-багатур, довольный своей шуткой, коротко хохотнул и умолк под взглядом нойона.
Таргутай-Кирилтух снова сердито засопел. Будь Аучу-багатур чуточку умнее, не смеялся бы. Уже не однажды доносили: во многих куренях его, Таргутай-Кирилтуха, осмеливаются осуждать за жестокое обращение с семьей Есугея. А теперь и Тэмуджин, щенок малоумный, подает свой голос. Его угрозы - безвредное тявканье. Но в грозу и малый ручей может превратиться в большую реку. При неудаче, шаткости найдется немало пособников. Нойоны стали уклончивы, не тверды в своем слове. При жизни Есугея Сача-беки и Алтан хорошими друзьями были, а теперь - завистники. Сами по себе кочуют...
В юрту, не спросив позволения, вошел Теб-тэнгри. Не кланяясь, прошел вперед, сел на войлок, скрестил ноги в потрепанных гутулах. Узколицый, остроносый, уставился на Таргутай-Кирилтуха взглядом угольно-черных глаз.
- Зачем звал? Нездоров?
- Небо хранит меня от болезней. Погадай. Аучу, ты приготовил баранью лопатку? Иди разведи на улице огонь.
Аучу-багатур вышел. Теб-тэнгри остался сидеть. Таргутай-Кирилтух рассказал ему о сновидении.
- Ты, слышал, умеешь предвидеть будущее. Скажи мне, что значат эти сны? Ни одной ночи не проходит, чтобы я не увидел чего-то такого.
- Духи предупреждают тебя. Духи говорят: берегись. Они тобой недовольны.
- С чего бы? Я не скуплюсь на жертвоприношения.
- Ты слишком много ешь.- Теб-тэнгри сожалеюще цокнул языком.- Ты разжирел, как медведь в осеннем кедровнике. Ты мало думаешь о людях, они тощи, как коровы ранней весной. Духи этого не любят.
Таргутай-Кирилтух сел на постели, отбросил одеяло. Ноги, короткие, в редких черных волосках, с толстыми, будто опухшими, пальцами, проехали пятками по войлоку, ткнулись в скрещенные гутулы Теб-тэнгри, стронули их с места.
- Думаешь, если ты шаман, то можешь болтать все, что придет в голову?
- Ты звал - я пришел. Ты спросил - я сказал. Зачем же гневаться?- Теб-тэнгри чуть отодвинулся.- Если хочешь, уйду.
Таргутай-Кирилтух глубоко вдохнул в себя воздух. Ему хотелось схватить гутул и запустить в острое лицо шамана. Но сдержался, пересилил себя.
Шаман знается с духами, а их лучше не гневить. С людьми дел хватает.
Раньше он думал, что стоит лишить власти Есугея - и все пойдет так, как того он пожелает. Но Есугея давно нет, все его богатство он раздал своим нукерам и нойонам, а чего добился? Друзья и родичи Есугея втайне желают ему гибели, мутят людей, много говорят о его несправедливости, жадности, а сами, не забери он улус Есугея, давно бы из-за него перервали друг другу горло.
Шаман поднялся, намереваясь, кажется, и в самом деле уйти.
Таргутай-Кирилтух ворчливо повелел:
- Я тебя звал погадать - гадай.
Теб-тэнгри вышел из юрты жечь на огне баранью лопатку.
Таргутай-Кирилтух с кряхтеньем обулся, надел шелковый халат, туго подпоясался поясом, украшенным серебром. На шамана он больше не злился.
Шаман, кажется, говорит верно. В самом деле, разжирел сверх всякой меры.
Слишком уж много времени проводит в пустой праздности. Не из-за этого ли откололся Сача-беки? Не потому ли глупый мальчишка Тэмуджин позволяет себе угрожать ему?
На бронзовом подносе Теб-тэнгри принес обугленную лопатку. Кость дымилась, потрескивала, наполняя юрту запахом гари. Теб-тэнгри присел, разглядывая трещины. Таргутай-Кирилтух стоял за его спиной и тоже всматривался в кость.
- Видишь две трещины? Эта - твоя жизнь. Эта - смерть. Они идут рядом, то сближаясь, то расходясь. Сближение показывает на опасность, угрожающую твоей жизни. Пока таких опасностей было немного. Но смотри дальше. Все чаще и чаще линия жизни сближается с линией смерти. Тебя ждут большие испытания Теперь смотри на эти линии. Их много. Это обиды, причиненные тобой. Они сливаются в одну глубокую и пересекают линию жизни. Это твой конец. Ты не умрешь своей смертью.
Таргутай-Кирилтух перестал смотреть на кость и слушать шамана. Все верно. Это он чувствовал и без гадания. Хватит сидеть! Он не даст всем обидам слиться в одну. Не даст погубить себя.
- Ты можешь узнать у духов, как избежать опасностей и укрепить мой улус?
- Попробую. Но не сейчас. Сейчас могу лишь сказать то, что думаю сам.
Я езжу по всем куреням, я слушаю и смотрю. Плохо живут люди. Старших не уважают младшие, бедных обижают богатые, слабых унижают сильные. Установи порядок, и твой улус будет крепнуть, а сам ты - благоденствовать.
Вспомнив, что шаман сын Мунлика, верного нукера Есугея, Таргутай-Кирилтух с подозрением оглядел его.
- Тебе что за дело до моего улуса? Или ты хочешь быть первым человеком у меня, как был твой отец у Есугея?
- Может быть, и так.
- Ты многознающий шаман, а все равно дурак. Кто доверится чужому коню, к чужим и попадет. Пошел отсюда!
В глазах Теб-тэнгри полыхнуло пламя, но губы сами собой сложились в мягкую, как будто даже виноватую улыбку, он скорбно качнул головой.
- Гордый нойон, сейчас ты сам придвинул линию своей жизни ближе к трещине, означающей смерть.- И вышел.
От гнева у Таргутай-Кирилтуха перехватило дыхание, хотел повелеть схватить шамана, но из груди вырвалось лишь сипение. Пока справился с собой, пока дозвался нукеров, образумился Пусть дерзкий шаман до времени идет своей дорогой. Не с него надо начинать.

VII

Гасли звезды. Небо на востоке, светлея, окрашивалось в мягкий розовый свет. Утро было безветренное, теплое. Вода в реке, розовая, как и небо, сонно хлюпала. Тэмуджин с Хасаром, Бэлгутэем и Хачиуном, босые, в коротких затрепанных штанах, шли друг за другом. Из-под берега, заставив Тэмуджина вздрогнуть, с шумом, истошным криком вылетела птица. Хачиун, шагавший позади всех, догнал старшего брата, боязливо прижался к нему.
- И трус же ты! Утки испугался.
- А может быть, это вовсе не утка. Может быть, это злой дух.
- Не болтай о чем не следует!- рассердился Тэмуджин.
Мальчик хотел сказать еще что-то о злых духах, но Тэмуджин строго прикрикнул, и дальше пошли молча. Скоро совсем рассвело. Солнечные лучи заскользили по вершине Бурхан-Халдуна, высветляя зелень леса, над водой поплыли прозрачные пряди тумана. По крутому яру спустились на песчаную косу. Босые ноги оставляли на песке глубокие вмятины, и они тут же заполнялись прозрачной водой. У широкого омута остановились. На воде покачивались берестяные кругляши-поплавки - тут стояла сеть. Тэмуджин сбросил штаны, сунул ногу в воду - холодная. Всхлипывая, забрел по грудь в омут, ухватился за конец сети, потянул. Сеть заметно подрагивала, и Тэмуджин забыл про холодную воду: что-то есть! У берега за нижнюю тетиву сети схватился Хасар, стали потихоньку выбирать. Из воды показалась
розово-золотистая рыбина. За ней вторая, третья. Четыре крупных ленка упруго бились в волосяной сети на мокром песке. Богатый улов! Хачиун по-щенячьи взвизгивал, смеялся, лез к сети, мешая Тэмуджину и Хасару, Бэлгутэй хватал рыбин за хвост и тоже смеялся.
Оставив сеть и рыбин на берегу, спустились ниже. Здесь река прижималась к высокому утесу, круто заворачивала. На повороте была глубокая яма. В нее Тэмуджин вечером закинул крючки, наживленные хариусами, если есть таймень, возьмет.
На спокойной голубовато-зеленой воде лежала темная тень скалы, у берега блестели омываемые течением черные острые камни. Оставив братьев, Тэмуджин, прыгая с камня на камень, добрался до удочек. Проверил одну, другую - пусто. Оставалась последняя. Она стояла в конце ямы под молодым ильмом, росшим в узкой расщелине. Белая волосяная леска была туго натянута. Тэмуджин подергал ее, с огорчением подумал - зацепилась.
Придется нырять в воду, не лишаться же драгоценного крючка! Вдруг леса сама по себе прослабла. Тэмуджин, недоумевая, стал выбирать ее. Но что это? Снова натянулась. Нет, идет. Коряга за ней тащится, что ли?.. Так и есть, вон темнеет. Целое бревно тащится.
И в этот момент <бревно> рванулось в сторону. Тэмуджин упал, но лесу из рук не выпустил. Она до крови врезалась в руку. Упираясь ногами в камень, стискивая зубы, Тэмуджин держал леску. Таймень хлобыстнул хвостом по воде, повернул против течения. Тэмуджину стало легче.
- Хасар! Скорее сюда!
Горячий пот заливал лицо, щипал глаза. Пальцы на перетянутой руке посинели, из-под лески, охватившей ладонь, сочилась кровь. Хасар не услышал его крика. А таймень снова повернул вниз, заметался, калиновый хвост тяжко бухал по речной глади, вода бурлила, словно кипяток в котле.
Боль в руке стала невыносимой. У Тэмуджина потемнело в глазах.
- Хасар!
Брат услышал. Козленком прыгая с камня на камень, подбежал, вцепился в натянутую до звона лесу, потянул. Вдвоем быстро умучили тайменя. Он подошел к берегу с широко распахнутой пастью - зубастое страшилище.
- Лезь в воду!
Хасар сбросил штаны, ринулся в воду, бесстрашно запустил руки под жабры тайменя. Ловкий, с клочьями обгорелой кожи на черной спине, братишка сейчас как нельзя лучше оправдывал свое имя.

[ Х а с а р - хищный зверь.]

На берегу рыбина упруго изогнула литое тело, забилась, пачкая хвост в сухих листьях и земле. Тэмуджин схватил камень, с веселой яростью обрушил на черную голову тайменя - сухо хрустнули кости
- На тебе! На!
Вдвоем выволокли его из-под утеса. Хачиун и Бэлгутэй с опаской разглядывали огромную рыбину, тыча палками в светло-серое брюхо.
Разожгли огонь, зажарили двух ленков, поели. Тэмуджин заставил братьев разбирать сеть, сам лениво растянулся на траве. Солнце уже начало припекать. Трещали кузнечики, в кустарнике за рекой пели птицы. Ныла нарезанная леской рука, но на душе было светло и покойно. Он становится мужчиной, главой и кормильцем семьи. Страшная зима с зелеными огоньками волчьих глаз в гудящей и стонущей темноте уже не повторится. Он научился ловить рыбу, бить из лука птиц, добывать жирных тарбаганов. Он научится владеть мечом и боевым копьем, станет воином, таким же знаменитым, как его отец Есугей-багатур. Пусть тогда дрожит от страха толстый Таргутай-Кирилтух!
Но не о мести ненавистному нойону больше всего думает теперь Тэмуджин.
Почему-то все чаще вспоминается его нареченная невеста Борте - девочка с тугими круглыми щеками, рассудительная и упрямая. Какой стала она теперь?
Захочет ли Дэй-сэчен, ее отец, отдать Борте ему сейчас, когда у него единственный нукер - собственная тень? Когда-то он был добр и внимателен к нему. Но это было при жизни отца. В ту пору все были добры к нему, к его матери, его братьям. Люди уважают, прав Теб-тэнгри, одно - силу. И он будет сильным.
Тэмуджин сел, потянулся, посмотрел на свои ноги с исцарапанными, в ссадинах ступнями, на муравья, деловито бегущего вверх по тонкой травинке, на тайменя с круглыми, как пуговицы, глазами, перевел взгляд на речку, на пологие лесистые холмы, и ему захотелось запеть от беспричинной радости, наполнившей душу.
Братья возились с сетью у самой воды. Хасар и Бэлгутэй выбирала из ячей траву, листья, тину. Хачиун собирал на отмели цветные камешки. По берегу, с той стороны, где была юрта, бежал младший братишка Тэмугэ-отчигин.
Штанишки сползали с его тонкого зада, и он на ходу их поддергивал. Вот глупый, подвязать не догадается!
Подбежав к Тэмуджину, Тэмугэ-отчигин не сразу мог что-либо сказать - запыхался. Глазенки выпучены, на носу мелкие капельки пота, одна рука поддерживает штаны.
- Тэмуджин... тебя ищут!- наконец сказал он.- Приехали нукеры Таргутай-Кирилтуха. Они ругали мать. Ударили Хоахчин. Я сюда.
Тэмуджин посмотрел на небыстрое, в мелкой ряби, течение реки, на тальниковые кусты, склонившие ветви к воде. Все, что говорил сейчас малыш Тэмугэ, не воспринималось им как угроза. Но тут а поле его зрения попали всадники. Пять человек. Они подвернули к берегу реки, остановились. Должно быть, ехали следом за Тэмугэ-отчигином и, потеряв его из виду, не знали, куда направиться. Тэмуджин заволок тайменя в кусты, прикрыл его ветками, травой, лихорадочно обдумывая, что делать. Всадники увидели Хачиуна, бегающего по отмели, погнали коней.
- Хасар!- крикнул Тэмуджин.- Я спрячусь. Скажи - уехал куда-то.
Он побежал, пригибаясь, в кусты. Всадники, кажется, успели его увидеть.
Вскоре он услышал тяжелый топот копыт за спиной, треск ломаемых кустов. Не убежать! Впереди были реденькие тальники, справа тянулась болотистая, в кочках, низина, за ней начиналась возвышенность, поросшая березняком, дальше были горы и лес. Надо бежать в лес. По болоту лошади не пойдут...
Он свернул в сторону, стал прыгать с кочки на кочку. Всадники выскочили из кустов, на краю болота остановились. Передний (по голосу он узнал в нем Аучу-багатура приложил ладони ко рту, закричал:
- Э-эй! Не убегай! Мы тебя все равно поймаем. Без тебя нам не ведено возвращаться.
Тэмуджин только чуть приостановился, но тут же помчался сколько было сил. Всадники, ругаясь, поскакали вокруг болотины. Он прыгал с кочки на кочку. Густая зеленая вода пахла тухлыми яйцами. Несколько раз поскальзывался, падал. Руки, живот, штаны были в вонючей жиже.
Выскочил на возвышенность, нырнул в березовый лесок, чуть перевел дух.
Но всадники были уже недалеко, снова послышался стук копыт. Он побежал в гору. Дышал хрипло, со свистом, как загнанная лошадь.
Преследователи рассыпались и, словно загонщики на облаве, ехали цепью, не теряя друг друга из виду, изредка переговариваясь. По голосам он определял, где они находятся, и то приостанавливался, чтобы отдышаться, то снова бежал. Лес становился гуще. Заросли багульника порой были так плотны, что он еле продирался сквозь них, часто на его пути попадались валежины с острыми мертвыми сучьями. Бежать он уже не мог, шел шагом.
Голосов больше не слышал. Или преследователи отклонились в сторону, или вернулись. Выбрав густую чащу, он залез в нее, лег на землю. Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло прелой хвоей и смолой. Гулко колотилось сердце, дрожали ноги.
Понемногу успокоился, стал думать. Чего хочет от него Таргутай-Кирилтух? Уж конечно не для того, чтобы вручить подарок или вернуть захваченное, послал людей за ним. Может быть, хочет убить?
При мысли о смерти Тэмуджину стало зябко. Нет, только не это! Он не дастся им в руки. Он будет скитаться в лесах, словно дикий зверь, питаясь ягодами и травой, но не даст зарезать себя, как пустоголового ягненка.
День тянулся бесконечно. Устав лежать, Тэмуджин пошел разыскивать что-нибудь съестное. Попробовал есть грибы. Сырые, пахнущие плесенью, они вызывали отвращение. А развести огонь было нечем - огниво и кремень остались на берегу реки. Да и не решился бы разжечь огонь... В узкой сумрачной пади нашел несколько кустов смородины. Ягоды были еще зеленоватые, кислые, от них выворачивало скулы.
К вечеру погода испортилась. Небо, затянутое облаками, было без единойзвездочки, тьма навалилась такая густая, что Тэмуджин ничего не видел в двух шагах от себя. Дул ветер, и деревья скрипели, потрескивали, шумели.
Слушая голоса леса, он сжимался от страха. Каралось, нечистые духи и демоны-мангусы-окружили его со всех сторон, беснуются в темноте, ожидая, когда он уснет. Тогда украдут его душу, выпьют кровь, растерзают тело.
До рассвета не сомкнул глаз. Утром пошел дождь. Мелкая морось неслышно сыпалась на притихший лес, вода скапливалась на ветвях деревьев, и тяжелые капли с шумом падали на сухую прошлогоднюю листву. Тэмуджин замерз, от неподвижного сидения на земле свело судорогой ноги. Поднялся и поковылял вниз, к реке. Он надеялся, что огниво и кремень остались на берегу.
Возможно, и таймень еще там. Тогда он разведет огонь, отогреется, поест. К юрте матери пока что не пойдет. Аучу и его люди, наверное, этого только и ждут.
На том месте, где вчера жарили рыбу, не оказалось ни кремня с огнивом, ни тайменя. Дурак Хасар все утащил домой. А может быть, и не он. Может быть, все забрал проклятый Аучу, верный пес Таргутай-Кирилтуха. Сейчас, возможно, сидит у теплого очага, ест куски тайменя, обсасывая жирные пальцы. Ну, погодите же, я вам все припомню!
Он снова ушел в лес. Из веток и травы сделал шалаш, залез в него.
Пригрелся и заснул. Разбудило его пение птиц. Высунул голову из шалаша.
Дождь перестал, небо очистилось от туч, ярко светило солнце. Капли дождя висели на листьях, на хвое деревьев, искрились разноцветными огоньками.
День клонился к вечеру. Нестерпимо хотелось есть. Он встал и побрел по косогору. Надо будет подобраться ближе к юрте. Ночью, может быть, удастся увидеть кого-нибудь из своих.
Голод, усталость притупили чувство страха. Он вышел на край леса.
Отсюда, от подножия горы, видна была равнина с одинокой юртой. Возле юрты не заметил ни людей, ни лошадей. Может быть, Аучу-багатур со своими нукерами убрался восвояси? Постоял, раздумывая, и с оглядкой направился вниз.
Но ушел недалеко. От реки мчались, отрезая путь в лес, пять всадников.
Он повернул назад. Сбоку, пригибаясь к гриве коня, скаля белые зубы, налетел Аучу-багатур, бросил аркан. Волосяная веревка захлестнулась на груди Тэмуджина, он упал, обдирая кожу, протащился по земле. Нукеры не дали приподняться, скрутили руки и ноги, словно мешок, приторочили к седлу.
Тэмуджин плакал. Аучу-багатур подошел к нему, заглянул в лицо, со смешком сказал:
- Я думал, сын Есугея багатур. А он плачет, будто девка, которую отдают в наложницы.
Извиваясь всем телом, Тэмуджин приподнял голову, плюнул на Аучу-багатура.
Тот рубанул его ребром ладони по затылку.
- Ух, и дал бы я тебе сейчас! Да боюсь - сдохнешь раньше времени.
От удара из глаз Тэмуджина посыпались искры, онемела шея. Он дрыгал связанными ногами, задыхался от ярости.
- Дай, ну, дай! Я не сдохну. А вот тебя, вонючая ворона, я когда-нибудь привяжу к хвосту табунного жеребца!
- Ну? Напугал ты меня до смерти!
До куреня Таргутай-Кирилтуха добирались три дня. Нукеры почти не кормили Тэмуджина, всю дорогу зубоскалили над ним. Он молчал. Не было сил отвечать.
У юрты Таргутай-Кирилтуха его сняли с седла, освободили от веревок.
Чтобы не упасть, он схватился за столбик коновязи. Белая юрта, лошади, люди качались, расплывались.
- Проходи, гость дорогой.
Узнав скрипучий голос Таргутай-Кирилтуха, Тэмуджин распрямился. Нойон стоял перед ним, сложив руки на животе, обтянутом шелком. Жарко блестели серебряные бляхи на его поясе.
- Ты вырос,- продолжал Таргутай-Кирилтух, ощупывая его взглядом,- и стал очень похож на своего отца. Мы с твоим отцом были друзьями. Да-а...
Кому же, если не мне, заботиться о твоем будущем? А?
- Ты уже позаботился,- буркнул Тэмуджин, наливаясь злобой.
- Горяч!- одобрительно проговорил Таргутай-Кирилтух.- Но и горячих скакунов объезжают, и упрямых волов в телегу впрягают.- Оплывшее лицо нойона посуровело.- Кто-то считает, что я присвоил себе чужое. Я взял себе все, что имел твой отец,- это верно. А почему взял? Богатства твоего отца было нажито трудом многих. Потом - не слабой женщине, твоей матери, владеть им. Табун без жеребца разбегается, богатство в слабых руках рассыпается... Вот. А ты, неразумный, распускаешь язык. Однако я не стану наказывать тебя. Ты сын моего друга, и ты будешь жить у меня. Я тебя одену, накормлю, посажу на коня. Ты будешь нукером и братом моему сыну Улдаю.
За спиной Тэмуджина стоял Аучу-багатур, подсказывал:
- Благодари!
Тэмуджин крепче стиснул столбик коновязи, замотал головой.
- Мне ничего не нужно. Если ты друг моего отца, отпусти меня, оставь в покое.
- Ты отказываешься принять дар?- от удивления растягивая слова, проговорил Таргутай-Кирилтух, насупился.
Аучу-багатур рукояткой плети больно ткнул в спину Тэмуджина.
- Соглашайся, глупый человек. Благодари!
Боль в спине подстегнула Тэмуджина. Резко повернулся к Аучу-багатуру, взбешенно закричал:
- Не буду я благодарить! Отобрав повозку с волом, дарите чеку от этой повозки - за что благодарить!- Опалил взглядом Таргутай-Кирилтуха.- Ты грабитель и вор! Мне не нужны твои милости!
Толстые губы Таргутай-Кирилтуха скривились, пухлое лицо налилось кровью.
- Люди, выходит, говорили правду: ты волчонок! Но тебе никогда не стать зубастым волком. Хочешь мстить мне - я перед тобой. Эй, нукеры, дайте молодцу меч. Посмотрим, на что ты годен.
В своей ладони Тэмуджин ощутил рукоятку меча, сжал ее, напружинился. С какой радостью всадил бы сейчас широкое лезвие в это толстое пузо! Но сил не хватит даже поднять оружие. Отбросил меч от себя. Он упал, звякнув о камень.
- Со-опляк!- презрительно протянул Таргутай-Кирилтух и сказал нукерам с ворчливой нравоучительностью:- Человек человеку может быть или врагом, или другом. От дружбы он отказался. Врагом быть не может. У такого одна участь - он становится рабом. Наденьте на его шею кангу.

[ К а н г а - колодка.]

VIII

В юрте Булган теперь никогда не выветривался запах кислятины. Вместе с сыном она с утра до вечера выделывала шкуры овец. После того, как меркиты отогнали табун и Тайчу-Кури влепили двадцать палок, бедный парень долго не мог ни сидеть, ни лежать на спине, но не это главное - их заставили перебраться в курень и выделывать кожи. Работа тяжелая, а кормили плохо, Когда пасли табун, питание тоже было скудное, но там они с Тайчу-Кури чувствовали себя вольными людьми, и работа была не столь обременительная.
Надо же было этим меркитам налететь именно на их табун! Жизнь никак не ладится. Или уж у нее такая злосчастная доля, или чем-то сильно прогневила духов Хучу был хорошим мужем. Любил, правда, поболтать впустую, сытно поесть, но с ним она, особенно в последние годы, не знала никакого горя.
Только бы жить да радоваться. Кирилтух вздумал разорить Оэлун, и Хучу погиб. А все то, что они с ним успели нажить, забрали нукеры. Теперь они с сыном черные рабы. И так, кажется, будет до конца жизни. Ну, ее жизнь прошла - ладно. Утерянное не вернешь, гнилое не пришьешь. А вот жизнь Тайчу-Кури только начинается. Славный парень, коренастый, крепкий, очень похожий на своего отца, но, пожалуй, красивее, чем он-как будет жить ее Тайчу-Кури? Он родился на старой, вылезшей овчине, носит одежду из старой, рваной кожи, спит под латаным одеялом - неужели так будет всю жизнь? У него нет ни коня, ни седла, ни юрты. Придет время жениться, не на чем привезти невесту, не из чего постелить постель.
Булган горестно вздыхала, в тысячный раз думая одну и ту же думу, а руки сами собой крутили, мяли, терли овчину с белой пушистой мездрой и курчавой мягкой шерстью. Тайчу-Кури выделывал овчины крюком на улице.
Правая нога поднималась и, опираясь на ремень крюка, будто на стремя, медленно опускалась. Солнце освещало его голую потную спину, загоревшую до черноты.
- Сынок, а сынок! Ты бы отдохнул.
Тайчу-Кури вошел в юрту, зачерпнул из кадки воды, выпил целую чашку, зачерпнул вторую и вылил себе на грудь.
- Сейчас бы кумыс пить или, на худой конец, дуг,- сказала она.
- Ничего!- Тайчу-Кури вытер ладонью потное лицо, улыбнулся.- Ничего, и вода хорошо.
Такой уж он и есть. Все ему ничего. Отшибли спину палками, вздулась подушкой, смотреть даже страшно, а когда она спрашивала его, больно ли, он отвечал почти так же, как сейчас. <Ничего. Когда били, было больно, а сейчас уже ничего>.
- Ну, я пошел, мама.
- Посиди, сынок, отдохни. Жарко.
- Аучу опять будет ругаться.
- Пусть ругается. Из сил выбиваемся, на них работая, а они и покормить не хотят. Их сынки в твои годы только одно и знают - забавляться, носиться по степи без дела.
- Ну что ты, мама, меня с ними равняешь!
- Не равняю. А все же злость берет! Из-за них житья нет. Если бы не Таргутай, твой отец был бы жив, и мы бы не бедствовали.
Булган расстроилась, бросила овчину, вышла на улицу. К юрте приближались два всадника - Аучу-багатур и сын Таргутай-Кирилтуха Улдай.
Между ними шел с кангой на шее высокий молоденький парень с очень знакомым лицом. Парень смотрел из-под широкого лба злыми серыми глазами. Рыжие жесткие волосы клочьями топорщились на голове. Неужели это сын Есугея?
- Принимай гостя, Булган!- Концом рукоятки плети Аучу подтолкнул в спину парня.- Где твой сын?
- Я здесь,- Тайчу-Кури вышел из юрты, почтительно поклонился Аучу и Улдаю.
- Этот парень будет жить с вами. Если он убежит, ты ответишь головой.
Так же, как и ты с матерью, он будет выделывать овчины. Следи, чтобы не бездельничал. Он твой раб.
- Ты теперь большой господин!- осклабился Улдай, упитанный парень с толстыми, словно опухшими, верхними веками над маленькими веселыми глазами.
- Он должен выделывать столько же овчин, сколько и ты,- продолжал Аучу-багатур.- Не выделает - будет бит палками. Каждая невыделанная овчина-две палки. Понятно? А тебе, Тэмуджин, понятно?
- Я не буду выделывать овчины,- глухо сказал Тэмуджин.- Я не раб! Я сын высокородного родителя!
Улдай засмеялся.
- Мы тебе будем давать на выделку овчины не простых, а высокородных, овец!
- Дурак!- сказал Тэмуджин.
- Но-но, умный нашелся! Посмотрю, каким ты станешь через несколько дней.
Они уехали. Тэмуджин сел на землю, привалился спиной к стене юрты, закрыл глаза. Под ресницами лежали темные тени, сухая кожа туго обтягивала скулы. Булган принесла воды, присела перед ним.
- Выпей, сынок.
Тэмуджин отодвинул руку с чашкой.
- Не хочу. Дай что-нибудь поесть.
Булган растерянно посмотрела на сына - в юрте не было ни крошки съестного. Только вечером она сможет получить у баурчи Таргутай-Кирилтуха немного молока и хурута. Тайчу-Кури в ответ на ее взгляд виновато потупился.
- Может быть, я схожу к соседям?
- Иди, сынок, к Сорган-Шира.
Сорган-Шира делал для Таргутай-Кирилтуха кумыс и тарак, у него всегда было в запасе что-нибудь съестное. Она надеялась, что сосед не откажет ради такого случая. И верно, Тайчу-Кури вскоре вернулся с большой чашкой творога и котелком кумыса. А следом пришел и сам Сорган-Шира, кривоногий мужчина с лысеющей головой, настороженно оглянулся и поклонился Тэмуджину.

[ Т а р а к - молочный продукт.]

- В моем сердце живет добрая память о твоем родителе.
Булган с жалостью смотрела на тонкую шею Тэмуджина, до красноты натертую березовой кангой. Непонятно было, слушает он Сорган-Шира или его мысли далеко отсюда. Съев творог и запив его кумысом, он взглянул на Сорган-Шира, и в его глазах неожиданно промелькнули насмешливо-злые огоньки.
- Если в твоем сердце так крепка память о моем отце, сними с меня колодку, дай коня и седло. А? Сорган-Шира снова боязливо оглянулся, крепко потер лысину.
- Ты бы лучше .помалкивал, молодой господин, об этом. Неужели еще не понял, кто такой Таргутай-Кирилтух? Мы-то его хорошо знаем.
- Лучшего господина вы и не заслуживаете! Смирный конь одинаково везет и хозяина и вора.- Тэмуджин отвернулся.
Смущенный Сорган-Шира ушел домой. Булган пригласила Тэмуджина в юрту, отрезала от своего одеяла кусок овчины, подложила под колодку, чтобы она меньше натирала ему шею.
Работать утром Тэмуджин не стал. Он сидел в тени юрты, подогнув колени, положив на них руки, на руки-голову, молчал; Тайчу-Кури, обливаясь потом, тер крюком овчины, время от времени просил его:
- Ты хотя бы для виду поработай. Палками бить будут. Ох, и больно они бьют палками!
- Молчи! Не буду я выделывать вонючие овчины.
- Это не тяжело,- уговаривал Тайчу-Кури.- Видишь, я работаю, и ничего.
- Ты - харачу. Ты для этого и рожден.
Тайчу-Кури благодушно улыбнулся.
- А слышал, что сказал Аучу-багатур. Я теперь вроде как твой хозяин.
- Поговори еще так! Возьму твой крюк и тресну по башке!
- Да я же шучу. Вот чудак какой! Если бы вправду я стал хозяином, разве стал бы держать в колодке и заставлять работать на себя! Иди куда хочешь, делай что хочешь. У меня свои руки есть.
- Глупый ты парень, как я погляжу. Надоел своей пустой болтовней!
- Может быть, и глупый,- охотно согласился Тайчу-Кури.
Булган слушала их разговор, согнувшись над овчинами. Упрямство Тэмуджина было ей по душе. Только зря он думает, что ее Тайчу-Кури глупый.
Он очень верно говорит. Если бы над человеком было поменьше всяких разных хозяев, если бы хозяева не захватывали людей друг у друга вместе с табунами и стадами, жилось бы много лучше.
Несколько дней ни Аучу-багатур, ни Улдай не появлялись. Все эти дни Тэмуджин. не работал. Булган и Тайчу-Кури выбивались из сил, чтобы выделать все овчины. Но разве могли они сделать вдвоем то, что дали на троих? Булган со страхом ждала Аучу-багатура.
Он пришел вместе с Улдаем и тремя нукерами. Все были навеселе. Сытое лицо Улдая пылало, Аучу, напротив, был бледен, только малиновый шрам на покатом лбу горел, словно раскаленный. Они пересчитали овчины. Четыре остались невыделанными.
- Восемь палок мало!- с сожалением сказал Улдай.- Я думал, он больше заработает. Может быть, мы не будем его бить? Смотри, Аучу, своими высокородными руками он выделал овчины так хорошо, что я, пожалуй, велю из них сшить шубу себе.
- Отведав палок, он будет выделывать овчины и вовсе хорошо. Снимай штаны, Тэмуджин.
Глаза Тэмуджина налились темнотой, стали почти черными. Казалось, он бросится на своих врагов, вцепится зубами в горло.
- Штаны снимать он стесняется!- Улдай глумливо хохотнул.
Тайчу-Кури поклонился Аучу багатуру.
- Не трогайте его. Эти овчины не выделал я Мне нездоровилось.
- Ты не выделал?- удивился Аучу, мутными глазами посмотрел на него, кивнул:- Хорошо. Нукеры, дайте ему восемь палок.
Нукеры повалили Тайчу-Кури на землю, содрали штаны. Один сел на йоги, другой на голову, третий с придыханием, так, будто колол дрова, начал бить.
- Раз, два, три...- отсчитывал удары Аучу.
Булган зажала рот рукой, чтобы не закричать. Тэмуджин вздрагивал при каждом ударе, словно били его, а не Тайчу-Кури.
Когда Аучу и Улдай с нукерами ушли, Булган упрекнула Тэмуджина:
- Твое своенравие дорого обошлось моему сыну. И всегда так...
Тэмуджин ничего не сказал. Но утром взял крюк и с остервенением начал драть овчину. Он был непривычен к этой работе, ему мешала тяжелая канга, однако до обеда ни разу не передохнул. Сердце Булган отмякло. Она сходила к Сорган Шира, выпросила сыру и тарака, накормила ребят досыта, сказала:
- Вы сильные парни. Будете дружно работать, будет время и для отдыха А уж я позабочусь, чтобы вам не было голодно.
И в этот раз Тэмуджин промолчал.
Вечером, укладываясь спать, Тайчу-Кури лег было на отбитую спину, охнул, перевернулся на живот. Тэмуджин засмеялся.
- Не будешь, дурак, подставлять за других свою спину!
- А-а, ничего. Мне это не в новинку.

IX

Багряно пламенели молодые кусты черемухи, желтела, осыпалась листва с берез и осин. Лес осветлялся, становился неуютно-просторным, словно пустая юрта перед кочевкой. Оэлун шла по тропе, сгибаясь под тяжестью берестяного короба с ягодами Палый лист сухо шуршал под ногами, изредка звонко щелкала сломленная ветка.
Раньше Оэлун боялась леса. Ей, дочери степей, он казался угнетающе тесным, полным неясных опасностей. Она боялась оставаться в нем одна. А теперь даже полюбила бродить одна по звериным тропинкам. Прежнего страха перед лесом не было. Давно поняла: люди опаснее и диких зверей, и злых духов. Сколько горя и страдания принесли они ей! По правде говоря, в ее жизни светлым было лишь детство. А все остальное... Сначала Есугей. Он привез ее в свою юрту силой. Смирилась, может быть, даже полюбила ею. Но каких душевных мук стоило это! Потом домогательства коротышки Отчигина.
Потом Таргутай-Кирилтух. Он разорил, обездолил ее. В душе она примирилась и с нищетой, и с одиночеством. Все бы вынесла на своих некрепких плечах.
Схватили сына. Что злого, худого сделал Тэмуджин? Чем прогневили небо она и ее дети?
Оэлун присела отдохнуть на валежину, сняла короб, растерла натруженные плечи. Из-под колоды выбивался говорливый родник. Наклонилась над ним.
Вода была холодной, от нее ломило зубы. Над головой с криком пролетела суетливая сойка. Лист осины упал в воду родника, закачался, прибиваемый течением к травянистому берегу. На минуту Оэлун позабыла все свои горести.
Ей хорошо было сидеть и слушать лопотание родника, смотреть на деревья, на зеленые блестящие листочки и ярко-красные ягоды брусники, чувствовать томящую усталость во всем теле. Много ли нужно человеку для счастья? Если бы дома был Тэмуджин, если бы злобный Таргутай-Кирилтух оставил ее в покое, она бы ничего больше не желала. Дети стали большими, все они здоровые, крепкие ребята, голод им уже не угрожает - что еще нужно? Так нет, привязался этот проклятый Таргутай-Кирилтух! Что он сделал с ее Тэмуджином? Ни днем, ни ночью не может она забыть о старшем сыне. Болит, кровоточит материнское сердце. Может быть, Тэмуджина уже нет в живых?
Взвалив короб на плечи, Оэлун стала спускаться вниз, в долину. Лес становился все реже. Наконец вдали за ветвями берез она увидела пасущихся лошадей, юрту. У юрты, возле коновязи, топтались два подседланных коня.
Кто это? Что, если снова люди Таргутай-Кирилтуха? Придерживая руками заплечные ремни короба, она почти бежала Ремешок, стягивающий волосы на затылке, развязался, они рассыпались, лезли в глаза.
Прямо с коробом протиснулась в юрту, откинула волосы. У очага сидели Мунлик и его сын - шаман Теб-тэнгри. Она c облегчением перевела дух, но тут же встревожилась снова: с какой вестью приехал Мунлик?
Хоахчин помогала ей снять короб, участливо заглядывая в лицо.
- Устала, фуджин? Ой-е, какое у тебя лицо! Сейчас покормлю...
По тому, как вела себя Хоахчин, она поняла, что ничего страшного нет.
Случись что с Тэмуджином, она бы не стала говорить о ее усталости. И все же не удержалась, спросила у Мунлика:
- Что с моим Тэмуджином?
- Теб тэнгри видел его два дня назад.
- Как он там? - она повернулась к шаману.
- Ходит с кангой на шее,- сказал Теб-тэнгри - Черным рабом, будто пленного врага, сделал его Таргутай-Кирилтух...
Оэлун, закрыв глаза, увидела сына, высокого, худого, с тяжелой колодкой на тонкой шее, л закусила губу, чтобы не расплакаться. Хоахчин подала ей свежего овечьего сыру и чашку кислого молока, но Оэлун не могла есть.
Невыплаканные слезы комом застряли в горле. Бедный Тэмуджин. За какую вину мается? Как все это терпит мать-земля, не разверзнется под ногами мучителей, не проглотит их!..
Она подняла голову и увидела глаза Мунлика. В них было сострадание и глухая печаль.
- Оэлун, я хочу съездить к кэрэитам,- сказал он.
- Зачем?- душевно болея за сына, спросила она.
Мунлик осторожно потеребил узкую, длинную бороду.
- Надо же как-то освобождать Тэмуджина... Хан Тогорил, думаю, не забыл, что он был клятвенным братом Есугея, что Есугей возвратил ему отнятое ханство.
- Ты затеваешь войну?
- И без того у Таргутай-Кирилтуха и Тогорила нет мира Правда, и войны тоже нет. Набегают друг на друга А до войны дело не доходит - побаиваются друг друга Надо скрытно привести воинов Тогорила сюда и ударить прямо в сердце улуса тайчиутов - на курень Таргутай-Кирилтуха.
- Нет, Мунлик, нет - Оэлун медленно качнула головой, ладонями сжала виски - Мы пробовали драться - ну и что? Зря погибли люди. Война - всегда кровь. И сироты Разрушенные очаги Ограбленные юрты. Война-огонь в степи, сжигает и худые, и хорошие травы.
- Как же вызволить Тэмуджина?
- Не знаю... Но не води сюда кэрэитов. Уж лучше я поеду к Таргутай-Кирилтуху, паду перед ним на колени, буду слизывать пыль с его сапог. Неужели у него нет сердца? Неужели не отпустит Тэмуджина?
Шаман улыбнулся жалостливо, мягко, как улыбаются умудренные жизнью взрослые, слушая неразумные речи детей, проговорил.
- Не отпустит. Когда орел-хищник когтит ягненка, блеяние овцы не остановит его. Но и воинов Тогорила сюда вести нельзя.
Он не оставлял матери никаких надежд Оэлун растерянно и просяще глянула на Мунлика, будто призывая заставить замолчать шамана-сына. И Мунлик, все более туго накручивая на палец прядь бороды, все более жестко подергивая ее, сказал Теб-тэнгри:
- Воинов хана вести нельзя, просить Кирилтуха не следует-как же быть?
Что-то я тебя не пойму, сын. Ты отдалился от всех нас, слишком много времени проводишь у юрты Таргутай-Кирилтуха. Твоих дум я не знаю.
- Конь хочет быть первым среди скакунов, мужчина - среди воинов, шаман - среди тех, кому ведомы тайны неба,- вяло, с неохотой, как о чем то давно известном, сказал Теб-тэнгри; заметив, что отец ничего не понял, добавил:- Резвость коня проверяется скачкой, отвага воина - сражением, сила шамана - умением полонить ум могущественных.
- Поло-онить,- протянул Мунлик.- Таргутай-Кирилтух кровный враг нашего рода! Ты забыл, что копье его нукера прервало земной путь моего отца и твоего деда Чарха-Эбугена? Поло-онить... Чего же ты добился?
- Ничего,- нехотя ответил шаман.- Таргутай-Кирилтух прогнал меня.
- Так тебе и надо!
На время все замолчали, и Оэлун острее прежнего почувствовала свое бессилие, свою обреченность. Лоб Мунлика бороздили трудные думы, но он молчал. А когда заговорил, в его голосе не было уверенности:
- Может быть, нам помогут твои родичи - олхонуты? Или ваш сват Дэй-сэчен?
- Чем они нам помогут? Пока у нас один помощник и заступник - ты, Мунлик.
В его лице что-то дрогнуло, казалось, он всей душой потянулся к ней, в печально-ласковом взгляде было много невысказанного. Ничего такого она раньше не замечала, и это удивило, даже почему-то встревожило. Скрывая неловкость, наклонилась над столиком, стала разламывать кусочек сыру, а когда снова подняла голову, лицо Мунлика было прежним, озабоченно-строгим.
- Не ищите помощи у кэрэитов и олхонутов,- сказал Теб-тэнгри, помедлил, как будто сомневаясь, нужно ли говорить об этом, продолжал, переводя взгляд с отца на Оэлун:- Надо искать помощи в самом курене Таргутай-Кирилтуха. Там есть люди, которые помнят Есугея. И я не зря кручусь в курене.
- Что люди...- вздохнула Оэлун.- Они такие же невольники, как мой сын, только без канги на шее. А ты... Ну что можешь сделать ты, Кокэчу?
Она назвала его прежним, детским именем. Для нее он и не был Теб-тэнгри, шаманом, чье имя известно во многих куренях.
- Будет на то воля неба, я сделаю все, что нужно,- сказал шаман и вышел из юрты.
Они с Мунликом остались вдвоем. Сидели, разделенные столиком. Оэлун разламывала сыр на крошки, складывала их горкой. Две слезы скатились по щекам и упали на крышку стола.

Х

Ночью выпал снег, и все юрты куреня были белыми. В стылом воздухе пахло дымом и жареным мясом. Тэмуджин постоял, втягивая ноздрями запахи сытости и благополучия, взял пешню, положил на плечо - железо глухо стукнулось о колодку. Свежий, неулежавшийся снег тихо поскрипывал под разбитыми унтами с вылезающими из дыр травяными стельками. На тропе, бегущей к реке, не было ни одного следа, и она резко выделялась чистой белизной.
Только что рассвело. Зимнее небо было неприветливым, серым. С низовьев реки тянул ветерок, и Тэмуджину в его дырявой короткой шубейке стало холодно. Он, согреваясь, сбежал на реку, прокатился по льду, распахивая унтами мягкий снег. Возле ледяного корыта для водопоя животных из-под снега чернели кучи конского и коровьего навоза, на голубоватом осколке льда трепыхался примерзший клок овечьей шерсти. Дальше стлалось ровное, запорошенное снегом поле льда. Тэмуджин вспомнил игру в бабки на Ононе, и тоска тупо толкнулась в сердце. Какое счастливое было время! Где сейчас Джамуха-анда? Знает ли он о злой доле своего побратима? Недавно видел здесь Хучара. Вместе с дядей Даритай-отчигином они приезжали к Таргутай-Кирилтуху. Встретился с ними случайно. Шел с ведром воды, остановился, увидев незнакомых всадников. Оба в теплых шубах и лисьих малахаях на сытых лошадях ехали навстречу. Его напряженный взгляд заставил их остановиться.
- Тэмуджин?- Хучар резко натянул поводья.
- Племянничек!- завопил Даритай-отчигин.- Да за что же тебя так?
Почему ты не дал мне знать?
Они наговорили кучу хороших слов, пообещали выручить. Но он напрасно ждал. Не дождался ни освобождения, ни дяди с двоюродным братом. Не могли ничего сделать? Может быть, и так. Но хотя бы заехали, сказали, как и что, хотя бы дали кое-какой одежды. Вот тебе и родичи, вот тебе и люди одной крови. Каждый печется лишь о себе, о других подумать некому. Такими стали потомки Хабул-хана.
Тэмуджин ударил пешней о лед, и ломкий звук удара покатился по реке.
Из-под острия пешни вылетали ледяные брызги, секли лицо. Раздолбив прорубь, он очистил, углубил корыто и кожаным оледенелым ведром стал черпать воду.
К водопою потянулся скот. Лошади в серебре инея подходили к корыту, шумно втягивали воду и резво, играя селезенкой, бежали на пастбище.
Степенно, лениво спускались к воде быки и коровы, теснясь, дробно стуча копытами, сбегали овцы, толстые в своих теплых шубах.
Тэмуджин черпал и черпал воду. Брызги, падая на унты, на кожаные штаны, на полы шубенки, застывали, и скоро одежда, унты залубенели, перестали гнуться.
Напоив скотину, он обколотил палкой лед с одежды и пошел в курень.
Тайчу-Кури уже, наверное, запряг быков и ждет его. Надо ехать в лес за дровами. Возвратятся из лесу, будут возить воду к юртам нойонов, а вечером нужно снова поить скотину. После водопоя он должен зайти к Аучу-багатуру или Улдаю, рассказать, что сделал за день. Это самое трудное.
Из куреня с шумной ватагой нукеров выезжал на охоту Таргутай-Кирилтух.
Промерзшие за ночь кони нетерпеливо перебирали ногами, уминая рыхлый снег.
Тэмуджин свернул с дороги, остановился, пропуская всадников. К нему подлетел Аучу-багатур, зло крикнул:
- Ослеп? Не видишь своего господина? Кланяйся!
Тэмуджин смотрел мимо него, молчал. Он теперь всегда молчал, когда они ругали его или издевались над ним. Кланяться Таргутай-Кирилтуху? Нет!
Выделывать овчины, рубить и возить дрова, собирать сухой навоз - пожалуйста. Но головы своей перед ними он, сын Есугея-багатура, не склонит. Он никогда не будет таким, как дядя или Хучар, не унизит своего рода.
- Я кому говорю?!
Конь Аучу-багатура, оскалив широкие зубы, храпя и обдавая горячим дыханием, теснил Тэмуджина в сугроб. Он попятился, упал, и тут же удар плети ослепил его.
- Оставь!- сказал Таргутай-Кирилтух.
Тэмуджин сел, вытер снегом лицо. Рубец, оставленный плетью, горел, из глаз бежали слезы.
Увидев его, Булган охнула.
- Это кто же тебя так? Они?
- Они,- глухо подтвердил Тэмуджин.- Злобный пес Аучу.
В юрту вошел Тайчу-Кури. От его задубевшей на морозе шубы струился дымок. Он протянул руки к огню, потер ладони, крякнул.
- Холодно как сегодня.- Поднял глаза на Тэмуджина.- Ой, что это?
- Оса укусила,- Тэмуджин гладил пальцами ноющий рубец.
- Ос зимой не бывает.
- Молодец, Тайчу-Кури, все знаешь! Не оса - дурная муха. На них ни зимой, ни летом погибели нету.
- Верно, дурные мухи!- подхватила Булган.- На кого взгляд упал, того и жалят.- Она понизила голос:- В народе ходят слухи - недолго осталось властвовать Таргутай-Кирилтуху. Шаману Теб-тэнгри открылось будущее.
Владеть улусом станет человек с рыжими косами и серыми, как яйца жаворонка, глазами. У тебя, Тэмуджин, голова рыжая. Вот глаза.... Не всегда серые. Бывают зелеными, как молодая трава, темными, как ночью вода.
Но я все равно думаю: не ты ли будешь нашим повелителем?
- Зачем такие разговоры, мама?- с укором сказал Тайчу-Кури.- Дойдет болтовня до ушей Таргутай-Кирилтуха - не жить Тэмуджину.
- Это не болтовня. Сорган-Шира сам говорил с шаманом.
- Добро бы так, но лучше об этом, мама, помалкивать. Ты, Тэмуджин, оставайся дома. В лес я поеду без тебя.
- Один не нарубишь столько дров.
- Я нарублю.
Тэмуджина всегда удивляла готовность Тайчу-Кури взваливать на себя чужую работу. В душе он даже презирал парня за это, считая его услужливость свойством природного раба. Но сейчас был ему благодарен. Что станет с лицом, если целый день пробыть на морозе?
Он лег в постель, прикладывал к рубцу клочья шерсти, намоченные в холодной воде, думал о словах Булган. Если бы слухи были правдой! А почему бы им не быть правдой? Самим небом его род, род Кият-Борджигинов, предназначен повелевать другими. Так говорил ему еще отец. и Дэй-сэчен, его будущий тесть, говорил то же самое.
Вечером Аучу-багатур прислал за ним нукера. Аучу ужинал. На столе в деревянном блюде высилась гора мяса, стоял котелок с подогретой архи. Аучу пил вино прямо из котелка, кряхтел, смачно обсасывал косточки молодого барашка. Блестели крепкие белые зубы, лоснилось потное лицо, ярко лиловел шрам на покатом лбу. Тэмуджин стоял у порога, чуть склонив голову, чтобы колодка не давила на горло.
- Надо было тебя побить как следует, но наелся, вставать не хочется.- Аучу вытер руки о штаны, всмотрелся в распухшее, обезображенное рубцом лицо Тэмуджина, и его губы сложились в ухмылку.- Хорошо я тебя дернул?
- Хорошо,- подтвердил Тэмуджин.
Страха перед Аучу-багатуром не было, Тэмуджин смотрел на него со спокойной ненавистью.
- Ты хочешь есть?- неожиданно спросил Аучу.
- Нет, я не хочу есть.
- А выпить?
- Не хочу и пить.
- Видишь, как хорошо тебе живется. И сыт, и от выпивки отказываешься, и в лес сегодня не ездил. Дурак Тайчу-Кури работает за тебя.
- За меня никто не работает. Я не нанимался к вам работать.
- Ты сегодня разговорчивый. Может быть, до тебя дошли кое-какие слухи?
А? Не радуйся Мы вырвем шаману его лживый язык, и слухов не будет. А тебе надо понять вот что. Случается, богатый в один день становится нищим, сильный - немощным. Наоборот, запомни, никогда не бывает. Господин нередко становится рабом, но раб господином - никогда. Не поймешь этого, до конца своей жизни не снимешь колодку.
- А если сниму? Ты, Аучу-багатур, слуга моего отца, не задумывался над тем, что будет с тобой тогда?
Отхлебнув архи, Аучу зубами оторвал от кости кусок мяса, прожевывая, трудно ворочал лоснящимися челюстями, говорил невнятно:
- Я твоему отцу служил честно. Его не стало - служу Таргутай-Кирилтуху. Хуже или лучше он твоего отца - не мое дело. Я знаю одно: его благополучие - это и мое благополучие. И таких, как я, тут много. Вот почему ты никогда не снимешь кангу!
Аучу-багатур был почти благодушен, не кричал, как обычно, не издевался, и от этого его слова звучали для Тэмуджина с особой силой. В них была страшная для него правда.
- Из уважения к памяти твоего отца дам один совет: смирись со своей участью, тем облегчишь судьбу. Может быть, я сумею чем-то помочь тебе.
Тэмуджин повел плечами. Невыносимо давила колодка. Рубец стянул кожу лица, слезился запухший глаз, дразнил запах мяса. Почувствовал себя маленьким, растоптанным и, боясь своей слабости, сказал с вызовом:
- Мне не нужны ни твои советы, ни твоя помощь.
- Как хочешь... В юрту к дураку Тайчу-Кури больше не вернешься. Будешь работать у кузнеца Джарчиудая. Помашешь молотом - умнее станешь.
Нукер привел Тэмуджина в маленькую юрту, тускло освещенную гаснущим очагом. Кузнец Джарчиудай, пожилой человек с клочковатыми бровями, угрюмо вгляделся в обезображенное лицо Тэмуджина, проворчал скрипуче.
- У-у, рожа то какая! Я просил подручного, а вы даете разбойника.
Веди его обратно.
- Я ничего не знаю,- сказал нукер.- Говори с Аучу-багатуром.
- И поговорю! Неужели не нашлось порядочного человека?- нудно скрипел кузнец.
Нукер, посмеиваясь, ушел.
Кузнец подбросил в очаг сухих лучин. Пламя вспыхнуло, осветив юрту с черными от копоти решетками стен. За очагом на постели, вытаращив любопытные глаза, сидели мальчик лет десяти и подросток.
- Джэлмэ, бездельник, ты чего сидишь? Принеси аргала.
Подросток сунул ноги в большие гутулы, вышел. Кузнец повернулся к Тэмуджину:
- А ты почему стоишь, будто столб коновязи? Пришел - раздевайся.
Сняв шубенку, Тэмуджин положил ее у порога. Кузнец скосил на него угрюмые глаза, приказал мальчику:
- Чаурхан-Субэдэй, повесь шубу. Нойон даже в колодке любит, чтобы за ним ухаживали.
Если до этого Тэмуджин думал, что кузнец принимает его за обычного колодника и потому так ворчит, то теперь стало ясно: он хорошо знает, кто перед ним. Тоже, видать, верная собака Таргутай-Кирилтуха.
Мальчик поднял шубенку, но не смог дотянуться до вешалки. Тэмуджин отстранил его, повесил сам, сел к очагу.
Джэлмэ принес и аргала, и дров, бросил в огонь смолистое полено, пламя сразу поднялось почти до самого дымохода. В юрте стало тепло, даже жарко.
Джарчиудай разогрел на огне суп - остатки ужина, поставил перед Тэмуджином, коротко приказал:
- Ешь!
В котелке плавали желтые блестки жира и темные крошки приправы - дикого лука - мангира. Тэмуджин проглотил слюну. Надо было бы, как и в юрте Аучу-багатура, отказаться от угощения. Но очень уж хотелось есть. Презирая себя, стал хлебать суп. Джэлмэ подсел к нему. потрогал руками колодку, спросил.
- Тяжелая?
- Вот наденут на тебя - узнаешь.
Джэлмэ не смутился. Сел еще ближе, шепнул:
- Ты нашего отца не бойся Он сердитый, но хороший.
- Тому, кто упал в воду, бояться дождя нечего,- хмуро ответил Тэмуджин.
Утром пошли работать. Кузница была в соседней юрте. У маленького горна с кожаным мехом на обожженной чурке стояла наковальня, возле нее на крючках висели клещи, молоточки, у дверей кучей лежали ржавые железные обломки. Джарчиудай заставил Тэмуджина разжигать горн, сам гремел железом у наковальни, искоса смотрел за его работой Тэмуджин надавил рукоятку меха, воздух с шумом ворвался в горн, пламя загудело, охватывая угли. Он надавил на рукоятку сильнее, и горячие угольки брызнули во все стороны.
Кузнец шагнул к нему, плечом отодвинул от меха, стал качать сам. Воздух из меха пошел ровной, беспрерывной струей.
- Вот так и качай! Ничего не умеешь!
Здесь, на работе, кузнец был совсем невыносим. Ругался без конца Джэлмэ приносил в кузницу угли, воду, железо, подмигивал Тэмуджину, как бы спрашивая: <Достается тебе?> Тэмуджину долго не удавалось правильно бить молотом по раскаленному куску железа. Удары получались либо слишком слабые, либо слишком сильные, либо не очень точные. Кузнец выходил из себя, выхватывал из его рук молот, кидал на землю, топал ногами.
- Прогоню! Заставлю Аучу избить тебя палками! Из сынка нойона подручный как из осла скакун.
- Нойон должен быть воином, не кузнецом!- запальчиво возразил Тэмуджин.
- А кто воину кует меч, наконечник копья и стрелы?- Лохматые подпаленные брови тучей нависли над суровыми глазами,-А кто делает стремена для седла, удила для узды? Все эти вот руки?- Он ткнул под нос Тэмуджину руку с черной, задубелой кожей и кривыми, обломанными ногтями.- Что даете нам вы, нойоны? Оружие, которое мы куем на врагов, подымаете друг на друга и проливаете кровь наших братьев.
- При чем тут я?
- Как при чем? Дай тебе волю - лучше других будешь!
- Уж таким, как Таргутай-Кирилтух, не буду!
- А каким? Сам не знаешь. Бери молот.
Вечером, как всегда, Тэмуджин собрался идти к Аучу-багатуру. Кузнец не пустил его. Утром Аучу сам приехал в кузницу, спросил:
- Почему не пришел?
- Ты у меня спрашивай,- сказал кузнец.- Ты его дал мне, я за него отвечаю. Будет ходить взад-вперед. Работать надо, а он будет ходить.
- Ладно,- милостиво согласился Аучу,- держи его в строгости.
- Нет, беличьим хвостом по щекам гладить буду!
Аучу-багатур засмеялся.
- Мне говорили: ты учишь его так, что весь курень слышит. Так делай и впредь.
- Без тебя знаю!
Тэмуджин готов был поклониться старику в ноги: он избавил его от ежедневных унизительных разговоров с Аучу-багатуром и Улдаем. Но он не поклонился, даже не поблагодарил, вместо этого вечером остался в кузнице и, превозмогая усталость, махал молотом, овладевая умением бить точно, соразмерять силу удара. Ему не хотелось, чтобы кузнец считал его никуда не годным и ни на что не способным.
Джарчиудай оценил его старание, ругался реже, хотя был таким же вредным и колючим. Но, как заметил Тэмуджин, кузнец и своих сыновей, особенно Джэлмэ, не щадил. И всем от него доставалось. Он не стеснялся поносить и Аучу, и самого Таргутай-Кирилтуха. Его суждения о людях были меткими и злыми... Здесь Тэмуджин начал понимать, что его собственные суждения о жизни, о людях были слишком уж простенькими, детскими. Давно ли он любил всем напоминать с заносчивостью: <Я - сын Есугея!> Тут, под суровым взглядом Джарчиудая, подобные слова застревали в горле. Тут эти слова ничего не стоили.
И чем глубже он понимал всю непростоту жизни, зависимости людей друг от друга, тем сильнее хотелось вырваться отсюда. Ни днем, ни ночью не оставляли его мысли о побеге, и тоска о родных, о воле давила на сердце тяжелее, чем колодка на плечи.

XI

Теплый ветер великой Гоби слизал снега, и на склонах щебнистых сопок заголубели цветы ургуя, в низинах, прогретых солнцем, просеклась молодая трава; среди метелок седого дэрисуна, обтрепанного зимними буранами, бойко шныряли суслики; высоко в небе, чуть пошевеливая крыльями, парили коршуны, сытые, равнодушные к легкой добыче; от озера к озеру по извечным путям тянулись несметные стаи перелетных птиц, и вечерние сумерки гудели от шума крыльев, гогота, кряканья, посвиста; табунные жеребцы, зверея от ревности, носились по степи, отгоняя от кобылиц бродячих соперников; налив кровью глаза, взрывая копытами землю, бодались быки; звенели первые, редкие еще комары. И эти звуки, и запахи ветра великой пустыни беспокойно-томительной радостью входили в душу Тайчу-Кури.
В стороне от куреня, у родника, выбегающего из леса, стояла одинокая юрта. Тайчу-Кури направился к ней. Он был бос, и ступни ног, привыкшие за зиму к обуви, покалывала сухая трава, но до чего же хорошо было идти вот так, ощущая подошвами траву и прохладу сырой земли.
Он уже подошел к юрте, когда из-за нее, злобно лая, вылетел тощий пес, рванул Тайчу-Кури за штаны. Лягнув собаку пяткой в бок, Тайчу-Кури бросился в сторону, но она снова вцепилась в штаны Из юрты прибежала девушка, закричала на собаку, и та, опустив хвост, повизгивая, потрусила в сторону.
- Укусила?- Девушка остановилась рядом с Тайчу-Кури.
- Нет. Только вот штаны...
Тайчу-Кури выставил вперед правую ногу. Ветхие, много раз чиненные штаны из козьей кожи были разорваны от колена до низа. Девушка засмеялась.
Один верхний зуб у нее был с заметной щербинкой, от этого она показалась Тайчу-Кури некрасивой. На ней был халат из дешевенькой ткани, с засаленным подолом и обтрепанными рукавами.
- Ты идешь к нам?- спросила девушка.
- Да, мне нужен хозяин этой юрты.
- Он мой дедушка. Но его сейчас нет, тебе придется подождать. А пока давай я зашью штаны.
- Мне их снять?
- Вот еще!- Девушка покраснела, пошла в юрту.
Тайчу-Кури тоже покраснел, поняв, что сказал глупость. И ему: стало весело от этой своей глупости. Покрутил головой, сел на березовый обрубок у входа в юрту. Девушка принесла нитки из сухожилий, иголку, стала перед ним на колени,-принялась за работу. Он смотрел на ее тонкие, проворные пальцы с выпуклыми ногтями, на неровный пробор в гладко зачесанных волосах, на розовые уши, и 'ему вдруг захотелось сжать в руках ее пальцы, слегка подергать за уши или за волосы. Но он боялся, что девушка может рассердиться, и сидел неподвижно.
- У тебя есть отец?- спросил он.
- Нет. Его убили татары.
- А мать?
- Мать увели в плен меркиты.
- Кроме дедушки, у тебя никого нету?
- Никого...
- А у меня есть мать,- сказал Тайчу-Кури и, подумав, что это звучит хвастливо, поправился:- У меня, кроме матери, тоже никого нет. Мой отец тоже был воином Есугей-багатура, но его убили не татары, а нукеры Таргутай-Кирилтуха.
Он замолчал, положил руку на ее голову, провел по волосам.
- Ты чего?- Она подняла голову, в черных блестящих глазах было удивление.
- У тебя волосы гладкие-гладкие. Ты их маслом смазываешь?
- Нет, они сами по себе такие.
- А у меня жесткие. Прямо как на хвосте у быка.- Он наклонился, взял ее руку и приложил к своей голове.
- И верно,- сказала она, убирая руку.- У кого волосы жесткие, у того и характер жесткий...
- А я не знаю, какой у меня характер... А у тебя?
- И я не знаю.-Она откусила нитку, провела ладонью по шву.- Ну вот, опять как новые.
Улыбнулась лукаво. Ее лицо с широко расставленными глазами и маленьким, чуть вздернутым носом на этот раз нисколько не портил зуб со щербинкой.
Тайчу-Кури стукнул девушку по плечу, со смехом сказал:
- Сколько времени сидим с тобой, а я даже не спросил, как твое имя.
Ну, скажи, не дурак ли?
- Меня зовут Каймиш.
На пригорке среди редких осин показался старик с вязанкой тонких палок за спиной. Пес вертелся вокруг него, прыгал, весело крутил хвостом. Каймиш побежала навстречу деду, взяла у него вязанку, взвалила на свои плечи.
Тайчу-Кури только сейчас вспомнил, что пришел сюда по делу, встал, сдержав вздох, сказал:
- Меня послал сын Таргутай-Кирилтуха Улдай. Он велел тебе сделать для него сто стрел.
Дед равнодушно посмотрел на Тайчу-Кури, ничего не ответил. Он был очень стар. Худое, с выпирающими скулами лицо изрезали морщины, редкие волосы усов и бороды были уже не белые, а желтые, как прошлогодняя трава. И халат, и гутулы на нем тоже были старые, в заплатах. Он устало присел на березовый обрубок.
- Садись, парень. Или торопишься?
Тайчу-Кури сел. Солнце склонилось к закату, тени от сопок и юрт легли на степь длинными полосами, в синем небе висело облачко с золотым боком.
Пес подошел к старику, положил голову на его колени, розовым языком лизнул руки, оплетенные темными узловатыми жилами.
- Сделаю я стрелы Улдаю,- сказал старик.- Попробуй не сделать!
Каймиш разожгла возле юрты огонь, стала готовить ужин. Старик достал из вязанки березовую палку, прижмурив один глаз, внимательно осмотрел - прямая ли, начал сушить над огнем.
- А мне можно?- спросил Тайчу-Кури: ему очень хотелось быть полезным старику.
- Попробуй. Только у тебя ничего не получится. Стрелу сломать, потерять ничего не стоит. А сделать... Вот полдня проходил, а сколько палок срезал? Штук двадцать, не больше. Палка должна быть без сучьев, с прямослойной древесиной. Хорошее древко стрелы получается из березы. Еще лучше - из степной карганы. Но за карганой надо далеко ходить, а у меня сил маловато.
- Ты покажи, какие палки нужны,- сколько хочешь нарежу. Мне это ничего не стоит...
- Спасибо. Ты добрый парень.- Старик поворачивал палку над пламенем, и она дымилась, шипела.
- А почему на солнце не сушишь?- спросил Тайчу-Кури.
- Огонь лучше. Стрела, высушенная на огне, будет прямой и гибкой.
Разговаривая со стариком, Тайчу-Кури все время поглядывал на Каймиш.
Иногда их взгляды встречались, и тогда Тайчу-Кури весело улыбался.
После ужина старик очистил палку от обгоревшей коры, тщательно срезал все неровности, на одном конце сделал полукруглый вырез, другой заострил и подогнал его к железному наконечнику.
- Готово?- спросил Тайчу-Кури.
- Нет, еще нет. Надо сварить рыбий клей и приклеить наконечник. И оперение надо приклеить. Самое лучшее оперение получается из крыльев орла.
Но если нет орлиных, сойдут крылья лебедя, луня, вороны, даже сойки. После всего этого древко стрелы надо зачистить так, чтобы оно было гладким и блестящим, будто покрытое китайским лаком. Зачищает стрелы лучше, чем я сам, моя внучка.
- Ты научил меня, дедушка...
- Научил, верно. Пальцы у тебя чуткие. Когда я был молодым, мои пальцы тоже находили неровности, которые не видит самый острый глаз.
Стемнело. Тайчу-Кури пора было возвращаться домой, но идти не хотелось.
Старик словно угадал его мысли, сказал:
- Если хочешь, приходи к нам каждый день. Я буду учить тебя делать стрелы.
- О, я очень-очень хочу научиться делать стрелы!-обрадовался Тайчу-Кури.
Старик посмотрел на него, на внучку, морщинки собрались у смеющихся глаз:
- Каймиш тоже хочет, чтобы ты научился. А, Каймиш?
Девушка опустила глаза, стала поправлять головни в огне.
- Ну, иди проводи парня, а то собака укусит.
В нескольких шагах от огня было так темно, что Тайчу-Кури не видел Каймиш, только слышал ее ровное дыхание и шелест травы под гутулами.
- Я буду к вам приходить?- спросил он.
- Как хочешь. Только...- Она засмеялась.- Штаны покрепче надевай.
- Ничего, ты зачинишь?- тоже смеясь, ответил он,- Да и нет у меня других штанов.
Он протянул руку, обхватил девушку за шею, притянул к себе. Но Каймиш вырвалась, толкнула его и убежала. Он медленно пошел к огням куреня, останавливался, смотрел на крупные звезды, на огонек у юрты старика и чувствовал, как душа наполняется незнакомой для него радостью.
Дома его ждали гости. В юрте у очага сидели Сорган-Шира и шаман Теб-тэнгри Мать упрекнула его:
- Где ты ходишь? Я уже хотела тебя искать.
- Я не теленок, мама, не потеряюсь.
- Тайчу-Кури, ты видишь Тэмуджина?- спросил Теб-тэнгри.
- Нет, с тех пор, как он работает у Джарчиудая, я его не вижу. Я к ним не хожу. Этот кузнец очень сердитый. Вот старик, делающий стрелы, хороший человек!
- Подожди, Тайчу-Кури,- остановил его Сорган-Шира, понизив голос.- Теб-тэнгри приехал просить нас помочь Тэмуджину бежать отсюда.
- Помогать надо было раньше, пока жил у нас.
- Вот и я говорю то же,- сказал Сорган-Шира.- Теперь как поможешь?
Каждому своя жизнь дороже чужой.
Булган, сидевшая в стороне, поднялась, удивленно всплеснула руками.
- Да вы что? Разве Тэмуджин перестал быть нашим природным господином?
Разве его отец не оказывал милостей тебе, Сорган-Шира? Разве не в одежде Тэмуджина вырос ты, Тайчу-Кури?
Теб-тэнгри, слушая Булган, одобрительно кивал головой.
- Так, так... Какие времена настали: женщина говорит языком мужчины, а мужчина - языком женщины. Ты боишься за свою жизнь Сорган-Шира? А гнева духов не боишься? Вы знаете, что мне Таргутай-Кирилтух угрожал вырвать язык. Однако я пришел сюда, не испугался. Духи открыли мне: тот, кто будет помогать Тэмуджину, обретет покровительство неба.
- Зачем так много говорить?- удивился Тайчу-Кури.- Помочь я всегда готов. Только как поможешь? Подумать надо.
- Будем думать вместе,- сказал Теб-тэнгри.
Было уже очень поздно, когда они закончили разговор. Теб-тэнгри и Сорган-Шира направились к юрте кузнеца Джарчиудая. Тайчу-Кури подождал, когда в ночи стихнут их осторожные шаги, посмотрел в ту сторону, где была юрта деда Каймиш. Там все еще мерцал слабый огонек.

XII

В шестнадцатый день первого летнего месяца на Ононе, как всегда, проводились состязания борцов, стрелков из лука и скачки. А за два дня до праздника меркиты напали на айлы пастухов Даритай-отчигина и Хучара, разграбили юрты, угнали много скота, увели с собой десять молодых парней и около двадцати девушек.
Нукеры Таргутай-Кирилтуха могли перехватить меркитов, отбить людей и скот, но они не сделали этого.
Кузнец Джарчиудай, узнав, как все было, ругался целый день. В плен к меркитам вместе с другими парнями попал его племянник, тоже умелый кузнец.
- Видишь, какие вы нойоны!- говорил Джарчиудай Тэмуджину.- Собаки, когда волк нападает, вместе держатся, глупые овцы и те в кучу сбиваются.
Только вы можете стоять в стороне и даже радоваться, когда с других летят клочья шерсти.
Тэмуджину было не по душе, что Джарчиудай говорит о нойонах вот так, без разбору. Всех свалил в одну кучу и тут же, походя, причислил его к ним. Заспорил и, разгорячившись, даже начал защищать Таргутай-Кирилтуха.
- Откуда тебе знать, почему он не напал на меркитов? А если сил не хватило!
- Молчи!- прикрикнул кузнец.- Осилить меркитов ничего не стоило. Но Таргутай-Кирилтуху это невыгодно. Твой дядя Даритай-отчигин того и гляди уйдет из-под его власти. Что плохо для Даритай-отчигина, то на пользу Таргутай-Кирилтуху. Вот и выходит: одного нойона грабят, другой радуется.
- Не может быть...
Джарчиудай не дал ему говорить, свирепо глянул в лицо, спросил:
- Почему ты здесь? Почему на твоей шее березовая канга? Почему тебя не освободит твой дядя Даритай-отчигин или двоюродный брат Хучар? Или Алтан?
Или Сача-беки? Или Бури-Бухэ? Вон сколько у тебя родичей! А ты тут Надо было не березовую - железную колодку надеть на твою шею, раз ты такой малоумный!
Кузнец притронулся к тому, о чем в последнее время с растущей обидой думал Тэмуджин. Почему его судьба безразлична для близких родичей? Или все они такие, как Таргутай-Кирилтух? Да и кто такой Таргутай-Кирилтух? Тоже человек одной с ним крови, тоже родич, хотя и не такой близкий, как Даритай-отчигин, Хучар, Алтай, Сача-беки и Бури-Бухэ. Неужели родичи не понимают, что, унижая его, Таргутай-Кирилтух унижает весь род? Верно говорят: где поселилась робость, оттуда ушла гордость.
Перед праздником вечером к юрте Джарчиудая подскакал Аучу-багатур, резко осадил коня, нетерпеливым жестом руки подозвал Тэмуджина.
- Рано утром вместе с Тайчу-Кури пойдешь на празднество. Будешь носить дрова, воду, чистить котлы.
- Он будет помогать мне,- сказал Джарчиудай - Слуг у вас и без Тэмуджина хватает.
- Но такой - единственный. Пусть те, кто заносится слишком высоко, посмотрят на него и подумают, какая участь ждет их, если воспротивятся воле Таргутай-Кирилтуха. А ты, кузнец, не суйся, когда тебя не спрашивают.
Что-то больно уж часто свое своенравие выставляешь. Доберусь и до тебя.
- Хотела лисица волком быть. Коня за хвост поймала, да зубы потеряла,- пробурчал кузнец.
Шрам на лбу Аучу-багатура набряк, кожа на скулах натянулась. Но Тэмуджин ничего этого не заметил. Он предвидел, как будут пялить на него глаза любопытные и насмехаться недоброжелатели, стиснул зубы, замотал головой.
- Не буду прислуживать! Это твое дело - ползать у ног Таргутай-Кирилтуха.
Аучу-багатур поднял над головой плеть. Тэмуджин отскочил в сторону, и под удар попал Джарчиудай. Ветхий, сопревший от пота халат на его плече лопнул, но кузнец не сдвинулся с места, он будто окаменел, не мигая смотрел на Аучу-багатура. Тот с бранью умчался. Кузнец плюнул ему вслед, потер оголенное плечо.
- Так награждают нас нойоны за острые копья и звонкие мечи. Джэлмэ, позови Сорган-Шира Поговорить надо...
Сорган-Шира часто захаживал к Джарчиудаю, они подолгу о чем-то говорили наедине В последний раз разговор кончился спором. Сорган-Шира быстро вышел из юрты, испуганно оглядываясь и вытирая пот с лысеющей головы. А Джарчиудай долго после этого бубнил что-то под нос, сердито передергивал косматыми бровями.
Когда пришел Сорган-Шира, кузнец пригласил его в юрту, закрыл за собой полог. Тэмуджин вместе с Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэем остались сидеть у огня.
В курене было шумно: люди готовились к празднику. Из степи подъезжали всадники, тянулись повозки. У белых юрт Таргутай-Кирилтуха горели большие огни, возле них толпились люди. Недалеко от куреня, там, где должны были состояться состязания, тоже горели огни - их разожгли гости из дальних куреней и айлов.
Тэмуджину вспомнился тот праздник, где он участвовал в скачках. Как он радовался тогда красному халату, сшитому матерью, как не терпелось ему помчаться на гнедом по зеленому лугу, каким счастливым он был, оставляя позади наездников.
И там проклятый Таргутай-Кирилтух впервые зло, несправедливо обидел его Если бы не он, угрюмый и безжалостный Таргутай-Кирилтух, его жизнь была бы совсем иной.
- Ты возьмешь меня на праздник?- спросил у Джэлмэ Чаурхан-Субэдэй.
Но и Джэлмэ было не до него Он все время прислушивался к глухим голосам в юрте, ему так хотелось узнать, о чем ведут речь отец и Сорган-Шира, однако разобрать слова было невозможно, а тут еще мешает брат. Полазал ему кулак.
- Вот тебе праздник! Неотвязный, как чесотка.
Джэлмэ встал и ушел от огня.
- А вот я, когда вырасту большим, буду всех маленьких ребят брать на праздник,- с обидой в голосе сказал Чаурхан-Субэдэй.
Тэмуджин, вспомнив своих братишек, обнял мальчика, подумал вдруг, что этот вечер, теплый, с яркими звездами над головой, с огнями в густой темноте, возможно, последний в его жизни. Он не будет прислуживать гостям Таргутай-Кирилтуха. Пусть лучше убьют. Если суждена такая жизнь, к чему
она?
От горестных дум, от жалости к себе хотелось плакать, и он все крепче прижимал к себе худенькое тело Чаурхан-Субэдэя, не хотел, чтобы мальчик видел слезы на его глазах.
Из темноты неслышно подошел Джэлмэ, наклонился к Тэмуджину.
- Они хотят, чтобы ты убежал домой.
Тэмуджин не сразу понял смысл его слов, а поняв, встрепенулся.
- Врешь?
- Пусть злые мангусы вынут и съедят мою печень, если вру! Ты должен бежать, так они говорят.
И все равно Тэмуджин не поверил. Скорей бел-камень сам по себе треснет, чем Джарчиудай станет думать о его побеге. Зачем ему рисковать своей головой? Нет, Джэлмэ что-то напутал.
- А куда он побежит?- спросил у брата Чаурхан-Субэдэй.
- Молчи ты, настырный!- Джэлмэ стукнул его по спине.- Сболтни где-нибудь!
- Тэмуджин, скажи ему, чтобы не дрался. Я не маленький, не сболтну.
- Не дерись, Джэлмэ. А ты, Субэдэй, конечно, не маленький, и ты никому ничего не скажешь. Даже отцу.
Как хотелось бы Тэмуджину, чтобы Джэлмэ ничего не напутал! Он с нетерпением смотрел на двери юрты. В узкую щель пробивалась полоска света, голосов кузнеца и Сорган-Шира не было слышно. Они, видимо, стали говорить совсем тихо.
Наконец Сорган-Шира вышел, настороженно огляделся и исчез в темноте.
Тэмуджин ждал, что Джарчиудай позовет его. Но он позвал Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэя.
- Ложитесь спать.
- А ты? А Тэмуджин?- спросил Джэлмэ.
- Мы пойдем в кузницу. У нас есть работа.
Кузнец правой рукой взял за воротник Джэлмэ, левой Чаурхан-Субэдэя, впихнул их в юрту.
- Высунетесь - побью!- и опустил полог.
В кузнице Джарчиудай молча осмотрел железный запор на колодке, взял клещи, молоток, вырвал штырь. Звякнув запором, колодка упала на землю.
Тэмуджин постоял, растирая шею, сделал шаг и чуть не упал, потеряв равновесие без привычной тяжести на плечах. Сердце стучало гулко, неровно.
Неужели воля?
А Джарчиудай поднял колодку, протянул ее Тэмуджину.
- Возьми. Сейчас ты снова наденешь ее. Утром пойдешь на праздник. Все нукеры будут крепко выпивши. Лучшего случая для побега не дождешься. Когда придет время, ты выдернешь штырь руками. Сорган-Шира приготовит тебе коня и пищи на дорогу.
- Джарчиудай, ты хороший человек. Я этого никогда не забуду!
- Сначала унеси ноги...
- Мне бы только вырваться в степь на коне!- Тэмуджин зажмурился, тряхнул головой, пьянея от одной мысли о воле.
Ночью он почти не спал. Мысли бежали, как горный ручей по камням, он ни на чем не мог сосредоточиться: то видел себя далеко от этих мест, среди родных людей, то вдруг начинал бояться, что побег не удастся, его поймают, будут бить, а может быть, даже лишат жизни. Едва в дымовом отверстии юрты посветлело небо, он поднялся, осмотрел колодку, увидел небольшой скол в том месте, где сидел штырь, замазал его пеплом и землей, чтобы никто не заметил. Проснулся и Джэлмэ. Выскочив из юрты, он знаками позвал Тэмуджина.
- Ты убежишь сегодня. Я знаю.
- Опять подслушивал?
- Угу.- Джэлмэ протянул ему широкий короткий нож.- Возьми, пригодится.
За Тэмуджином пришел Тайчу-Кури, и они отправились к тому месту, где должны быть состязания. Солнце только что взошло, над светлой лентой Онона, над прибрежными тальниками поднимался теплый прозрачный пар, в кустах щелкали и пели птицы. На месте празднества теснились телеги с неразборными юртами, стояли походные шатры, курились дымки под котлами Слуги готовили пищу, нойоны в окружении жен, детей сидели на войлоках, жмурились от яркого солнца, зевали и лениво потягивались.
Прискакал Аучу-багатур, выбрал место для стоянки Таргутай-Кирилтуха, и Тэмуджин вместе со слугами ставил юрты. Потом баурчи нойона заставил его и Тайчу-Кури собирать сухие палки на дрова, чистить котлы, носить из реки воду. Он не давал им никакой передышки. Когда начались состязания, им не удалось посмотреть ни борьбу, ни стрельбу из лука, ни скачки. От грохота барабанов, от криков многоголосой, горластой толпы в ушах Тэмуджина стоял звон. Солнце поднялось высоко и пригревало все сильнее, колодка противно скользила по мокрым от пота плечам; сейчас, когда Тэмуджин знал, что может сбросить ее в любое время, она стала особенно ненавистной. И веселый шум праздника вызывал в нем злобу.
После состязаний у юрт Таргутай-Кирилтуха собрались знатные гости, начался пир. Среди гостей были и родственники Тэмуджина: Даритай-отчигин, Хучар, Сача-беки, Алтан, Бури-Бухэ - все, как и он, потомки прославленного Хабул-багатура, его прадеда, первого хана монголов. Перед ними стояли чаши с вином и огромные деревянные блюда с мясом, а он, потный, в грязной и рваной одежде, с позорной и тяжкой колодкой на шее, словно черный раб, добытый копьем в чужих землях, прислуживает медлительному баурчи Таргутай-Кирилтуха. И ему, и им, и всем гостям понятен смысл происходящего. Отводит глаза Хучар; не сидит на месте, вертится, будто под ним не мягкий войлок, а подстилка из ветвей шиповника, Даритай-отчигин; хмурится коренастый крепыш Сача-беки; покусывает губы красавец Алтан; недовольно сопит силач и забияка Бури-Бухэ. И только всегда насупленный Таргутай-Кирилтух сегодня добродушен и приветлив. Для него Тэмуджин одна из стрел, выпущенных в супротивников. Это стрела, он видит, попала в цель.
Что же, радуйся, Таргутай-Кирилтух! И вы, дорогие родственники, смотрите, как унижают одного из вас, смотрите и помните.
Баурчи снова послал его за дровами. Он взял веревку, огляделся.
Пирующие заметно захмелели, на него уже не обращали внимания. И он подумал, что больше сюда не вернется. Хватит. Будь что будет.
Вместе с ним пошел и Тайчу-Кури.
- Ты не ходи,- сказал он ему.
- Аучу-багатур приказал ни на шаг на отставать от тебя. Замечать всех, кто попробует говорить с тобой.
- И все-таки останься.
Тайчу-Кури вытер потное лицо, посмотрел на солнце.
- До ночи еще далеко.
- О чем ты говоришь?- насторожился Тэмуджин.
- Просто так.- Тайчу-Кури простодушно улыбнулся.
Но Тэмуджин не поверил его простодушию. Он встревожился еще больше.
Если Тайчу-Кури догадался о его замысле, догадаются и другие. Надо бежать, не теряя и мгновения.
В кустах он выдернул из колодки штырь, бросил ее в траву.
- Не надо, Тэмуджин!- забеспокоился Тайчу-Кури.- Рано еще.
- Не твое дело! Твое дело молчать.
- Ладно,- уныло согласился Тайчу-Кури.- Только ты свяжи меня и стукни по голове колодкой.
Тэмуджин захлестнул веревку петлей на его ногах, связал за спиной руки Тайчу-Кури встал на колени, опустил голову.
- Бей.
Он посмотрел на его голову с прямыми жесткими волосами и двумя вихрами на макушке, отвернулся. Не мог он его ударить.
- Стукни, Тэмуджин. Хорошо стукни. Иначе мне смерть.
Пересиливая отвращение к самому себе, Тэмуджин поднял колодку и с силой опустил ее на голову. Тайчу-Кури ткнулся в траву, застонал. Приподнялся.
От его лица отхлынула кровь, на бледном лбу дрожали крупные капли пота. Он попытался улыбнуться.
- Хорошая шишка будет. На память. Беги. Пусть духи-хранители оберегают тебя.
Тэмуджин пошел вниз по реке, в сторону куреня. В Ононе по колено в воде стояли лошади, опустив головы и помахивая хвостами, под кустом, в тени, сидели два нукера. Прячась за тальниками, Тэмуджин стал обходить караульных. Но они его заметили, окликнули. Тэмуджин побежал. Воины бросились за ним, но сразу же отстали. Это его не успокоило. Если они наткнутся на Тайчу-Кури, сразу поймут, кто беглец, и тогда ему несдобровать.
Так, видимо, и получилось. Вскоре он услышал за спиной стук копыт. Судя по всему, за ним гналось множество всадников. Одни мчались следом по кустам, другие - по степи, обходя его справа. Он побежал, не останавливаясь и не прислушиваясь к погоне. Ветви хлестали по лицу, рвали ветхую одежду. И вдруг тальники кончились. Впереди была открытая, чуть всхолмленная местность с низкой, выгоревшей на солнце травой и редкими метелками дэрисуна. Ни убежать, ни спрятаться. Слева плескалась река.
Тэмуджин бросился в воду, намереваясь переплыть на ту сторону, но тут же понял, что не успеет, всадники сейчас будут здесь, закидают его стрелами или пойдут вплавь, догонят, выволокут из воды, как рыбу тайменя.
Он вернулся к берегу. Ноги под водой нащупали корягу. Подсунув под нее ступни, он присел, ухватился за ветку, подтянул ее к лицу. Сейчас, когда над водой было только его запрокинутое лицо, погоня могла пройти мимо.
С шумом, словно ветер-бурелом, промчались по берегу всадники и остановили коней за кустами. Они тоже поняли, что убежать по чистому месту он не мог.
- Должен быть где-то здесь. Ищите. Не найдете - всех запорю!
По голосу Тэмуджин узнал Аучу-багатура.
Нукеры спешились и начали обшаривать кусты. Один из них подошел к тому месту, где прятался Тэмуджин. Из-под его ног в воду сыпались комочки земли, упала и поплыла сухая ветка. Нукер сказал кому-то:
- На ту сторону переплыл. Тут искать нечего.
- Аучу-багатур послал людей и на ту сторону. Никуда не денется. Всем испортил праздник, рыжий волчонок.
- Попадется, ох и всыпем!..
Голоса постепенно отдалились. Наступила тишина. Выше, в омуте, затененном берегом и кустами, всплеснулась рыбина, и круги побежали по воде. На середине реки играли белые солнечные блики, их яркий свет слепил глаза. На той стороне по низкому песчаному берегу ехали всадники. Они останавливались, склоняясь, внимательно осматривали песок,-должно быть, искали его следы.
На этом берегу нукеров не было больше слышно, но он не рискнул вылезать из воды. Когда стемнело, поплыл вниз по течению, прижимаясь к берегу.
Напротив куреня вылез из воды и, где ползком, где на четвереньках, добрался до Сорган-Шира. В его юрте едва теплился огонь. Хозяин был напуган.
- Бери коня и уезжай скорей. Убьют из-за тебя. Тайчу-Кури едва ли жив будет. Как они его били!
Сыновья Сорган-Шира, Чимбай и Чилаун, сидели тут же, рядом с отцом. Они переглянулись. Старший, Чимбай, сказал:
- Нельзя ему сегодня ехать, отец. Везде нукеры. За куренем караулы.
- А здесь поймают, тогда что?- злым шепотом спросил Сорган-Шира.
- Надо сделать так, чтобы не поймали,- сказал Чимбай.
Пока Сорган-Шира спорил с сыновьями, его дочь Хадан принесла Тэмуджину кусок отварного мяса и чашку кислого молока, но он не стал есть, молча слушал спор, проводил ладонями по своему телу, отжимая воду из одежды. Ему хотелось сейчас же уехать отсюда. Но он понимал, что выбраться из куреня незамеченным вряд ли удастся. Пока крался от берега к юрте Сорган-Шира, заметил, что курень гудит так, будто на подступах к нему находится враг.
Хадан поддержала братьев:
- Мы его спрячем в воз с шерстью. Никто не найдет.
- Ладно,- нехотя согласился Сорган-Шира.
Братья и Сорган-Шира свалили воз шерсти, Тэмуджин лег на дно телеги, и они снова сложили шерсть, затянули веревками.
На другой день опять нещадно палило солнце. Тэмуджин задыхался от жары, от запаха шерсти, страшился неизвестности. В полдень кто-то постучал по дну телеги.
- Это я, Чимбай. Они ищут тебя по юртам. Лежи тихо.
Тэмуджин достал из-за пазухи нож - подарок Джэлмэ, стиснул его в руке.
Если найдут, пусть попробуют взять. Но эта мысль не принесла успокоения.
Он себя чувствовал беспомощным птенцом в гнезде, рядом с которым шныряет голодная лисица. Хотелось выскочить и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не ждать...
Возле юрты послышались голоса. Кто-то быстро прошел мимо телеги.
- Тэмуджина ищете?- Это голос Сорган-Шира, он звучит с умильным подобострастием.- Хорошо ищите негодника. Вот здесь посмотрите. И там. Кто его знает, где ему взбредет в голову спрятаться. Говорят, парень больно уж хитрый.
Голоса приблизились к телеге.
- Чья шерсть?
- Моя. А сам я верный слуга высокочтимого Таргутай-Кирилтуха. Значит, и шерсть его.
- Развязывай веревки.
- Хорошо. Я сейчас. Узел затянулся... Фу, жарища какая! Кто может усидеть в шерсти в такую жарищу? Сейчас хорошо сидеть в прохладной юрте и пить кумыс.
- У тебя есть кумыс?
- И кумыс, и архи найдется. Вот проклятый узел. Разрезать веревку жаль.
- Брось. В такую жару, и верно, никто не усидит в шерсти. Пошли в твою юрту.
Тэмуджин понял, что и на этот раз вечное синее небо смилостивилось над ним.
Ночью он выбрался из куреня. Рассвет застал его далеко в степи. Под ним был добрый конь, в седельных сумах запас пищи и бурдюк с кумысом, в руках тугой лук. Теперь его никто не возьмет. Три-четыре дня в пути - и он будет дома.
Свежий ветер пригибал траву. На востоке полыхала кроваво-красная заря.
В степи стояла тишина, какая обычно бывает перед грозой или затяжным ненастьем.

XIII

Булган поставила к постели чашку и вышла из юрты. Тайчу-Кури, стиснув зубы, сдерживая стон, повернулся на бок, хлебнул глоток прохладного, покалывающего в носу кумыса, снова лег на спину. Все тело было в синяках и ссадинах, лицо опухло, глаза заплыли, в голове беспрестанно звенело, и звон давил на виски.
На берегу его, кое-как связанного Тэмуджином, подобрали нукеры и поволокли к Таргутай-Кирилтуху, Тайчу-Кури лежал мешком, словно был без сознания, и покорно ждал решения своей участи.
Таргутай-Кирилтух осмотрел колодку.
- Один ее снять не мог. Кто помог?
- Кузнец Джарчиудай. Я так думаю,- сказал Аучу-багатур.
- Думаю,-ворчливо передразнил его Таргутай-Кирилтух.- Раньше надо было думать. Пошли за кузнецом. А сам ищи Тэмуджина.- Пнул ногой Тайчу-Кури.- Ты, вшивый харачу, как посмел упустить его?
Тайчу-Кури замычал, крепче зажмурил глаза.
- Тэмуджин, кажется, бил его. Видите, какой он...- посочувствовал кто-то Тайчу-Кури.
- Притворяется,- сказал Аучу-багатур.- Они сговорились. Я это давно понял.
- Мы сейчас узнаем, притворяется или нет.
В то же время резкий удар плети ожег спину Тайчу-Кури, из горла само по себе вылетело:
- Ай!
Дернулся всем телом, рванул связанные руки. Нукеры, гости засмеялись. С него сняли веревку, поставили на ноги. Увидев гневное лицо Таргутай-Кирилтуха, он попятился, быстро заговорил:
- Он меня чуть не убил... Шишка на голове... Ой, больно...
- Дайте ему!- приказал Таргутай-Кирилтух.
Нукеры били его плетями, кулаками, пинали. Валяясь на земле и корчась от боли, он орал изо всех сил. Понемногу тело перестало чувствовать, и удары воспринимал как безвредные толчки. А потом и совсем ничего не чувствовал.
Очнулся, когда на берегу уже никого не было. Садилось солнце. Сырой, прохладный воздух тек от реки. Звенели комары. Пролетела стрекоза, сверкнув прозрачными крыльями. Белая трясогузка села у погасшего огня, покачивая длинным тонким хвостиком, побежала по земле, деловито цвикая.
Тайчу-Кури заплакал - от боли, от обиды, от радости, что остался жив, что видит теплую синеву неба.
В сумерках за ним пришла мать. Опираясь на ее плечо, он еле дотащился до юрты. Тело было словно чужое, уже позднее пришла боль. Но он не стонал, не жаловался. Мать и без его стонов вся почернела от горя. Два раза приходил Сорган-Шира. Он был испуган, от страха редкие волосы на лысеющей голове стояли торчком, наклонялся к уху, шептал:
- Молчи. Никому ни слова не говори. Джарчиудая они тоже били. Но он ничего не сказал. Он крепкий, как железо.
- Я тоже крепкий и буду молчать. Ты не бойся.
- Поправляйся. Пусть твоя мать приходит ко мне, я буду давать ей кумыс и хурут.
- Спасибо. А что слышно о Тэмуджине?
- Ничего. Ушел. Его ищут. Будет умным - не найдут: степь велика.
Натерпелись мы из-за него. Но забудем об этом. Выздоравливай. Пей больше кумыса.
Кумыс - напиток добрый. Тайчу-Кури снова потянулся к чашке, выпил ее до дна. В открытую дверь юрты видна была степь. Под жарким солнцем увядала трава, нагретый воздух морщила мелкая рябь, неумолчно скрипели кузнечики.
Он задремал. Сквозь дрему услышал в юрте шаги.
- Ты, мама?
- Нет! Это я.
У постели стояла Каймиш. В ее лице было удивление, испуг.
- Что они с тобой сделали?
- Толстый, да? Когда меня бьют, я всегда толстею. Ты была на празднике?
- Да, мы ходили все трое - дедушка, пес и я.
- И ты видела, как меня били?
- Нет, этого я не видела. Мы ушли домой сразу после состязаний.
- Зря. Надо было посмотреть. Знаешь, как это весело. Когда меня бьют, мне всегда весело.
- Ты всегда такой болтливый?
- Нет, только с тобой.
- Тебе очень больно?- Она осторожно притронулась к огромному синяку над правым глазом.
Он задержал ее руку, приложил ладонь к горячему лбу.
- Сейчас - совсем не больно.
К дверям юрты подошел пес. Тот самый, что рвал ему штаны, Посмотрел на них, протяжно зевнул, лег на землю, положив на передние лапы голову.
- Ты зачем его привела? Штаны мои рвать?
- Да. Он уже давно не рвал. Соскучился.
- А ты?
- А я давно не чинила. Тоже соскучилась.
- Так давай чини. Штаны у меня всегда рваные.
- Нет, я чиню только дома. Сюда пришла по делу. Меня послал дедушка.
Он хочет, чтобы ты научился делать стрелы. Ты ему пришелся по сердцу. Он говорит: ты хороший человек. А только хороший человек может перенять его умение.
- А тебе я пришелся по сердцу?
- Ты красивый. Особенно сейчас.- Она засмеялась.
До чего же ей идет щербинка в верхнем ряду зубов! И почему она когда-то показалась некрасивой? Такой девушки нет во всем курене!
Он попросил ее налить в чашки кумыса и был счастлив, что есть чем угостить такую нежданную и такую желанную гостью. Девушка выпила кумыс, и это обрадовало его еще больше.
- Так что я скажу дедушке?- спросила она.
- Я же тогда сказал: хочу научиться. Буду приходить к вам.
- Нет, не так. Дедушка хочет попросить тебя в помощники.
- Не отпустят. Злые они на меня.
- Скажи, Тайчу-Кури, ты хотел, чтобы Тэмуджин убежал отсюда?
- Хотел, Каймиш.
- И знал, что тебя за это изобьют?
- К этому я привык. У меня от побоев кожа стала толстой, как у быка.
Не веришь? Вот попробуй ущипни ладонь.
- Хитрый какой! Пословица есть: середину ладони и самые острые зубы не укусят.
Так они болтали почти до самого вечера. Потом пришла мать, и девушка сразу застеснялась, собралась идти домой. Тайчу-Кури хотел встать и проводить ее хотя бы до порога юрты, но не смог.
После того как она ушла, Тайчу-Кури опечалился. Ну что за жизнь у него?
Не захочет Таргутай-Кирилтух или Аучу-багатур, и не быть ему человеком, делающим стрелы. А если загонят в дальний айл, не видать ему Каймиш, как тарбагану зимней степи. Тэмуджин даже с колодкой на шее был счастливее, чем он. Тэмуджин рвался на волю, думал о побеге, а ему и бежать некуда, и рваться не к чему: рвись не рвись - ты харачу, и над тобой всегда хозяин.
Отобьешься от одного - попадешь к другому, уйдешь от всех людей - пропадешь. Отставшая от стада овца - добыча волка. Почему небо одним дает все, другим - ничего? Ему не надо ни богатства, ни славы, ни почестей, ему бы юрту, коня, несколько десятков овец и немного воли - больше ничего не нужно. Нет, еще нужно, чтобы рядом была Каймиш. И дедушка ее чтобы тоже был рядом. Вечером все сидели бы у огня, разговаривали и сушили гибкие прямые прутья харганы. Разве это много? Вечное синее небо, духи, творящие добро, помогите мне обрести желанное!

Продолжение